- -
- 100%
- +
Битый час потребовался им на то, чтобы взобраться на сопку. До пещеры они дотащились, измотавшись до предела. К тому времени уже почти стемнело.
Антон, едва переведя дух, снова взялся за дело. Он нарезал кучу кедрового лапника, уложил на него окончательно уморившегося Чеботаря и снял с его ноги примитивный лубок из коры, перевязанный тонкой лозой лимонника. Потом Антон развел большой костер, накипятил в котелке воды, дал ей остыть и отстояться. Он распустил свою нательную рубаху на лоскуты, смочил тряпку и осторожно прикоснулся к обширной страшной ране.
– Смелее, паря, – подал голос Чеботарь, прервав часовое молчание.
За все это время они и словечка друг другу не сказали.
– Не боись, тебе говорю. Давай-давай. Не мандражируй.
Но разговор и теперь не заладился. Мужчины перекинулись еще парой ничего не значащих слов и опять будто в рот воды набрали.
Антон тщательно обмыл рану, присыпал ее раскрошенной таблеткой стрептоцида, по счастью отыскавшейся в кармашке рюкзака, и наложил тугую повязку. Он снова нагрел воды в котелке, заварил чай, напоил им Чеботаря, только потом отошел в сторону, уселся на лапнике, обхватил руками колени и уставился в жарко полыхающий огонь.
В мозгах образовалась сплошная мешанина. Мысли путались и рвались, сплетались в какие-то невообразимые клубки. От этого в нем росло какое-то дикое раздражение на этого мутного, случайно встреченного в тайге мужика со всеми его дурацкими детскими страшилками. Антону казалось, что они уже связаны какими-то незримыми узами. Но в первую очередь он, естественно, злился на себя.
«Да уж, блин!.. – думал он. – Ну и накосячил же я сам себе. Теперь же его одного хрен оставишь! Загнется непременно. Что он за человек-то, в конце концов? Действительно шизик или просто прикидывается? Да хрен его поймешь, лешака. То белеет от страха, прямо как желторотый юнец перед первой бабой, то просто преисполнен нездорового оптимизма, этакий идиот жизнерадостный. Чего он по лесу шарахается? Вроде не рыбачит, не охотится. Может, так же, как и я, корешок промышляет? Нет, не похоже. А сколько ему лет, интересно? По виду около шестидесяти. Однако крепкий еще мужик, здоровущий бугай. Ему, наверное, таких, как я, по паре на каждую руку. Сломает как спички. Без напряга. Да и говорок у него какой-то странноватый, нелепая смесь просторечия и фени. Может, он на самом деле зону топтал?»
Его дико потянуло закурить. Антон поморщился, но все-таки наплевал на все свои строгие самоограничения, вытащил из пачки сигарету, отломал фильтр, чтобы получше забирало, и прикурил, не разминая. Он поднялся, подложил дров в костер, хлебнул чуть теплого чая из закопченного котелка и недовольно сощурился на безмятежно дрыхнущего Чеботаря. Тот словно почувствовал неприязненный взгляд и заворочался во сне. Чеботарь бормотнул что-то невнятное и распластался на спине, широко разбросав по сторонам тяжелые лапищи. Он почмокал губами и захрапел с присвистом.
Попытка вернуться домой
Ночное дежурство у постели раненого. – Странное видение. – Признание Чеботаря. – Неприятная догадка
Через несколько часов у Чеботаря резко подскочила температура. Теперь он в испарине, в полубреду метался на кедровой подстилке, мотал башкой и тихо постанывал. Антон сидел рядом, впритык, и тупо пялился на яркие языки пламени, вырывающиеся из костра. Он из последних сил боролся со зверским искушением рухнуть на землю и отключиться. Отяжелевшие веки поминутно ползли вниз. Они слипались так, будто в глаза набился мелкий колючий песок.
В ноздри полился приторно-сладкий запах благовоний. Антон поднял глаза и увидел какую-то смутную фигуру у тускло освещенной кумирни. Он прищурился, пригляделся.
Это был дряхлый щуплый манза с бугристой птичьей головкой, гладко выбритый спереди до макушки и с длинной седой косичкой на затылке. Он стоял на коленях, положив сухие старческие ладони на пол, что-то невнятно бормотал и бил земные поклоны перед лупатым каменным божеством. Манза кланялся истово и отрешенно. Тонкая желто-пергаментная кожа его наполовину выбритой головы лоснилась и бликовала в неровном мятущемся свете свечей, горящих в чашке с просом.
