Испытание судьбой

Сенька долго не выходил, балаболил с продавщицей, потряхивая пузом, щурил довольные глаза – хороша девка, кровь с молоком, – пока недовольная Егоровна, жившая с магазином по соседству, не окатила его суровым взглядом: мол, не пустословь тут, дай рабочему люду спокойно хлеба купить. Радостный, он выкатился на крыльцо и тут же попался в сети бывшей тёщи.

– Здорово живёшь, Семен Николаевич, – поприветствовала она.

– Чего надо? – враз окрысился Семен, оглядываясь, как бы побыстрее сбежать от вредной бабки.

– Что ж ты, ирод эфиопский, с внученькой моей творишь? Уж вторую неделю она у меня не бывала! Люди сказывают, наказал ты её – а за что, спрашивается? Антон парень хороший, да и Линка блюдет себя, дитя ведь совсем. Молчала я раньше, терпела, так ведь ты совесть совсем растерял и со своей мымрой изводишь ребёнка непосильной работой! Людей ни во что не ставишь, так хоть Бога побойся! Отпусти девочку, пусть живёт со мной, на что она тебе?

– Ты бы, бабка, язык-то попридержала – не ровен час, укоротит кто. – Семён сошёл с крыльца, но не успел и сделать шага, как Татьяна Михайловна огрела его по спине длинной вицей, брошенной кем-то у магазина.

– Ты меня пугать вздумал, охальник? Да я завтра же в школу, оттуда до сельсовета дойду, пусть займутся тобой наконец, пьянь подзаборная! – выкрикнула она, ещё раз вытянув вицей мужика по спине.

– Сдурела, старая? – рассвирепел Семён, выхватывая из её рук прут и ломая руками. – Да я тебя одной левой размажу!

Договорить он не успел. На крыльцо вышла Егоровна и, мигом сообразив, что происходит, быстро сошла с крыльца и размахнулась авоськой с двумя булками хлеба.

– А ну пошел туда, откуда пришёл! Думаешь, что старухи мы, так заступиться некому? Враз сыновей позову, они тебе бока живо намнут! Ишь, взяли моду над пожилыми людьми изгаляться, не ранешное время – и на таких управу найдём!

– С ума сойдёшь с вами, – заругался Семён, отступая.

– Попомню я вам, Татьяна Михайловна, и день этот, и вицу, не увидите внучку больше никогда! А как восемнадцать ей стукнет – отдам замуж за Сметанина, он мне за неё много денег обещал! – выкрикнул он, спешно уходя от магазина прочь.

– Это что же делается, Зиночка? – обратилась бабушка Ангелины к Егоровне. – Неужто управы на супостата нет? Сгубит девку-то. Сметанину почитай лет шисят уже, какой он муж?

– Ты, Танюша, не переживай. Пойдём к Нечеухиным? Трофим хоть и не удел уже, а силу на селе имеет, прислушиваются к нему и в районе. Покумекаем, что там и как – одна голова хорошо, а две лучше.

Жизнь в доме Нечеухиных так и не стала тихой, хотя и Трофим, и Софья были на пенсии. Дети, внуки забегали в гости каждый день, и, хотя хозяйству пришлось пособиться, а здоровье было уже не то, работы хватало. Хозяин всё так же любил рыбачить, правда, сейчас всё больше с берега, передав любимую лодку зятьям.

Делегацию из двух женщин и Шкалика, прибившегося к ним по дороге, встретили радушно, накрыли стол и выслушали со всеми подробностями.

– Бедная девочка, – расчувствовавшаяся Софья вытерла повлажневшие глаза, – такая милая, молчунья скромная, лишнего слова не скажет. Наш-то охламон на месте дыру вертит, а рядом с ней чисто ангел, вот что любовь с людьми делает!

– Мда, не ожидал я от Семёна такого, – сказал Трофим Иванович. – Слыхал, конечно, что жену вторую поколачивает, выпивает, но чтобы родную дочь в чёрном теле держать – уму не постижимо. И ведь она не жаловалась никогда, Антон-то в гости её приводил пару раз.

