Синдром веселья Плуготаренко

4

Допивала чай Наталья уже одетой. Боялась облить шерстяное платье. Опаздывала. Чай, как назло, не остывал. Стягивала его с блюдца по-деревенски, шумно.

Коротко продребезжал звонок в прихожей. Точно не дотянулись рукой, как надо. И тут же длинно, настойчиво зазвонили.

Знала, знала, кто это, а сердце оборвалось.

Спросила у дермантиновой двери. Вежливо. Как кукушка:

– Кто-там?

За дверью сразу радостно забубнили.

Да-а, правильно, Таня сказала: никакая лестница инвалиду не помеха. Тем более первого этажа.

На площадке лампочка перегорела, в подъезде было темно, и перед раскрывшейся дверью Плуготаренко улыбался во всё лицо. Как бы освещал собою всё. После дня рождения Натальи это был его первый визит к ней. Просто так. Вот, мол, ехал мимо и решил заехать к вам. Две недели держался. Да. Телефона у вас теперь нет. Пришлось так вот. Без предварительного звонка. Извините.

Всё это было написано на его радостном лице. Однако увидев, осознав, что она уже в тёплом платье, что собралась на работу, тут же попятился от двери:

– Простите меня, Наталья Фёдоровна, я подожду вас у подъезда.

И, словно даже не развернувшись, повалился с коляской обратно в темноту.

Дверь квартиры осталась открытой. Наталья торопливо обувалась, надевала пальто. Конечно, помимо приёма незваных гостей, которые могут заявиться когда им заблагорассудится, нужно ведь и на работу ходить. Притом не опаздывая. А так – всё нормально. Всегда рады вас видеть.

Неотвратимо приближался Новый год. Продвигаясь по сонной улице с блеклыми фонарями, приближение его оба остро чувствовали. Всё должно случиться у них с 31-го на 1-ое. Они должны (обязаны) Новый год встретить вместе. Отступать им было просто некуда. Они подошли к той пресловутой последней черте, через которую нужно или сигануть, или рвать от неё обратно. Притом сломя голову.

Как всегда обмирая, Наталья ждала, что вот в следующий момент, вот подходя к этому фонарю, он заговорит об этом. Два дня назад она попыталась прилепиться к Татьяне и Алексею Сергеевичу, чтобы у них встретить Новый год. Но те сразу замахали руками: нет-нет-нет! И не припрашивайся даже. У тебя есть теперь жених, любимый жених, есть квартира, вот и встречай вместе с ним. Давай, действуй! Получалось – на порог даже не пустили, захлопнули перед носом дверь.

Лёгкий мандраж испытывал и Плуготаренко-жених. Между своими фейерверкам делал долгие паузы. Наивно ждал, что Наталья сама пригласит его на Новый год. К себе, на новую квартиру. Но проплывали фонари, приближалось здание почты, а женщина молчала.

Под лампочкой на крыльце дружно плясали, отряхивая с обуви снег, товарки. Посмеивались, смотрели на молодых. Никто и не думах уходить за дверь. Стояли как целая деревня. Послыхалина уже пошлёпывала впереди плоскостопной ножкой. Так ударник, перед тем как всем грянуть, задаёт палочкой на краю барабана ритм. Тук, тук, тук, тук. После чего и должен был последовать дружный хор с крыльца: тили-тили-тесто, жених и невеста!

Наталья маялась. Опять между двух огней. Плуготаренкой и приготовившмся хором на крыльце. И Вахрушева как назло не шла.

– Юрий Иванович!.. Я согласна! – чуть ли не прокричала.

– На что согласны? – испугался инвалид.

– Встречать Новый год с вами. У меня.

Возникла у крыльца Вахрушева. Тёмная гневная Вахрушева:

– Это что ещё опять такое здесь?!

Все полезли в дверь как бараны. И тучная Наталья за всеми.

Не в силах совладать с собой, инвалид подлетел к женщине в мутоновой шубке и с пышной шапкой на голове. Хватал её руку. То ли хотел поцеловать, то ли поздравить с таким дружным коллективом:

– Спасибо, вам, спасибо!