На нем была надета потертая рубаха из синей дабы[19], украшенная орнаментом. Сверху на ней – широкий передник, закрывающий колени. На ногах остроносые кожаные улы[20]. За пояс сзади заткнута вытертая усохшая барсучья шкурка[21]. Здесь же, на поясе, сбоку были привязаны длинная курительная трубка и костяная палочка для копки женьшеня.
Антон потер кулаком глаза, помотал головой, чтобы стряхнуть с себя наваждение, но оно все никак не проходило. Он закопошился, поднимаясь на ноги, а когда разогнулся, в глубине пещеры, там, где находилась кумирня, стояла полная кромешная темнота. Антон поскреб в затылке и шумно выдохнул.
«Ну и хрень! Пригрезится же такое!»
Он подошел к своей лежанке, раскинулся на лапнике и моментально провалился в сон.
К утру Чеботарь немного оклемался. Он все еще хрипло, с присвистом, дышал, дрожал в ознобе, кутаясь в набросанное тряпье, но взгляд его был вполне осмысленным. Однако Антон не питал пустых иллюзий на его счет. Он был уверен в том, что это лишь короткая последняя передышка. Очень скоро мужика окончательно разобьет лихоманка, и тогда Чеботарь уже безвозвратно впадет в полное беспамятство.
Ногу его разнесло, раздуло как бревно. Рану обметало по краям зловещим фиолетово-розовым налетом. Налицо были все признаки начинающегося заражения крови.
Антон сделал ему очередную перевязку, закрепил ногу лубком, теперь сработанным уже добротно, и твердо заявил:
– Все. Идем в поселок. И не смей мне даже заикаться про этого твоего поганого вавуха! Этот номер у тебя больше не пройдет.
– Мне нельзя в поселок, – после долгой паузы ответил Чеботарь. – Никак невозможно.
– Почему? – удивленно вскинул брови Антон.
– Ни за что нельзя, понимаешь?.. Ищут меня.
– Кто ищет? Почему?
– Тут, Антоха, понимаешь, такое дело. В общем, набрехал я тебе. Все наврал.
– Что наврал-то?
– Да про Витька…
– Не понял.
– Да сам я, понимаешь, Генку-то пришил. Сам! И не когда-то там, а совсем недавно. Три дня назад. Прямо там, у зимовья, где мы с тобой ночевали. Повздорили мы крепко. Узнал он с моих же слов, я же сам по пьянке ему и раскололся, что корешок от него в прошлом году заныкал. У нас же до того всегда все было поровну. А тут меня как кто-то за руку дернул. Уж такой байговый корень попался! Не панцуй, а сказка! Двести грамм с лихвою! Лет полста ему без малого! Ну вот я и не стерпел, припрятал корешок, значит. А он, хорек, прознал и взбеленился. Попер на меня буром, да еще и с топором, дубина. Слово за слово, сам знаешь, по дури-то оно всегда так и выходит, взял я его на перышко, подрезал. Не хотел, но так уж вышло. Повернулось так, въезжаешь? Или я, или он. Да там и схоронил его. Недалеко. Потом резво ноги сделал, пока на могилку никто не наткнулся. Надумал к ульчам[22] на Самаргу[23] податься. У них бы, глядишь, и отсиделся.
Чеботарь замолчал. В его широко открытых глазах застыло напряженное ожидание.
– Неужели в тайге так просто найти могилу человека? – тщательно подбирая слова, проговорил Антон. – Да и кто твоего Витька искать-то стал бы?
– Да завтра-послезавтра мужики с Генкой на зимник заявились бы. Они хватились бы его. Ну и чего я им наплел бы тогда? Был, да сплыл, так? Все одно бы не поверили. Заподозрили бы неладное. Искать стали. Они же знали, что мы вдвоем их ждать будем. Так было с ними уговорено. Придут, мол, и всем скопом на зюбряка[24] на дальние солонцы[25] повалим. Да пусть и поверили бы они в мою мохнатую брехню, а дальше что? Рано или поздно, но на него обязательно наткнулись бы. Это только вам, городским, кажется, что в тайге прячь все, что только хочешь. А вот хренушки! Здесь все доподлинно известно. Любой проныра местный в два счета самую малость отыщет. А Витек-то – не малость. С меня ростом.
– А ватник?
– А чего ватник? Сам я его и забросил на осину, когда понял, что ты всерьез в поселок лыжи навострил. Улучил момент, пока ты дровишки на хату таскал, и закинул. Никак нельзя мне было тебя отпускать. Ты же где-то про меня точно языком бы ляпнул.