– Да что тут думать? – загорячился Шкалик. – Дать леща хорошенько горе-отцу, чтобы неповадно было!

– Погоди, Максим, тут по закону надо. Тане девочку не отдадут – возраст, а в детском доме ей лучше будет? Нет, тут обмозговать нужно. Что он там про Сметанина болтал, девочки?

– Денег, мол, старик за Ангелинку обещал, – доложила Егоровна.

– Денег, говоришь? – задумчиво переспросил Трофим. – А что, может, это и есть выход? Дадим Сеньке денег, и дело с концом!

– На рабовладельчество смахивает, Трофимушка, нехорошо людьми торговать, – осадила его жена.

– А над дитём измываться любо? Пока суд да дело, измочалит девку, как Тюзик грелку. Да и Антон сам не свой какой день ходит, как бы не упа́кал во что-нибудь перед армией-то, – ответил Трофим и обратился к Татьяне Михайловне: – Сколько ему денег нужно?

– Да кто ж знает, Трофим Иванович, но всё, что есть у меня, отдам!

– И мы подсобим, – кивнул хозяин дома.

– Ой, ерунду вы придумали, ребятушки, – вмешалась в разговор Егоровна. – Ненасытное брюхо к горю глухо, один раз денег дадите – ещё захочется. Тут хитрость нужна, чтобы он сам захотел от дочери избавиться. Вовка мой в районе отдел образования возглавляет, другой в администрации служит, пусть проверками его замучают, в город постоянно дергают, объяснительные берут, глядишь, и сдуется наш папаша недоделанный.

– Ну и голова у тебя, Зина, – уважительно сказал Шкалик.

– А то. Зря, что ли, секретарем при председателе колхоза столько лет просиживала? Мммм, было время, воротили мы с ним немало, не то что нынешний, внешний управляющий: всё под себя гребёт, чисто курица. Да если бы не я, хана колхозу была бы! – горделиво сказала Егоровна.

– А давайте ещё по чайку? – предложила Софья.

– А принеси-ка ты нам, мать, наливочки своей вишнёвой, а? Выпьем по чуть-чуть за будущей успех. Вы как, не против, девочки? – спросил хозяин дома.

Гостьи, прикрывая рты ладошками, захихикали, как молоденькие, на секунду забыв о проблемах. И потекла неспешная беседа, словно мёд по ложке, – собравшимся было, что вспомнить, о чём погрустить и даже пустить слезу. Расходились окрылённые надеждой, которая в скором времени и осуществилась.

Через месяц, как раз накануне выпускного Антона, отец Ангелины, как и предполагала Егоровна, уставший от бесконечных проверок опеки, визитов участкового и комиссии по делам несовершеннолетних при сельском совете, сначала снял домашний арест, а после и вовсе отправил дочь жить к бабушке – подальше от греха.

Комнату Ангелины отремонтировали и отдали мальчишкам, отрезая последний шанс девочке вернуться когда-нибудь в отчий дом. Если и царапнула новость эта сердце Ангелины, вида она не подала. Ничто не связывало её больше с местом, где она родилась и выросла. Ушла налегке, унося с собой в корзинке рыжего кота – своё главное богатство – и несколько заношенных платьев в небольшом чемоданчике, среди которых было спрятано фото матери.

Ангелина с волнением смотрела на Антона на сцене школьного актового зала. Соответствуя моменту (ему вручали аттестат), он был серьёзен, но хватило его ненадолго: получив в руки корочки, Антон широко улыбнулся и, подняв их над головой, громко выкрикнул в зал:

– Свобода, ребята, ура!

– Шалопай, – заругался на него приглашённый родителями парня Трофим Иванович, а Софья украдкой вытерла набежавшие на глаза слёзы.

– Вот и вырос, внучок, а мы и не заметили как, – сказала она, прижимаясь к боку мужа.