Вахрушева пятилась к крыльцу, ничего не могла понять – инвалид уже фотографировал её! Невесть откуда взявшимся фотоаппаратом! Кто он такой? Фотокорреспондент? Из газеты? А Плуг выхватывал её через видоискатель и нажимал затвор. Быстро выхватывал и нажимал. И так, и эдак. Стремительная фотосессия – женщина смотрит из шапки как испуганный басмач – её глаза – большие чёрные смородинные – мутоновая бочкообразная шубка на ней – её нога в длинном зимнем сапоге, точно нога удирающего мушкетёра или задняя нога вскинувшейся на дыбы коня.

– Кто он такой, чёрт побери?! – спрашивала у выскочившей обратно Послыхалиной. Как будто только что мгновенно раздетая инвалидом и так же мгновенно одетая им.

А инвалид уже мчался прочь, уже размахивал руками, уже пропадал. Летела мимо оспа утренних окон, летели зимние, вконец перепутавшиеся деревья. Летели светофоры на перекрёстках, как люльки с плачущими младенцами.

Только вкатив по пандусу на крыльцо горсовета – пришёл в себя. Словно разом сдёрнул вся темень зимнего утра, погасил фонари, явил белизна и мороз.

Сдёрнув шапку, глубоко дышал, вскидывая голову к дымному солнцу. Идущие в горсовет принимали инвалида с обнажённой головой за нищего. Некоторые удивлялись (надо же!). Другие хмурились (совсем обнаглели! крыльцо горсовета в паперть превратили.). А одна даже попыталась сунуть в шапку деньги. Длинной рукой инвалид отстранял мешающие обзору деньги. И снова жмурился на солнце.

Вера Николаевна заспотыкалась, увидев сына на крыльце возле дверей, Опять что-то случилось. Недаром умчался ни свет ни заря.

Выслушав сына, не поверила. Да не может такого быть!

– Да, – важно сказал сын, – пригласила. На Новый год. При свидетелях.

И уж чтобы совсем поверили – рассказал о сцене возле почты.

Вера Николаевна нахмурилась. Однако – приглашение. Если для него понадобились свидетели. Всё почтовое отделение. С начальницей во главе. И это называется у него «пригласила». Даже не понимает, глупый, что оравой припёрли бабёнку к стенке. «Пригласила». «При свидетелях».

Сын умчался.

Прошла в свой Архив, села за стол и подперлась кулаком. Даже не раздевшись.

Что-то приносили ей, что-то забирали со стола, о чём-то спрашивали. Возник один раз Миша Зимин и тоже растаял.

Первое время после разговора с психиатром Колобовым (моргающей совой) Вера Николаевна хотела даже приветить как-то Ивашову. Сблизиться, что ли, с ней. Поговорить. Однажды, когда та должна была принести пособие, не пошла с утра на работу. Нажарила котлет из свежего мяса, сварила макароны, дождалась её и сразу пригласила за стол. Позавтракать с ними. Да какой позавтракать – пообедать! Время-то двенадцатый час! Но толстуха отказалась сразу, выдала пенсию и ушла. Ну, не голодна, кума, коль сало не ешь, – сказала про себя Вера Николаевна. Однако на душе стало тягостно, нехорошо. И сын сидел, не поднимал глаз.

– Не любит она его! Не любит! – кричала она вечером у Зиминых. – Ведь квартира ей нужна наша, квартира. Как ему глаза открыть? Как отвадить от неё? Ведь она с евреем даже своим не порвала! Переписывается до сих пор! Выжидает! Мне Баннова сказала!

Супруги как могли успокаивали, советовали махнуть рукой, отойти в сторону. Пусть они там – сами.

Молчали, забыв про чай. Терем на стене, проглотив кукушку, опять мерно вышагивал. Миша заговорил:

– Юра ведь не в тебя пошёл, Вера, – в Ивана. Тот такой же мечтатель был. Ты уж извини. Так что чего уж теперь – порода. Смирись.

Супруги с жалостью смотрели на свою расстроенную подругу, которая, даже толком не причесала свои дикие волосы. Сидела сейчас будто с разорённым птичьим гнездом на голове.