– А зачем ты, спрашивается, вообще тогда, на реке, ко мне подвалил? Ведь спокойно мог пройти мимо.
– Я сперва так и думал, да вот не удержался. Можешь не верить, но страсть как захотелось к кому-то прислониться хотя бы на время. Прямо как магнитом потянуло. Вот и решил – невелика беда. Посижу, погреюсь у чужого костерка. Консерву пожую, словцом коротким перекинусь да попилю себе дальше. А тут дрянь эта навалилась!..
– Опять ты за свое? Я же тебя предупреждал?!
– А тут как хочешь. Хоть верь, хоть не верь, а я ж ее все одно у речки как тебя видел. Вот и струхнул, что одного меня она в момент прищучит. Орочоны-то много всякого про нее болтали. И о загубленных охотниках. Были случаи. Да и не раз. Не Витька, конечно, а других-то мужиков задрала эта стерва до смерти…
– Так, все! – жестко оборвал его Антон. – Хорош мне на уши навешивать. Я тебя, гада, точно придушу, если ты мне опять начнешь свои бесконечные сказочки рассказывать. Я уже ими сыт по горло. Понял? Язык прикуси и готовься. Через полчаса выходим.
Лоб Чеботаря опять покрыла густая испарина. Он задышал шумно, с присвистом, обессиленно откинулся на спину. Видно было, что его снова начинает жестоко ломать и трясти в лихорадке.
«Вот артист, бляха муха! – с трудом ворочал мозгами осоловевший от усталости Антон. – Это что же получается? Значит, он передо мной тут все время комедию ломал, а я как последний идиот за ним по тайге таскался! Получается, что это не я его, а он меня все это время за полного дурака держал».
Чувство жгучей обиды на крученого, изворотливого мужика вмиг захлестнуло его, пронизало насквозь. Кулаки сжались. Ядреный изощренный матерок готов был сорваться с языка. Он бросил наполненный злостью взгляд на побледневшее, изрезанное как-то вдруг неожиданно проявившимися глубокими старческими морщинами лицо Чеботаря, явно страдающего от жуткой боли, да так и застыл с открытым ртом, хватая воздух обветренными губами.
– Ты как? Слышишь меня, а? – через несколько минут озабоченно спросил Антон, нагнувшись над мужиком, разметавшимся на лапнике.
Злость его растаяла без остатка, как будто ее и не было.
– Слышу, – слабым тонким голоском отозвался Чеботарь.
– Давай-ка поднимайся потихоньку, батя, слышишь? Давай-давай. Идти нам надо. Пока ты не отрубился окончательно. Я ж тебя тогда, лося здоровенного, ни за что до поселка не допру.
– Да нельзя мне туда, – еще раз робко попытался возразить Чеботарь. – У меня же один срок-то уже есть. За драку по малолетке. А теперь точняк по полной намотают.
– Но это все же лучше, чем здесь загнуться, – терпеливо урезонил его Антон. – Поднимайся, слышь? Вставай-ка! Идти надо.
– Да нельзя же мне, – все еще пытаясь сопротивляться, но уже совсем робко возразил Чеботарь.
Из его остекленевших от невыносимой боли глаз вдруг хлынули слезы и ручьями покатились по синюшным впалым щекам, по жесткой белесой щетине подбородка.
– Мне же шестьдесят уже стукнуло. Я сгнию там, на зоне, у хозяина! Подохну, понимаешь?! Мне же никогда оттуда не выбраться!
– Ну, хватит. Все. Успокойся. Вставай, говорю, поднимайся, – теряя терпение, настаивал на своем Антон. – Давай же, батя, ну, я тебя прошу. У нас же времени в обрез. Держи вот. Я костыли тебе вырезал.
Понемногу развиднелось, развёдрилось. Бледно-розовый малахольный солнечный диск вылез, вылупился наконец-то из сивых косматых туч, завис над тайгой измученной затяжным ненастьем, робко и раздумчиво трогая ее своими еще малосильными нежаркими лучами. Она задышала. Начала оживать чистыми безмятежными птичьими трелями, тихим переливчатым звоном ручьев, оседающих в русло.
– Слушай, батя, – прохрипел Антон, подсаживаясь, поудобнее перекладывая, пристраивая на своем плече тяжеленную обессилевшую руку Чеботаря. – А ведь ты меня там, на речке, и завалил бы, да, если бы я наотрез отказался с тобой идти? Я же ведь действительно мог трепануть о тебе в поселке.