– А ты не раскисай, мать, нам ещё Полинку и Мишутку выпускать, женить и правнуков от всех троих ждать! Вон дел сколько впереди, целая жизнь! – ответил Трофим и показал кулак спускающемуся со сцены Антону. – Не утерпел? – обратился он к внуку. – Показал своё я, – укорил он, вставая со стула, чтобы пропустить парня к своему месту.

– Деда, не ворчи, – весёлый, Антон схватил деда под мышки и легко приподнял над полом. – Успеешь ещё на меня поторощиться!

– Сядьте оба, – приказала Женя, мать выпускника, – праздник ещё не закончился, не мешайте другим!

Ангелина смотрела на шуточную перебранку со стороны, пытаясь сдержать смех: уж очень умильно выглядел Трофим Иванович с болтающимися над полом ногами в чёрных праздничных ботинках, которые он надевал по особым случаям. Внутри девушки безудержным весельем пузырилось счастье и порхали бабочки. Ей нравилось всё: и новое красивое платье, которое купила бабушка специально для выпускного после девятого класса, и Антон, державший её за руку во время концерта, и Нечеухины, нарядные и счастливые, и серьёзный Степан Юрьевич, не знающий, куда спрятать руки, и его жена, не скрывающая слёз.

Такие разные по отдельности, но такие единые – как монолит, как одно целое. Глядя на Антона, она мечтала, что точно так же когда-нибудь они вместе будут выпускать своих сына или дочь из школы, и точно так же большая семья с гордостью будет на них смотреть. Ни отец Ангелины, ни мачеха на торжественную часть, где вручали аттестаты, не пришли. Может быть, и к лучшему, ведь возле Линки сидела любимая бабушка с букетом в руках – для классного руководителя.

Ангелина наклонилась и поцеловала бабулю в щёку.

– Что, внученька? – шепнула Татьяна Михайловна в ответ.

– Я так рада, что ты здесь, – ответила внучка.

Татьяна Михайловна промолчала, только пожала внучке руку. Наконец-то они вместе, и пусть Ангелина собралась в город, учиться, всё равно будет возвращаться к бабушке, а там, дай Бог, всё сложится и пойдёт своим чередом.

Татьяне Михайловне было чуточку страшно отправлять в город дитя, которое она только что приобрела, но умом она понимала: дети выросли и должны шагать вперёд, а старикам остаётся лишь ждать и верить. Она взяла руку Ангелины в свою и быстро поцеловала её ладошку:

– Какая ты у меня красивая сегодня! – сказала она Ангелине прямо в ухо.

– Спасибо, ба! Люблю тебя!

– И я люблю!

Громкая музыка прервала их разговор, начался праздничный концерт, и выпускники поспешили на сцену с ответным словом.

После торжественной части начался банкет для педагогов и родителей одиннадцатиклассников, остальные гости разошлись по домам. Антон хотел этот вечер провести и с Ангелиной тоже, поэтому родители оплатили в общую казну выпускного вечера взнос и за девушку. Праздничные столы пестрели салатами и сладостями, часть мальчишек, поснимав пиджаки и галстуки, разливали по стаканам сок, в котором успешно спрятали спиртное; девушки раскладывали по тарелкам закуски, но у Ангелины от волнения кусок в горло не лез: сидящая напротив Нинка, бывшая девушка Антона, не сводила с неё глаз.

Улучив минутку, когда Ангелина возвращалась в столовую из туалета, Нинка прижала её к стене школьного коридора и, дыша в лицо запахом лука и спиртного, сказала:

– Пусть ты сейчас с ним, радуйся, пока можешь, но Антон всё равно будет мой! В город уедешь, найдёшь там нового хахаля – я таких как ты, свиристелок, насквозь вижу, – а я из армии его дождусь и верность хранить буду, и любить буду!