5

Второе письмо от Готлифа Ивашова сама цапнула в почтовой голубятне. В самом конце рабочего дня. Посаженная на сортировку. Как кошка, разом придавила, оглядываясь. Но дорогие товарки уже приготовились, уже все одетые, готовые после звонка рвануть. От устремлённых глаз невыносимая секундная стрелка в часах на стене, казалось, ещё больше вязла

Ударил, наконец, звонок. Все ринулись из-за столов. Наталья тоже вскочила, быстро оделась, вымелась из почты. Остался в зале на стуле всё тот же Михеич со ждущей чекушкой в кармане да трудолюбивая Шорникова, которая не торопясь собирала бумаги и всё что-то додавливала в калькуляторе.

Не выходила из своего кабинета и полководец Вахрушева. Ждала Семёна Семёновича. Когда он прибежит, наденет ей сапоги. А потом мутонувую шубку. И поведёт домой. Чтобы шубку не содрали. Как было уже с другой шубкой (не мутоновой) прошлой зимой. Тоже в декабре. Куда пропал мерзавец? Неужели опять лакает в пивной на площади?..

Дома Наталья суеверно оттягивала время, не вскрывала конверт, ходила вокруг него, высвеченного на столе лампой, потирала руки.

Включила даже телевизор, про письмо на столе вроде бы «забыв». Большим еврейским приветом от Миши печально говорил в Культуре довольно известный писатель. Похожий на живописца Сальвадора Дали. Только очень печального Сальвадора Дали. У которого испанские дружинники обкорнали его тараканьи усы. О чём говорил печальный Сальвадор, не понимала совсем, но продолжала тянуть время, не поворачивалась к письму.

Наконец сказала себе: достаточно, паузу выдержала. Села к столу, под лампу.

С недоумением прочитала первые строки: «Пишущий человек всегда беззащитен. Любой редактор может бросить в него камень. Да что редактор – любой профан, чуть научившись читать, может наморщить лицо и сказать о произведении – ерунда. Пишущий человек – это покойник, лежащий в открытом гробу. Он раскрыт перед всем миром. Он ответить не может. Он беззащитен».

Ага. Это эпиграф Мишин. И точно, дальше шло разъяснение: «Простите, Наталья Фёдоровна, это опять эпиграф к моему письму. А теперь читайте, пожалуйста, всё мое письмо к Вам:

«Здравствуйте, дорогая Наталья Фёдоровна!

Месяц назад я послал Вам письмишко, но ответа от Вас почему-то нет до сих пор. Я уже всякое подумал: Вы замужем, боитесь огорчить мужа, Вы просто не хотите отвечать, Вы (тьфу-тьфу!) заболели. Развейте мою тревогу, Наталья Фёдоровна, – напишите мне, пожалуйста». Дальше Михаил Янович коротко пересказал содержание первого своего письма. И с новой строки продолжил: «Как видите, Наталья Фёдоровна, жизнь моя теперешняя без Вас совсем безрадостная. На работе меня стали гнобить. Получаю всё время выговоры. То не так, это не так. (Стервозка одна особенно старается, по фамилии Зяблова, нашёптывает начальнику, шпионит за мной в парке, когда я прихожу туда и пишу на скамейке. Прямо некуда от неё скрыться!) К моим болям в колене добавилась и боль в шее. Иногда вступит так, что не могу голову повернуть. Хожу как загипсованный. Спросят о чём-нибудь – поворачиваюсь всем корпусом: а? что вы сказали? Прямо глухой старик. Большое неудобство. И телеграммы эти ещё! Всё время приношу людям смерть. А это очень нехорошо. Это всё отражается и на тебе самом, разносчике телеграмм. Чего я только не насмотрелся! Всё время мотаюсь между жизнью и смертью. То радость на лицах, когда готовы тебя расцеловать, то мгновенные неудержимые слёзы. Или того хуже – душераздирающий крик, который сдирает с тебя кожу. И всё гадина Зяблова!.. Впрочем, тут Вы о многом просто не знаете и многое не поймёте, поэтому не буду больше об этом.