– А не знаю, паря. Ей-богу, не скажу.
– Ну, спасибо, что не соврал. – Антон криво усмехнулся и замер, чутко прислушавшись.
Почудилось ему, что где-то далеко позади, в вечном сумраке хмурых вековых кедрачей прозвучал, прорезал томную лесную тишину визгливый звериный крик, переполненный лютой неутоленной ненавистью.
Куда глаза глядят
В жестком цейтноте. – В цепких лапах урагана. – Ночевка в дупле. – Исчезновение Чеботаря. – Возвращение в пещеру. – Талисман в руках. – Встреча с новым незнакомцем. – На прицеле у чухонца
Надрываясь, надсаживаясь, они продирались с сопки на сопку по коварным каменистым осыпям, заросшим густым, пружинящим под ногами кедровым стлаником. С каждым пройденным километром Чеботарь все больше сдавал. Поначалу он еще что-то жалко мычал в ответ на вопросы Антона о самочувствии, а потом и вовсе потерял дар речи. Его дыхание перешло в какой-то неровный, прерывистый, свистящий сип. Плечи потеряли упругость и обмякли, ноги подкосились, подбородок безвольно уткнулся в грудь. Он выпустил из рук костыли и повис на Антоне всей своей тяжеленной стокилограммовой тушей.
Какое-то короткое время Антон еще пытался ценой неимоверных усилий продвигаться вперед с непосильной ношей, но вскоре так называемая дорога в очередной раз потянула в гору. Тут он не выдержал чудовищного напряжения и сдался.
Антон отплевался, отлежался, размазал пот по лицу. Все еще стараясь не поддаваться подступающей безнадеге, он рывком поднялся на ноги и огляделся. На душе сразу кошки заскребли. Солнце опять растаяло. Растворилось. Как будто его и не было! Куда ни кинь взор – одна только однотонная слепящая небесная стынь.
Кругом, насколько хватало глаз, сплошным ковром темнела бескрайняя тайга. Он попробовал было привязаться к местности, но, к ужасу своему, обнаружил, что не в состоянии это сделать. Знакомая лысая вершина Синей сопки куда-то запропастилась, как будто ее корова языком слизала. Несколько минут Антон отчаянно таращился вкруговую, но ни одного знакомого ориентира на глаза так и не попалось. Совершенно никакого! Ни единого!
Во рту пересохло. Его бросило в мандраж, когда он вдруг осознал, что скоро, буквально через час-два, начнет смеркаться. А там, не успеешь оглянуться, накроет тайгу непроглядная кромешная темнота. Если даже по каким-то лесным приметам ему удастся в ближайшее время определить стороны света, то он все равно уже не успеет найти потерянную дорогу в поселок. Да и дорог-то тут никаких нет!
Антон перевел взгляд на бесчувственного Чеботаря и замычал от безысходности.
«А ведь он еще одну таежную ночевку просто не выдержит. Не переживет, а? – И тут вдруг подлая, низкая, недостойная мыслишка, как тать, скользнула в черепок: – Может, бросить его здесь к чертям собачьим? Все равно доходяга не выживет. Так зачем, в таком случае, жилы рвать? Да и кто он мне, в конце концов, мокрушник этот крученый, сват или брат? Неужто я ему чем-то обязан? Тем более что он меня пришить хотел? – Антон подумал так, но тут же укорил себя в подлости, в постыдном малодушии: – А сам-то ты лучше, что ли? Да ты же его и искалечил!.. – В груди защемило. – Нет. Не брошу! Ни за что! Да я ж потом себе всю душу наизнанку выверну! Никогда себе этого не прощу!»
Он собрал остатки воли в кулак, опустился на колени, примерился, крепко обхватил Чеботаря и сцепил у него за спиной руки в замок. Антон потянулся, пытаясь вместе с тяжелым грузом подняться на ноги. Он напрягался, мучился. Уже и хребет от натуги трещал, и перетруженные мышцы судорогой сводило. Но оторвать раненого Чеботаря от земли так и не удалось. Теперь, в бессознательном состоянии, тот стал совершенно неподъемным.
Антон грязно выругался, посидел с минуту, усиленно соображая: «Ну и что теперь дальше? Попробовать тащить его волоком? Для этого мне надо спуститься. Здесь, на верхотуре, ничего сподручного не найдешь – одни чахлые кустики. Но другого выхода все равно нет».
