Франклин Рузвельт. Человек и политик

К концу 1940 года эти коллеги приобрели профессионализм, стойкость и легкий цинизм бывалых вояк. Компактный надпартийный кабинет министров Черчилля включал лидера лейбористов Клемента Эттли, лорда, – хранителя печати; Герберта Морисона, опытного профсоюзного босса из Ист-Энда, министра внутренних дел; сэра Кинсли Вуда, министра финансов; лорда Галифакса, министра иностранных дел. Пост министра обороны совмещал с премьерством сам Черчилль. Но руководил министерством обороны генерал сэр Гастингс Л. Исмэй, высокопрофессиональный военный, которому как-то удавалось совладать с раздражением и капризами Черчилля. Сэр Джон Дилл направлял работу королевского Генерального штаба. Лорд Луис Маунтбэттен возглавил Управление по разработкам объединенных войсковых операций. Смерть в начале ноября 1940 года Невилла Чемберлена и возвращение в конце года Энтони Идена в МИД (Галифакс назначен послом Великобритании в Вашингтоне), казалось, символизировали полную победу сторонников Черчилля. Премьер, будучи в 66 лет в расцвете сил, поочередно яростный, воодушевленный, озадачивающий, ободряющий, безжалостно эксплуатировал свой кабинет.

В это время Черчилль поддерживал с Рузвельтом несколько осмотрительные, но все же приятельские отношения, хотя встречались они лишь однажды, во время Первой мировой войны. Рузвельт помнил эту встречу, Черчилль – нет. Между двумя политиками происходил свободный обмен посланиями. Бывший моряк, как он все еще подписывался, мог в полночь отправить телеграмму в посольство США в Лондоне, откуда она в зашифрованном виде переправлялась в Белый дом. Рузвельт часто получал ее, перед тем как лечь спать. Иногда ответ американского президента ожидал Черчилля, когда тот просыпался утром.

Черчилль с восхищением следил, как Рузвельт обличал нацистов на международной арене и изоляционистов у себя в стране. Его обрадовала победа Рузвельта на выборах; теперь, предполагалось, президент начнет действовать в нужном направлении.

Однако даже на этой ранней стадии между двумя политическими деятелями существовали тщательно скрываемые разногласия: каждый представлял свою страну, каждый был патриотом. Интересы двух стран, что так тесно переплелись в эти месяцы, могли в любой момент разойтись и даже прийти в противоречие, подобно интересам вишистского режима во Франции и Лондоне. Рузвельт оставил без внимания запрос Черчилля о поставках эсминцев в мае, когда Лондон в них особенно нуждался. Сделка, состоявшаяся в сентябре, хотя в Лондоне ее горячо приветствовали, позволяла к концу 1940 года поставить на боевое дежурство лишь полдюжины устаревших кораблей. Сами по себе эсминцы явились незначительной ставкой в политической игре. Главная цель Черчилля – вывести отношения двух стран на такой уровень, чтобы их отчуждение или разрыв стали невозможны. Рузвельт добивался вместо того сделок на основе принципа «услуга за услугу» – их можно представить встревоженным конгрессменам как результат торга по типу купли-продажи лошадей, осуществлявшегося янки. Оба деятеля соглашались на компромисс: Черчилль преподнес передачу американских эсминцев и баз ВМС в аренду как «побочную сделку», отражающую общие интересы двух стран; Рузвельт представил ее конгрессу как результат выгодного торга.

Черчилль добился своего.

– Без сомнения, – говорил он в палате общин, – передача эсминцев не понравится господину Гитлеру. Не сомневаюсь, что он отплатит за это Соединенным Штатам, когда представится удобный случай.

Но теперь, когда выборы для Рузвельта закончились, Вашингтон стал проявлять странную медлительность и инертность. Куда только подевались эта активность и смелые инициативы, которых следовало ожидать от Рузвельта после победы на выборах! Президентская администрация явно следовала принципу «Америка прежде всего». Вашингтон все еще требовал оплаты за услуги наличными. Лондону все труднее становилось добиться поставок иным путем.

Через месяц после выборов Черчилль написал самое важное послание в своей жизни. «Мой дорогой мистер президент, – так начиналось письмо, – к концу этого года вы, как я полагаю, ожидаете от меня оценки перспектив на 1941 год. Я отнесусь к этому с величайшей искренностью и серьезностью, поскольку думаю, что подавляющее большинство американских граждан осознали взаимосвязь между безопасностью Соединенных Штатов, а также будущим наших двух демократий и типа цивилизации, который они отстаивают, с жизнеспособностью и независимостью Британского содружества наций. Только при этом условии бастионы военно-морской мощи, от которых зависит контроль над бассейнами Атлантического и Индийского океанов, могут быть сохранены в верных и дружеских руках…»

