Мужчины – о себе

То, что мужчины вынуждены сражаться с такими мыслями, связано с контекстом той культуры, в которой мы живем. Мы больше не принадлежим к племенам и кланам, в которых некогда передавался от поколения к поколению строго установленный ритуал инициации. В таком обществе все мужчины деревни подвергали мальчика обряду, включавшему в себя наставление, торжественную церемонию, обрезание и суровые (иногда мучительные) испытания. Когда посвящение заканчивалось, мальчик знал, кем он становится: мужчиной. Кто сказал это? Отнюдь не женщины, но другие мужчины! Это сказали мужчины. И все остальные, включая женщин, признали их суждение. Причисленный отныне к мужчинам, он начинал вести себя и думать, как мужчина.

В своей книге «Железный Джон» («Iron John») Роберт Блай описывает обряд для мальчишек местечка Кикую в Африке. В соответствующем возрасте мать отводит мальчика к месту инициации, установленному мужчинами деревни. Там он три дня постится.

В ночь посвящения его приводят к костру, около которого сидят старейшины:

«Его мучают голод и жажда, он встревожен и испуган. Один из старейшин достает нож, вскрывает себе вену на руке и дает каплям крови стечь в пустую тыкву или чашу. Чаша передается по кругу, и каждый старейшина режет себе руку тем же самым ножом и добавляет в чашу свою кровь. Когда чаша доходит до посвящаемого юноши, ему предлагается подкрепить свои силы этим питьем».

Блай далее поясняет значение происходящего:

«Благодаря этому обряду мальчик многое узнает. Он узнает, что пищу может получить не только от своей матери, но и от мужчин. И он узнает, что нож можно использовать для многих целей, а не только, чтобы кого-то резать. И могут ли у него теперь возникнуть сомнения, что он принят мужчинами в свой круг?»

Читая книгу Блая, я отметил, что, согласно такому ритуалу, мы получаем молоко от матери, но кровь – от отца и его друзей. Нам, мужчинам, совершенно необходимо и то, и другое. Молоко дает питательные вещества и силу. Кровь дает храбрость и связь с отцом и с предками.

Оставшимся в деревне девочкам не нужны такие обряды. Они знают, что приняты в круг женщин. В отличие от мальчиков, которых ждет момент расставания с матерью, девочки могут остаться. Более того, при половом созревании, когда их тела каждые двадцать восемь дней напоминают им об их способности рожать детей, их женственность постоянно подтверждается. Факты говорят сами за себя. Девочка стала женщиной; об этом говорит ее тело, и женщины лишь поддакивают. Но мальчик становится мужчиной, только когда мужчины скажут это.

Не так в нашем мире. Изрядное число авторов указывало на отсутствие подобных обрядов в западной культуре. За исключением определенного обряда у евреев, практически не существует универсального определения того рубежа, перейдя который, мальчик знал бы, что стал мужчиной. То, что племя предоставляло через обряд инициации, в наше время мальчик должен заслужить постепенно и подтверждать вновь и вновь. И ему предстоит утверждаться, главным образом, самостоятельно или вместе с группой сверстников. Поскольку не существует официально признанного совета или суда, который объявлял бы, что процесс завершен, для многих мужчин такое самоутверждение продолжается всю жизнь.

Несмотря на все (на мой взгляд, сомнительные) усилия, предпринимаемые в наше время для того, чтобы обучать и воспитывать мальчиков и девочек без учета половых различий, факт остается фактом, что из своего культурного окружения они получают сигналы, формирующие их представление о своей половой принадлежности. Главное разграничение здесь связано с эмоциями и взаимоотношениями.

Психолог Элвин Барафф пишет в «Мужском разговоре» («Men Talk»):

«Девочек учат ценить и понимать свои чувства. И наоборот, мальчиков учат, даже заставляют скрывать и подавлять свои эмоции. Вряд ли можно найти сегодня в Америке мужчину, который вырос бы, не слыша такие увещевания, как „Большие мальчики не плачут!“ и „Будь мужчиной!“ Для маленького мальчика из этих наставлений и состоит реальность».