– Вот только я тебя вряд ли полюблю, – раздался за её спиной спокойный голос Антона. – Настырная ты, Нинка, и наглая, по головам пойдёшь, если понадобится, а я таких не люблю. Отпусти её, она ни при чём, с меня спрос. Я тебе ещё в прошлый раз всё сказал: не нужна ты мне. Идём, зайчонок? – обратился он к Ангелине, протягивая руку.

– Антош, столовая в другой стороне, куда ты меня ведёшь? – удивилась она, не видя, как за спиной Нинка гневно раздула ноздри и сжала кулаки.

– Никуда не денешься, всё равно своего добьюсь, мой будешь!.. – шептала Нинка им вслед.

На втором этаже было тихо и пустынно, издалека доносились музыка и смех, хлопала входная дверь: выпускники выбегали покурить на крыльцо и хлебнуть горячительного из бутылок, заранее спрятанных в кустах возле школы.

Антон рванул ручку двери ближайшего кабинета – не заперто. Лампочка, освещавшая крыльцо и часть тёмного двора, захватывала и окна кабинета, поэтому здесь не было полной темноты. Молодые люди прошли вглубь, Антон уселся на учительский стол и схватил коленями Ангелину. Они принялись увлечённо целоваться, пока он не оторвался от губ девушки и, тяжело дыша, не сказал:

– Подожди, у меня есть для тебя подарок.

Он засунул руку в карман пиджака и достал оттуда небольшую коробочку.

– Держи, это тебе, зайчонок! С окончанием девяти классов, любимая!

– Что это? – удивилась она.

– Посмотри, открой.

В коробочке, уютно свернувшись, лежал тоненький золотой браслетик – как раз на худенькую руку девушки.

– Ты не бойся, деньги на него я сам заработал, – пояснил Антон, застёгивая браслет на её руке. – Подрабатывал летом, а деньги не потратил, вот и пригодились.

– Какой он красивый! Антошка, спасибо тебе!

Ангелина принялась осыпать его лицо короткими поцелуями.

– У меня никогда не было украшений! Представляешь? Даже самого захудалого колечка – отец не разрешал, а здесь целый браслет! Мой!

– Ну не совсем полноценный браслет, так, мелочь. Но обещаю тебе, когда поженимся, я сделаю так, чтобы ты ни в чем не нуждалась.

– Не надо, Антон!

– Что не надо?

– Мне не надо всё. Я просто хочу, чтобы ты был рядом. Всегда.

– Всегда не получится, для начала нужно в армии отслужить. Будешь ждать?

– Ещё и спрашивает! Буду и дождусь!

Отблески от качающейся на ветру лампочки метались по стенам и потолку, но для этих двоих время замерло, продлевая сладкие минуты и возможность побыть наедине.

Антон повернулся и взбил тощую подушку. Ну и сон, как будто наяву – и выпускной, и Ангелина рядом. Он вздохнул, зная, что больше не уснёт, думая о ней. Рядом похрапывали Алексей и Гришка.

Гришка ворочался во сне и с кем-то громко спорил, выкрикивая отдельные слова. В общении он так и оставался нелюдимым, и в роте его недолюбливали за подхалимаж и угодничество командиру. С ротным, кстати, им всем повезло: требовательный, но справедливый, не допускавший дедовщины, он упорно не замечал двуличности Гришки и всячески благоволил парню.

Антон поцокал языком, и Гришка затих. Закинув руки за голову, Антон продолжил вспоминать своего зайчонка.

– Ты думаешь, она тебя дождётся? – Гришка бесцеремонно выхватил фотографию из рук Антона. – Красивая чика, лежит сейчас под кем-нибудь и стонет, пока ты плац топчешь.

– Дай сюда! – Антон забрал фото и спрятал обратно – в конверт.

– А тебя, Гришка, ждёт хоть кто-нибудь? – вмешался в разговор Алексей, третий земляк, служивший вместе с ними.

– Бабы как кошки – кто погладил, тому и рады! Вертел я их на одном месте! – огрызнулся Гришка.

– Значит, нет никого, – констатировал Алексей.