Он надрал лапника, напихал Чеботарю под спину, подхватил сирнапу и ломанулся вниз, но очень скоро намертво застрял в непролазных зарослях кедровника. Так муха замирает в липкой паутине. Антон с трудом освободился из цепких объятий, взгромоздился на стланик и лег на живот. Извиваясь, как ящерица, он быстро заскользил по этому жесткому пружинящему «матрасу» под уклон, безрассудно подвергая себя опасности провалиться между кустами головой вниз и получить при этом серьезную травму.
Антон извозился по уши, пока добрался до подножия сопки. Руки, лицо и вся одежда спереди покрылись слоем липкой смолы, противно отдающей скипидаром. Но о таких мелочах уже и не думалось. Надо было спешить. Времени до наступления темноты оставалось совсем немного.
Он срубил две подходящие молоденькие пихты и озабоченно посмотрел на небо. Неимоверно быстро, прямо на глазах, приближалась непонятно откуда взявшаяся зловещая темно-лиловая туча, отороченная светло-золотистой окаемкой. Она беспрестанно меняла форму, клубилась, извивалась как спутанные щупальца огромного спрута, увеличивалась в размерах, все ближе и ближе подтаскивала зловещий непроглядный мрак, следующий за ней. В лицо ударило промозглым холодом. Зашелестело, загудело в древесных кронах. С треском посыпались обломанные сухие сучья. Взметнулась в воздух и очумело закружилась жухлая листва, оборванная острым стылым ветром.
Антон подхватил пихтушки, сорвался с места, но не пробежал и десятка метров, резко затормозил, отшатнулся и крепко зажмурился. Совсем близко, в каких-нибудь нескольких сотнях метров от него, нестерпимо ярко блеснула молния. Широченный раскаленный малиновый зигзаг раскроил небо. Почти сразу, без паузы, сумасшедший громовой раскат шибанул в барабанные перепонки.
Мощный порыв ураганного ветра отбросил Антона, отшвырнул назад. Его, ослепленного и оглушенного, кубарем потащило по земле. Через мгновение хлынул жуткий ливень, леденящий тело и душу. Словно ненасытный, все пожирающий Молох в неукротимой злобе набросился на тайгу.
Насквозь промокший, продрогший так, что зуб на зуб не попадал, Антон брел в наступившей беспросветной мгле наобум, буквально на ощупь, стараясь во время очередной вспышки молнии продвинуться хотя бы на несколько шагов вперед. Громоздкая сирнапа постоянно застревала в дебрях, плотно перевитых лианами. Ему приходилось вырывать ее с матюгами.
Давно надо было отвязать нож от палки. Раньше до этого как-то руки не доходили. Но сейчас под проливным дождем и в жуткой темнотище он просто боялся потерять в густой траве тонкое лезвие и остаться вообще без всякого оружия.
Антон уже потерял всякую надежду отыскать хоть какое-то мало-мальски приемлемое укрытие и вдруг неожиданно в буквальном смысле лбом уперся в толстый необъятный ствол какого-то таежного гиганта. Дерево оказалось столетним ильмом. Он прижался спиной к его жесткой, грубой как наждак коре, но очень скоро понял, что таким нехитрым способом от ливня все равно не уберечься. Холодные водяные струи легко пробивали осеннюю листву, потерявшую упругость, и раз за разом окатывали его с головы до ног.
Антон отошел от дерева, поднял глаза и не удержал радостного вскрика. В четырех-пяти метрах от земли в теле таежного гиганта зияло широкое и длинное жерло дупла.
После недолгих раздумий Антон смахнул топориком подходящую ветвистую осинку. Он укоротил сучья, прислонил ее верхушкой к нижнему срезу дупла и с первой же попытки взобрался наверх по своей импровизированной лестнице. Антон прислушался, осторожно просунул в дыру сирнапу, потыкал ею из стороны в сторону и вздохнул с облегчением. Дупло оказалось пустым.
«Хорошо, что только начало осени, – подумал он. – В октябре эту удобную квартирку обязательно присмотрит себе белогрудка[26]. С этим исключительно злобным и совершенно непредсказуемым парнишей шутки плохи. Вмиг оскальпирует, башку отгрызет, даже вякнуть не успеешь».
Антон забрался в укрытие и поблагодарил провидение. Убежище оказалось сухим и достаточно вместительным. По крайней мере, тут можно было довольно удобно устроиться, свернувшись калачиком на слежавшейся мягкой прошлогодней листве, которая почти перепрела. Он попытался втащить в дупло самодельную лестницу, но она оказалась слишком длинной.