То, о чем говорит Барафф, с течением времени закрепляется. Мальчик учится не раскрывать и не выражать свои чувства. Он обнаруживает, что от него ждут действий с позиций силы и превосходства, даже если это одна видимость. Его приучают искать своего самоопределения в состязаниях и победах. В итоге он с запозданием начинает различать себя в мужской среде, поддерживает дружеские отношения только тогда, когда это чтото дает. Он живет в мире хвастовства, подначек, испытаний силы и побед. Так формируется мужчина, определяемый как охотник и боец. Единственной альтернативой этому является жизнь интроверта, уход в себя.

Вот что еще пишет Элвин Барафф:

«Итог таков, что мужчина в нашем обществе вырастает, чувствуя себя внутренне одиноким. Он научился быть независимым, полагаться только на себя и считает эти установки высшими своими ценностями. Он стремится владеть ситуацией. Он не может даже вообразить, что ему может понадобиться обратиться за помощью, и редко рассматривает это как вариант своих действий».

На моей книжной полке стоит маленькая книга «Непонятый мужчина» («The Misunderstood Man»), последняя из написанных человеком, который был моим другом, покойным Уолтером Тробишем. Его жена Ингрид, закончившая рукопись, написала к ней предисловие. Первое же предложение из ее вступления к книге захватило меня:

«„Мужчина страдает, но женщина [!] этого не знает“. Однажды я видела эти слова, написанные на маленьком автобусе в Аккре, столице Ганы. Возможно, это суть того, что Уолтер хотел сказать в своей книге» (курсив мой. – Г. М.).

Мысль, к которой привлекает внимание читателей Ингрид Тробиш, глубока. Каждому из полов присущи свои особые страдания. Женщины рыдают оттого, что не могут полностью реализовать свой потенциал в обществе, где основные позиции заняты мужчинами. Мужчины стремятся найти свое истинное «я» и раскрыть себя в этом «я». Без этого они зачастую обречены мучиться, пытаясь так или иначе обрести мужественность или хоть как-то приблизиться к тому, чем они ее считают.

Именно поэтому мужчины больше заботятся об имидже мужественности, чем о сущности ее. Искушение выбрать кого-то, кто выглядит олицетворением мужественности, и во всем копировать его, бывает непреодолимым. Ковбой, спортсмен, ночной мотоциклист, воин, культурист, преуспевающий менеджер, любовник, рейнджер, спасающий людей герой – все они и многие другие представляют собой набор масок, из которых мы выбираем подходящую для создания необходимого эффекта.

Одним из величайших приключенческих произведений в мировой литературе является история о юном еврейском пастухе Давиде. В ней предусмотрены практически все элементы, способные взволновать мужчину в его стремлении обрести подлинную мужественность.

Она начинается с констатации факта, что Давид в своей семье был самым юным и самым невзрачным. Постоянно видны намеки на то, что старшие братья относились к нему с пренебрежением, да и отец не считал его особенно выдающимся.

Его братья отправились на войну под предводительством Саула, царя Израиля. На поле битвы они, как и все их соотечественники, столкнулись с суровым испытанием своей мужественности и не выдержали его.

В стане их врагов филистимлян был могучий воин по имени Голиаф. Он отличался не только огромным ростом (говорят, что он был выше девяти футов), но и язвительностью в речах. Он ухитрился привести в действие практически все рычаги, пробуждающие воинственные инстинкты в любом мужчине.

В тяжелых доспехах и с полным вооружением Голиаф прошествовал на территорию ничейной земли между двумя армиями и выкрикнул:

«Зачем вышли вы воевать? Не Филистимлянин ли я, а вы рабы Сауловы? Выберите у себя человека, и пусть сойдет ко мне. Если он может сразиться со мною и убьет меня, то мы будем вашими рабами; если же я одолею его и убью его, то вы будете нашими рабами, и будете служить нам… Сегодня я посрамлю полки Израильские; дайте мне человека, и мы сразимся вдвоем» (1 Цар. 17:8–10).