Небезызвестную Вам Молотовник Аделаиду вижу почти каждый день. Через парк, видите ли, она ходит на работу. Но это уже не опасно. Потому что маскируюсь. Сижу в шапке величиной с ведро, лица почти не видать, с красными носом, хихикаю. Трудно, знаете ли, распознать в парковой снежной бабе бывшего своего жениха. Простите меня за этот мой горький юмор. Но мне очень тяжело, Наталья Фёдоровна. Постоянно думаю о Вас. И жизнь моя без Вас теперь безрадостна и опасна. Я – одинокий альбатрос, висящий над бушующим морем. Так и хочется мне крикнуть с высоты: «Наталья Фёдоровна, где вы? Откликнитесь!»

Простите меня. На этом заканчиваю.

С наступающим Вас Новым годом!

Любящий Вас Готлиф (Миша)»

Значит, письма мои он не получил. Наталья застыла с двумя листками, исписанными мелким почерком. В сознание проступил телевизор. К обкорнатому Сальвадору Дали добавилась известный литературный критик. Законодательница литературы. Критик, как где-то прочитала Наталья, без чувства юмора. Женщина с чёлкой и носом сапожком, похожая на русского пажа. Смотрела на склонённого Сальвадора, что-то говорила ему. Как выговаривала. Печальный Сальвадор взял руки в замок и ещё ниже склонил голову.

Значит, письма вынула из почтового ящика мама. Наталья всё смотрела на склонённого писателя и на серьёзную критикессу, похожую на русского пажа.

Забыв про ужин, ходила по квартире, делала что-то. Открывала кладовку. Подставив табуретку, полезла на антресоль, что-то доставала оттуда.

Зачем-то взялась стирать. Вцепившись в край ванны, сидела и покачивалась. «Малютка» Алексея Сергеевича рядом тряслась, ревела, выносила мозги.

Утром на главпочте купила конверт и листок бумаги. Отошла к большому столу с людьми, дождалась места, села и в единый дух написала: «Михаил Янович, дорогой! Я выхожу замуж. Прошу Вас, послушайте свою маму и больше не пишите мне. Желаю Вам счастья с другой женщиной. Наталья».

Быстро лизнула по клею и придавила конверт к столу.

В окошке для заказных писем и бандеролей ей сказали, что она забыла написать обратный адрес.

Постояла. Написала внизу конверта адрес Тани. Фамилию свою: Ивашова.

– Уведомление нужно?

– Нет.

По улице шла, ничего не видя от слёз.

– Куда прёшь, дура! Глаза разуй!..

6

В кабинете Прокова все столпились вокруг только что распакованного компьютера. Компьютер на столе смахивал на башку дауна. Вздутую, таинственную.

В кабинет уже входил на ручных костылях срочно вызванный из дому одноногий Кобрин. Скинул кому-то на руки шубейку, потом шапку, подкондыбал к столу, уселся и сразу начал командовать. Инвалиды заползали с проводами вокруг стола. «Да не туда, не туда суёте! – сердился Кобрин. – В тройник включайте штепселя! В тройник! Чайники!»

Наконец экран высветился. Кобрин начал работать. Был сосредоточен. Выскакивали и исчезали какие-то схемы, другие наслаивались одна на другую. От щелчков мыши, словно от бичей, наглядно бежали поперёк экрана загрузки. Инвалиды нависли над Кобрины, смотрели во все глаза.

Кобрин щёлкал, лихо ударял. Мясистый нос его постоянно шмыгал. Точно помогал Кобрину запросто шарить мышью. Громышев и Проков смотрели на мастера с гордостью – Кобрин первый из инвалидов освоил компьютер, серьёзно учился где-то, стал даже программистом на престижной фирме… Вдруг переглянулись, одновременно озарённые одной мыслью: да ведь каждый инвалид может вот так запросто шмыгать и шарить. Каждый! Были бы у него целыми руки и голова. Это же неиссякаемая работа для всех! А мы всё с картонажками да гаражами.

Когда объявили о своём открытии Кобрину, тот сразу остудил их. Сказал, что не каждый. Нужны способности, время и упорство. Тыкать в клавиши и лазить по интернету действительно сможет каждый. Работать профессионально с компьютером, зарабатывать им на жизнь – нет.