«Ничего, – здраво рассудил Антон. – Вниз – не наверх. Как-нибудь спрыгну».
Он стянул с себя мокрую одежду, выкрутил ее, с остервенением растерся до колких мурашей, опять с отвращением напялил на себя и все-таки вздохнул с облегчением. Его все еще колотило по-прежнему, зуб на зуб не попадал точно так же. Антон промерз до костей, но оказался в сухом закутке, закрытом от ветра, пусть и отдающем стойким запахом гари. Похоже, какой-то бортник[27] недавно выкуривал отсюда пчелиный рой. Ему предстояло провести здесь долгую ненастную ночь, но эта перспектива уже не так изрядно напрягала его.
Антон немного отогрелся и только тогда, к своему стыду, вспомнил о Чеботаре, брошенном без присмотра: «Как он там, бедолага? Пришел в себя? Может, и вообще уже богу душу отдал?! Нет. Не должен. Мужик-то крепкий. Старой закалки. Должен, курилка, до утра продержаться. Эх, блин! Ему бы сюда, в сухоту! Но ведь никак не найдешь его сейчас в такой сволочной темноте. Да еще и без фонарика. Нет. Не найду. Нечего и пытаться. И его не спасу, и сам заплутаю окончательно».
Как он ни оправдывал свое вынужденное бездействие, а под ложечкой все равно продолжало погано ныть. Антон чертыхался, зримо представляя себе, как совершенно беззащитный, разбитый лихоманкой Чеботарь стынет в беспамятстве под холоднющим проливным дождем.
Чтобы хоть как-то отвлечься, заглушить угрызения совести, не дающие покоя, он парил себе мозги всякой дурью: «Так какую же сказочную хрень он мне тогда, у березы, пытался втюхать? Как там аборигены эту тварь называют? Валих? Валух? Нет, не валух. Вавух? Так и есть, точно. О нем еще как-то по приморской второй программе заикались. Худой такой длинноволосый мужик. Солкин, что ли?»
Антон долго еще сидел, скрючившись, согнувшись в три погибели, опираясь на острые колени подбородком. Он пялился в непроглядную темень, пропускал мимо слуха глухие раскаты уже далекого грома и нудный монотонный шелест постепенно стихающего дождя. Вспоминал об оставленном доме, о жене, о детях, размышлял, поминутно вздыхая, о своей непутевой беспросветной житухе. Антон все чаще и чаще клевал носом, пока окончательно не провалился в рваный, беспокойный сон, наполненный новыми кошмарами.
Утро разбудило его громким жизнерадостным птичьим щебетом. Он сладко потянулся со сна, но через несколько мгновений передернулся всем телом и съежился. Зубы снова пустились в дикий пляс. Одежда за ночь ничуть не просохла, а только неприятно прилипла, приросла к коже.
Антон засучил ногами, подскочил и задергался на месте как припадочный, пытаясь разогреться, разогнать по жилам загустевшую кровь. Слегка оклемавшись, он поднялся на цыпочки, зацепился за край дупла, подтянулся на руках и выглянул наружу.
Умытая тайга нарядно блестела под яркими и не по-осеннему теплыми солнечными лучами. Дождевые капли еще не успели испариться. Они напоминали шаловливых сказочных гномов, ослепительно сверкали на пестрой разноцветной листве, на длинных усах взлохмаченного вейника, пригнутых ливнем к самой земле, на голом колоднике, ободранном ураганным ветром и ливнем, похожем на чисто обглоданные кости.
Антон сбросил на землю топорик и сирнапу, потом спрыгнул, умыл лицо и огляделся. Вершина сопки, поросшей кедровником, на которой он оставил Чеботаря, темнела совсем рядом. До нее было рукой подать, не больше полукилометра.
Душа его опять заныла, ноги сами понесли вперед. Совсем скоро он наткнулся на пихтушки, срубленные накануне, прихватил их с собой, зажав под мышкой, и не мешкая полез на сопку.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Нодья – специальный таежный костер, когда в огонь одно на другое кладутся два бревна разного диаметра, что обеспечивает ровное и долгое горение при максимуме теплоотдачи. (Здесь и далее прим. авт.)
2
Байгово – здорово, очень сильно в превосходной степени.
3
Панцуй – удэгейское название женьшеня.
4
Упие – редкий корень с пятью листьями в розетке. У женьшеня бывает от одного до шести листьев. Чем их больше, тем старше корень.