Так Клинт Иствуд говаривал: «Давай, выходи, кто там сегодня». Но для мужчин Израиля это также была возможность самоутвердиться и спасти свой народ. Для всех верных сынов отечества настало время поспешить на выручку своему народу. Однако «…услышали Саул и все Израильтяне эти слова Филистимлянина, и очень испугались и ужаснулись» (1 Цар. 17:11).

Так продолжалось сорок дней. Утром и вечером великан Голиаф вызывал мужей Израильских, но ни один из них не сдвинулся с места.

И вот на сцене появляется юный Давид, которого отец послал отнести еду и припасы братьям. Он пришел как раз в тот момент, когда Голиаф выступал со своей ежедневной похвальбой. «И все Израильтяне, – говорит священнописатель, – увидев этого человека, убегали от него, и весьма боялись» (1 Цар. 17:24). Давиду оставалось только недоумевать, что же это за воины. Первое впечатление о них было далеко не лучшим.

«И говорили Израильтяне: видите этого выступающего человека? Он выступает, чтобы поносить Израиля. Если бы кто убил его, одарил бы того царь великим богатством, и дочь свою выдал бы за него, и дом отца его сделал бы свободным в Израиле» (1 Цар. 17:25).

Легко себе представить, как должны были подействовать на юношу подобные перспективы. Ведь эти награды представляют собой все то, чего можно пожелать, чтобы утвердить себя в качестве настоящего мужчины. Стоит только победить в поединке, и наградам не будет числа: богатство, царская дочь, привилегии для семьи и всеобщий почет.

Но Давид не такой человек. Им движет не стремление к наградам. Конечно, он не отказался бы от богатства, царской дочери и привилегий для своей семьи. Просто не это было определяющим, и не это побудило его действовать.

Нет, то, что двигало Давидом, связано с иными представлениями о мужественности. Было что-то в сердце, в душе, что призывало его прославить своего Творца.

«Раб твой пас овец у отца своего, и когда, бывало, приходил лев или медведь и уносил овцу из стада, то я гнался за ним, и нападал на него, и отнимал из пасти его; а если он бросался на меня, то я брал его за космы, и поражал его, и умерщвлял его. И льва и медведя убивал раб твой, и с этим Филистимлянином необрезанным будет то же, что с ними, потому что так поносит воинство Бога живого… Господь, Который избавлял меня от льва и медведя, избавит меня и от руки этого Филистимлянина» (1 Цар. 17:34–37).

Вскоре, рассказывает нам священнописатель, Давид вышел на ничейную землю, без доспехов и оружия, не считая пращи и пяти камней.

Там его ждал Голиаф, который начал браниться: «Что ты идешь на меня с палкою? разве я собака?.. Подойди ко мне, и я отдам тело твое птицам небесным и зверям полевым» (1 Цар. 17:43, 44). Очевидно, в те дни было принято так выражаться.

Давид отвечал:

«Ты идешь против меня с мечем и копьем и щитом, а я иду против тебя во имя Господа Саваофа, Бога воинств Израильских, которые ты поносил. Ныне предаст тебя Господь в руку мою, и я убью тебя, и сниму с тебя голову твою, и отдам трупы войска Филистимского птицам небесным и зверям земным, и узнает вся земля, что есть Бог в Израиле. И узнает весь этот сонм, что не мечем и копьем спасает Господь, ибо это война Господа, и Он предаст вас в руки наши» (1 Цар. 17:45–47).

Через несколько мгновений Голиаф был убит, а его соотечественники обратились в бегство. Когда я, еще мальчиком, смотрел эту историю на диапроекторе (это видео 1940-х годов), я трепетал. Я знал тогда, что Давид – тот мужчина, каким я хотел бы стать.

Но привлекал меня в основном мужественный имидж. Мне импонировали сила, храбрость, ловкость, всеобщий восторг и благоволение царя, благодарность отца и реабилитация перед недалекими братьями. Это был путь мужчины.