Подозвал их, несколько разочарованных, поближе, начал объяснять элементарное: что, куда, чем и как. Первым уселся к компьютеру Громышев.

На другой день он смело, двойным щелчком, открыл файл с надписью «Бухгалтерия». (Несколько необходимых Обществу файлов Кобрин установил.) Толстыми пальцами начал медленно печатать. Делал ошибки, тут же исправлял. Проков ходил, диктовал с листов.

– Как сохранить, Коля? Что-то я забыл.

Проков подошёл, ткнул какую-то клавишу. Всё улетело с экрана.

– Что же ты наделал, идиот?

В общем, дело пошло…

Проков шёл домой. Возле ЦУМа скидывали с бортового грузовика новогодние ёлки. Опутанные мочалом, плоские, ёлки напоминали похоронные венки. В очереди Проков хмурился, толкаемый набежавшими женщинами. Один как перст среди них.

Рассчитавшись, отошёл с плоской ёлкой, маракуя, как её половчее нести: под мышкой или на весу? И – рот раскрыл.

Из кафе на цумовской площади выходила Валентина с каким-то мужчиной в распахнутом кожаном пальто с ремнями. Мужчина взял её под руку и начал что-то мурлыкать на ухо. Валентина в песцовой шапке и таким же воротом смеялась, похлопывая его руку своей. Дескать, полно, полно! Прямо девочка, пташка, вырвавшаяся на свободу! Проков не верил глазам своим.

Мужчина поцеловал женщину в губы и пошёл, утаскивая ремни. Женщина тоже повернулась и пошла, поматывая дамской сумкой. Со стороны – школьница идёт, играет портфельчиком. Чёрт побери-и. Проков уж то̀чно не знал своей жены. Проков с ёлкой покрался следом.

Дома он сидел на диване, прижав к себе Женьку и Пальму. Верную свою семейку. Которая не продаст. Нет. На жену смотрел даже как-то радостно.

Валентина спокойно собирала на стол. Потом спокойно наливала в две тарелки. Мужу и сыну. Пальму она уже покормила. Себе тарелку не поставила. Сказала, что пообедала в больничном буфете. Ага, «в больничном», значит, – как автомат кидал в рот ложки со щами Проков. Валентина спокойно налила себе чаю. Ага. Уже похмелье наступило. Жажда. После кафе. Чаем теперь надо опохмеляться. Проков, дескать, за солью, потянулся через стол, приблизился к жене. Спиртным от жены не пахло. С солонкой брякнулся на место.

Недавно на гулянке у Громышевых его несказанно удивило поведение Валентины за столом. Когда все уже хорошо поддали, она, казавшаяся трезвой, просто весёлой, вдруг начала рассказывать неприличный анекдот. Со всеми скабрёзностями. С матом. Говорила спокойно, с полуулыбкой. Как говорят опытные, записные анекдотчики, привыкшие к вниманию и хохоту слушающих. Он просто не узнавал жены! Он никогда не слышал от неё ни одного анекдота! Никакого!

Тогда, не успев осмыслить всё (увиденное и услышанное), Проков вырубился. Как всегда с ним бывало на гулянках. И что уж сам творил потом – не помнил. Очнулся только на своём диване уткнувшимся в сальную обивку его…

Вечером наряжали ёлку. Женька и Валентина вешали игрушки. Проков ползал, укутывал крестовину ватой. Уже в колпачке со звёздами. Заранее для репетиции нацепленном ему Женькой.

Вдруг спросил у жены, выглянув из-под ёлки. Эдаким ехиднейшим снеговичком:

– С кем это ты была возле ЦУМа?

– Когда?

– Сегодня. Перед обедом.

– Ах, вон оно что! – фальшиво рассмеялась жена. – А я смотрю, что это он таращится на меня целый день…

– Ты не ответила! – ждал на карачках снеговик в колпачке.

– Да это же Лёша Лопатин! – всё фальшиво смеялась жена.

– Ах «Лёша»…

– Да, Лёша! Мой однокурсник! Мой друг!..