– Да кто ж такому даст? – Парни засмеялись, переглядываясь между собой.

Гришка нахмурился и, сжав от злости губы, отвернулся от веселящихся собеседников. С девушками ему действительно не везло и в армию он ушёл, как говорится, не целованным, не балованным. Что поделать, если отпугивали людей его угрюмость, обидчивость и злость? Кому хочется выслушивать в свой адрес ехидные шутки и подколки, и постоянно повторяющуюся фразу: «Все бабы – дуры»? Вот и бежали от него девушки, как чёрт от ладана.

Григорий был полной копией своего отца – властного, нетерпимого к чужому мнению человека, бога и царя в своей семье. Вечно забитая, серая, как старая рубашка, мать, молча скользила по дому, обслуживая мужа и детей, совершенно не считающихся с её мнением. Прятала раны и ссадины под одеждой, неделями не выходила из дома, стесняясь расцветших на лице синяков.

Став старше, Григорий редко упускал момент, чтобы не шпынять мать, пользуясь тем, что отец пропадал на работе. Безмолвная женщина не выдержала и накануне выпускного сына просто ушла из жизни, воспользовавшись простым, но действенным способом. Муж долго отказывался забирать её тело из морга, проклиная покойницу на всех углах, – в итоге похоронили её за счет сельского совета, обозначив земляной холмик табличкой с датами жизни и смерти. Никто из семьи на могилу так и не пришёл, и даже самого завалящего цветочка не нашлось в очерствевшей душой семье…

Ангелину Гришка рассмотрел ещё возле военкомата, когда она провожала Антона. Тонкая фигурка, глазищи на пол-лица, пухлые губы, длинные чёрные волосы заставили вдруг его сердце сделать скачок и забиться сильнее. Он с жадностью рассматривал лицо девушки, остро завидуя в тот момент обнимавшему её Антону. Жгучая, слепящая ненависть к парню поднималась из глубины его души, затуманивала мозг, сушила губы. Уже тогда, глядя на влюблённую парочку, он решил, что непременно добьётся внимания Ангелины и сделает её своей женой.

– Дай только срок, – шептал он, глядя на её фото, которое достал из лежащего в тумбочке конверта, когда Антон с Алексеем вышли из казармы. – Костьми лягу, а всё равно моей будешь!

«В армии служить – учиться по-новому жить», – говорят в народе. Компанейский Антон быстро оброс друзьями, с лёгкостью перенося тяготы армейской службы. Был на хорошем счету, и не раз Евгения Трофимовна, мать его, поливала слезами грамоты, получаемые от командиров, гордясь сыном. Трофим Иванович и вовсе повесил одну из грамот на видном месте и каждый раз, глядя на неё, повторял: «Наша порода» – пыжился перед гостями.

До конца службы оставался год, и все с нетерпением ждали возвращения Антона домой.

Беда всегда приходит внезапно, когда её совсем не ждёшь. Заходит в дом, располагается, наливает себе чай или, уютно устроившись на диване, дремлет себе под пледом. И если ты не возьмёшь себя в руки, не выметешь её поганой метлой из всех углов и щелей, так и будет жить с тобой вместе до конца жизни. Не зря говорят на селе: «Пришла беда, отворяй ворота», – ведь беды по одной не ходят.

Как-то в субботу заскочила к Ангелине подружка – с первого класса не разлей вода, Лена Грачёва.

– И что ты целыми днями дома киснешь? Лето же, в клубе дискотека сегодня, говорят, к Меркуловым внуки приехали. Из города. Пошли, глянем. По-любому они в клуб придут.

– Не могу, Антон обидится, если узнает. И потом, там Нинка будет, а я её видеть не могу.

– Да что ты к Антону своему прицепилась, он там в увольнительных не монахом живёт. Брательник служил, рассказывал, как они девчатам головы дурили. А Нинки и вовсе бояться не стоит – если что, брат мой и защитит, знаешь ведь, какой он сильный.