Повзрослев, я нашел в этой истории нечто лучшее для своих мыслей «про себя» – сущность мужественности. Давид был мужчиной не в силу того, что он сделал и что получил в качестве прямого и дополнительного вознаграждения. Он был мужчиной, прежде чем вообще пошел в бой.

Видимо, еще мальчиком-пастухом, вдали от отца и братьев, оставаясь в полях наедине с овцами и рыскающими вокруг дикими зверьми, Давид выработал в себе этот дух мужественности, общаясь со своим Творцом. Там не было никого, на кого можно было производить впечатление имиджем охотника, любовника или воина. Давид просто делал свое дело, соблюдал завет, служил своему отцу и Богу своего отца. И в этом была вся суть. Мальчик превратился в мужчину. Позднее псалмопевец скажет:

«И избрал Давида, раба Своего, и взял его от дворов овчих, и от доящих привел его пасти народ Свой, Иакова, и наследие Свое, Израиля. И он пас их в чистоте сердца своего, и руками мудрыми водил их» (Пс. 77:70–72).

Небезынтересно отметить, что Давид – хороший охотник. И он завоевал любовь женщин. И он – могучий воин. Но не это делает его мужчиной, и не этим он предпочитает (в свои лучшие моменты) хвалиться как мужчина. Его уверенность в себе – не внешняя; она внутренняя. Это состояние его души, когда он вверяет свою жизнь Богу Израиля и Его замыслу.

Это было время, когда мужчина вроде меня легко мог бы устрашиться тяжких испытаний для своей мужественности. Но не Давид! Он тверд. Словно бы Бог вскрыл вену на Своей руке и приобщил Давида к божественной мужественности. И это Он делает для каждого, кто стремится стать настоящим мужчиной.

Глава 2

Тайны близости

В каталоге мужских мыслей «про себя» не многие темы занимают больше места, чем мысли, которые выстраивают цепочку вопросов такого рода: кого я знаю по-настоящему? хорошо ли я их знаю? кто меня знает по-настоящему? что во мне (раз уж я об этом задумался) есть такого, что стоит знать? и если бы кто-нибудь удосужился узнать меня (имею в виду, какой я на самом деле), можно ли надеяться, что эти люди захотели бы видеть меня своим другом, отцом, мужем?

Это только пример. За этими вопросами стоят десятки других. Все они – сумбурные, непоследовательные. Но они свидетельствуют о сумятице, свойственной «мыслям про себя». Почему я стремлюсь к настоящим, глубоким человеческим контактам? Все же есть здесь какие-то тайны. И величайшая из них – что на самом деле означает близость.

Вот бывший морской пехотинец вспоминает о прошлом:

«Никогда не думал, что скажу такое, но одни из самых лучших дней моей жизни прошли в морской пехоте, когда мы были во Вьетнаме. Там мы были командой парней, которые вместе прошли через ад. Мы видели, как люди умирают, разлетаются в клочья, сходят с ума. И посреди всего этого мы сделались такими близкими друзьями, каких невозможно найти в других условиях. Не оставалось ничего, что мы не могли бы открыть друг другу, ничего, что мы бы друг для друга не сделали. Вы слышали о том парне, который бросился на гранату, чтобы спасти жизнь друга? Из нас каждый бы это сделал… Мы говорили обо всем. Мы смеялись; мы плакали; мы ненавидели; мы мечтали; мы орали… иногда даже дрались. Все сразу. Но одну вещь мы знали едва ли не лучше, чем что бы то ни было еще. Мы любили друг друга так, как никогда прежде не любили. Не думаю, что у меня когда-нибудь снова будут такие друзья… Я лишился такого рода близости. Те люди, кого я знаю в церкви, на работе? С ними у меня нет ничего подобного. Даже моя жена никогда не будет знать меня так, как знали те парни» (курсив мой. – Г. М.).

Этот человек описывает особый, очень глубокий род близости – той, что устанавливается за пределами событий и обстоятельств, где-то на уровне души. Мужчины и женщины могут работать вместе, вступать в сексуальные отношения и разделять друг с другом моменты сильнейшего эмоционального напряжения. Но они могут совсем не знать

Примечания