Ну а дальше пошёл торопливый рассказ о друге Лёше. Однокурснике по медучилищу. Он вернулся с семьёй обратно в Город. Он уже работает фельдшером на «скорой». Ясно?

– Неужели ревнуешь? – уже приклонялись к Прокову, громко спрашивали у него. Как у охлороформленного.

Проков встал, наконец, с колен, снял Женькин колпак. С вешалки сдёрнул бушлат и шапку, хлопнул дверью.

Поламывая руки, Валентина заходила возле стола.

Под шумок Женька и Пальма стырили по конфете. С ёлки сдёрнули. Женька жевал шоколадную, Пальма носила длинный круглый леденец в обёртке. Будто необрезанную сигару. Подошла к хозяйке, чтобы та «обрезала». Хозяйка отобрала сигару. Нашлёпала как ребёнка.

Проков быстро шёл по морозной ночной Южной неизвестно куда. Никак не мог понять, больно ему или нет.

Ночью зачем-то упорно пытался вспомнить, когда у них с женой было последний раз. Сколько прошло? Месяц? Два?

Чтобы выяснить, как вор, покрался в спальню. В темноте его встретили жаркие женские руки. А дальше была лава, поглотившая его. Из которой он выскочил чудом, задыхаясь. И почему-то опять покрался к себе в комнату, на диван. Это было невероятно! Это ему приснилось! Жены он своей – точно не знал!

Утром всё, вроде бы, оставалось прежним. Семейным. Валентина, Женька, Пальма. Скандал вчера не разразился. Непонятно как, грозовые тучи быстро протащило мимо. Без последствий. Ни дождя тебе, ни града по башке.

– Галстук сегодня надень. Который я тебе купила. Ходишь всегда как апока, – уже звучала ворчливая осмелевшая забота жены; жена гладила в углу на гладильной доске его рубашку.

Кто такой «апока» Проков не знал. Спокойно ел. Однако следует ждать продолжения про «апоку».

– И вообще, когда пальто нормальное тебе купим? (Не апоку, понятное дело.) Когда перестанешь ходить в драном своём бушлате? Ведь стыдно с тобой по улице пойти. Идёшь рядом ремок ремком! (Целых два народных вечных от Валентины – «апока» и «ремок ремком». Сразу!)

Проков посмотрел на вешалку. На свой полевой верный афганский бушлат.

– А ты не ходи. Лучше – с Лёшей. Который в кожане и с ремнями до земли. – И Проков словно опять выглянул из-под ёлки. Правда, сегодня без колпачка на голове: – А, дорогая?

Скандал ещё мог вспыхнуть, начаться. Положение спас зазвонивший телефон. Валентина кинулась, схватила трубку.

– Да-да, Юра!

Прокова раздражала её манера говорить со знакомыми по телефону. Деланно заинтересованно, участливо. Она постоянно называла собеседника по имени. Точно чтобы тот его не забыл. Вот и сейчас: «Ты ещё клеишь коробки, Юра? И сколько выколачиваешь, Юра? А не тяжело тебе, Юра?» Таким частым повторением имени она словно стремилась заговорить слушающему зубу, втиралась в доверие. Хотела навек расположить к себе. С Проковым так она никогда не говорила. Проков смотрел на улыбчивую, сладкую рожицу с телефонной трубкой: Э-э, прохиндейка. Вырвал трубку. Скандал был опять забыт:

– Да, Юра!

И к своему удивлению тоже начал «Юра-Юра». Невольно заразившись от прохиндейки:

– Хорошо, Юра. Я тебя понял, Юра. Да-да, Юра…

Валентина быстро убирала со стола, чтобы поскорее смотаться на работу. Вчера всё обошлось, сегодня – неизвестно.

С ёлки Женька и Пальма по-тихому сдёргивали конфеты…

Вечером после работы Проков сидел на крыльце, курил. Смотрел на низкий, пришедший во двор закат. Идти в дом не хотелось.

Соседский кот-бандит шёл по верху зачерневшего забора как йог по вспыхивающим углям. Исчез. Сверзился или просто спрыгнул в свой двор.

Проков поднялся, толкнул внутрь дверь.

Глава десятая