– Нет, Лена, я, пожалуй, дома останусь, – ответила подруге Линка, но Татьяна Михайловна, услышав их разговор, тут же вмешалась.

– И правда, внучка, сходила бы развеялась, а то как запечная бабка всё дома сидишь, а Антон всё поймёт, я уверена.

– Вот и решено! – Лена чмокнула подругу в щёку. – В десять зайдем с братом за тобой, будь готова! Всё-всё, возражения не принимаются! Баб Тань, проследите, чтобы она готова была и при параде.

– Будет сделано! – отрапортовала Татьяна Михайловна, ещё не зная, как сильно пожалеет об этих словах чуть позже.

Клуб был набит битком. Пьяная молодёжь курсировала от крыльца к кустам, где было спрятано спиртное. Официально в помещении пить было нельзя, за этим строго следили заведующая клубом и участковый, который в случае чего мог и выгнать с дискотеки, и родителям донести. Поэтому, проходя мимо них, парни и девчата старались держать спину прямо и не шататься.

Ангелина встала в круг к одноклассникам, незаметно осматривая зал: Нинки нигде не было видно. Девушка расслабилась и начала танцевать.

– Ангелина, – позвала её через час Лена, – пошли до кустов сходим? Я колготки порвала, смотри, какая дыра, – продемонстрировала она широкую дорожку на расползающемся капроне, – снять нужно.

Не думая о плохом, Ангелина поспешила за подругой в дальние заросли диких яблонь и груш, чтобы Лена спокойно могла избавиться от испорченных колготок. На улице было достаточно темно, поэтому девушка не сразу увидела людей, спрятавшихся в кустах. Это была Нинка и двое незнакомых взрослых парней, изрядно пьяных.

– Вот она, Нина, – доложила Лена, держа Ангелину за руку.

– Ну что, попалась, курочка? Думала, тебе всё с рук сойдёт? Увела моего парня и затихарилась, поганка? – сказала Нинка, и в голосе её слышалась издёвка.

– Лена! – обратилась к подруге Ангелина. – Что всё это значит?

– Ничего личного, дорогая, просто Антон и мне нравится, вот только выбрал он почему-то тебя! А с Ниной мы договорились: я привожу тебя, а она отдает мне Антона. Вот так-то, дорогуша!

Не стесняясь посторонних, Лена сбросила с ног босоножки, подняла подол платья и стянула с себя испорченные колготки.

– Всем пока! – весело сказала она и спешно пошла в сторону клуба.

Ангелина рванула было следом, но Нинка скомандовала парням:

– Хватайте её и тащите под берег.

Ангелина, вырываясь из крепких рук, громко закричала, но музыка и смех, доносившиеся из клуба, перекрыли её голос. Один из парней сильно ударил её по лицу, из разбитой губы сразу пошла кровь; другой потными ладонями шарил по телу девушки.

– Кому сказала! Тащите её! Успеете ещё потискать! – заорала Нинка.

Прикрыв рот Ангелины ладонью и заломив руки за спину, они потащили девушку под берег реки, на котором стоял клуб. Бросили тело на траву. Ангелина подтянула колени к груди, сжавшись в комок.

– Она ваша, парни, – сказала Нинка. – Можете делать с ней всё, что хотите, только не забудьте после всего влить ей водки в рот. Пусть все думают, что она пьяная добровольно отдалась.

– Счастливо оставаться, курица. – Она наклонилась к Ангелине, дыша перегаром, и добавила: – Расслабься и получи удовольствие, дрянь!

Степан Полухин лишь на секунду отвернулся, отвечая на вопрос заведующей клубом, а Ангелины в танцевальном круге уже не было. Он покрутил головой, разыскивая девушку глазами, но тут к нему подошёл Грачёв, брат Лены, отвлекая внимание на себя. Пока Степан выводил его из зала, пытаясь усмирить дебошира, прошло время. Вернувшись в клуб, Ангелины он так и не увидел.

– Лена! – окликнул он. – Ты Ангелину не видела? Хотел с ней поговорить.

– Степан Викторович, а она домой ушла. Говорит, голова заболела. – Что-то было такое в голосе и взгляде девушки, что участковый посмотрел на неё более внимательно.

– Домой, говоришь, ушла? Ну хорошо, иди танцуй.

Звериная интуиция, не раз подсказывавшая правильное решение, не давала ему покоя. Степан вышел из клуба, обошел его со всех сторон, заглянул в дальние кусты, прислушался. Вроде тихо, слышно только музыку и гогот курящих на крыльце парней. Но что-то не давало покоя, и он решился спуститься к реке.

Издалека увидев светлое пятно на земле, Степан поспешил: это была Ангелина. Разбитое лицо, валяющийся под ногами одинокий босоножек, оцепеневшая от ужаса, пытающаяся соединить руками разорванное на груди платье, она качалась из стороны в сторону и негромко скулила, как брошенный слепой кутенок, потерявший мать.

– Девочка моя! – Степан упал перед ней на колени, обнимая и прижимая к себе.

– Кто? Кто это сделал? Не молчи, малышка, скажи мне!

– Я домой хочу, – тихо сказала она, – к бабушке.

Степан лихорадочно размышлял. Домой нельзя: Татьяна Михайловна стара и слаба сердцем. Рядом дом Насти, сестры его жены. Она педагог, она справится, поможет девочке прийти в себя.

– Вставай, родная! – Он поднялся с колен, бережно поднимая Ангелину. – Пойдём, моя хорошая.

Обняв её за талию, он тихонько повел девушку в сторону дома Насти и Игоря. От одежды девушки сильно пахло спиртным, но сама она была абсолютно трезва – он мог поклясться в этом.

– Подонки! Сволочи! – Полухин в ярости скрипел зубами. Действовать нужно было быстро и решительно, пока изверги не натворили других дел.

Анастасия Трофимовна не спала: одолевали думы о школе. Краски на ремонт выделили мало, а к приёмке всё здание должно быть выкрашено, вот и размышляла директор над тем, куда распределить выделенный красочный мизер. Когда в ворота громко постучали, вышла без страха – в родном ли селе ей бояться?

– Степан? – удивилась она, разглядев в свете фонаря фигуру участкового. – Что ты здесь делаешь?

– Беда у нас, Настя, – ответил он, а за его спиной, в свете фонаря, женщина разглядела заплаканную Ангелину в разорванном платье и в синяках.

– Бог ты мой! Да что же это такое? Господи! Подрались, что ли? – спросила она.

– Хуже, – ответил Степан.

– Заходите в дом быстрее! Надо же девочке раны обработать.

– Твои спят? – спросил её Степан Викторович, провожая безучастную Ангелину на кухню.

– Да, но Игоря я сейчас разбужу.

– Давай, мне понадобится его помощь. А пока принеси какую-нибудь одежду для девочки. Её, как видишь, испорчена.

Настя вышла, а мужчина, усадив девушку на небольшой диванчик у кухонного стола, поставил на плиту чайник. Хозяйка вернулась быстро, неся в руках тёплый халат. Следом вышел заспанный Игорь.

– Пошли, выйдем, поговорить нужно. – Степан мотнул головой в сторону качающейся на табурете из стороны в сторону девушки.

Трое взрослых вышли на крыльцо. Степан торопливо рассказал, что произошло.

– Расклад такой: или я сейчас звоню в район, и мы везём Ангелину на медосвидетельствование и к следователю, а значит, придаем огласке, что произошло сегодня; или сами быстро ищем подонков и наказываем, – закончил он рассказ.

– Степан, – возмутилась Настя, – так нельзя! Ты при должности, в тюрьму захотел? И потом огласки избежать не получится – это село, здесь ничего не скроешь! Бедная девочка, бедная Татьяна Михайловна, только всё наладилось. – Женщина не выдержала и расплакалась.