Продолжая оценку стратегической ситуации, Черчилль писал, что Великобритания не в состоянии противостоять огромным немецким армиям, однако может дать отпор нацистам в противоборстве военно-воздушных и военно-морских сил, где в боевые действия вовлекаются относительно небольшие контингенты войск. Для обороны Африки и Южной Азии, а также Британских островов королевство формирует 50–60 дивизий. «Даже если бы США были нашим союзником, а не только другом и незаменимым партнером, мы не стали бы просить больших американских экспедиционных сил. Этого не позволили бы ограниченные возможности транспортировки войск морем». Решающие события в 1941 году развернутся на море. Здесь Черчилль привел последние данные о потерях флота: за пятинедельный срок, завершившийся к 3 ноября, потеряны суда водоизмещением 400 тысяч тонн. «Противник господствует в портах на северном и западном побережье Франции. В этих портах и на островах у побережья Франции он сосредоточивает во все возрастающих количествах свои подводные лодки, гидросамолеты, боевую авиацию. Мы лишены возможности использовать порты и территорию Ирландии для организации воздушного и морского патрулирования. Фактически сейчас есть лишь один надежный путь сообщения Британских островов с внешним миром, а именно подходы с севера; для перекрытия их противник концентрирует свои силы, более того, проводит боевые операции с использованием подводных лодок и дальней авиации». Военно-морская мощь Великобритании, даже с учетом ввода в строй «Короля Георга V» и «Принца Уэльского», дает недопустимо малую гарантию безопасности.

Черчилль указал и на возможные опасности. В любой момент режим Виши может переметнуться к Гитлеру. Если французский флот присоединится к «Оси», последняя «немедленно получит контроль над Западной Африкой, что будет иметь роковые последствия для наших коммуникаций в Северной и Южной Атлантике, а также для Дакара и, следовательно, для Южной Америки». Очевидно, что на Дальнем Востоке Япония продвинется на юг через Индокитай к Сайгону и другим базам ВВС и ВМС, угрожая таким образом Сингапуру и Голландской Ост-Индии.

Чего Черчилль хотел от Соединенных Штатов? Он перечислил свои просьбы пункт за пунктом: 1) Соединенные Штаты подтверждают приверженность доктрине свободного судоходства, на основе которой американские торговые корабли беспрепятственно входят в порты стран, не подвергающихся на законном основании морской блокаде; 2) торговые суда сопровождаются американскими военными кораблями («Думаю, совершенно невероятно, чтобы такое сопровождение подтолкнуло Германию на объявление войны Соединенным Штатам, хотя опасные инциденты на море время от времени не исключены. Герр Гитлер продемонстрировал склонность избегать ошибок кайзера… Его девиз: „Всему свое время“); 3) в случае невозможности этого Великобритании предоставляется безвозмездная помощь, заем или большое число американских боевых кораблей, особенно эсминцев, для защиты морских коммуникаций и расширения зоны контроля Атлантики флотом США; 4) Ирландии оказываются „добрые услуги“ с целью побудить ее к сотрудничеству в таких вопросах. Затем следовал список необходимых поставок. И наконец, финансовые соображения: „Приближается момент, когда мы больше не сможем платить наличными за корабли и другие поставки… Мне кажется, вы согласитесь, что в принципе неверно и вредно для обеих наших стран, если в разгар борьбы Великобритания лишится своих платежных средств до такой степени, что останется раздетой догола, после того как ценой наших жизней будет достигнута победа над врагом, спасена цивилизация и США обеспечены всеми гарантиями от случайностей“. Разумеется, писал Черчилль, это не отвечает нормам морали или экономическим интересам никакой страны.

«Если, хочется верить, мне удалось убедить Вас, мистер президент, что разгром нацистов и фашистской тирании – это вопрос колоссального значения для народов Соединенных Штатов и всего Западного полушария, то вы отнесетесь к этому посланию не как к мольбе о помощи, но как к определению минимума действий для достижения нашей общей цели».

Новость о переизбрании Рузвельта настигла Адольфа Гитлера в его рейхсканцелярии, занимавшей дворец в современном стиле на Вильгельмштрассе. Фюрер не отреагировал на это событие публично, не допустил ни малейшего провокационного замечания. Но через два дня в Мюнхене, в семнадцатую годовщину «пивного путча», он ответил Рузвельту, Черчиллю и всем своим врагам:

– Я один из самых твердых германских политиков за последние несколько десятилетий, возможно даже столетий, наделенный самой большой властью по сравнению с любым немецким лидером, – витийствовал Гитлер перед старыми соратниками, набившимися в зал, декорированный изображениями свастики. – Но, кроме того, я уверен в успехе. Я верю в него безусловно…

Он воскресил в памяти соратников Первую мировую войну. Когда она разразилась, Германия была плохо вооружена и тем не менее держалась четыре года. Четыре года союзники напрягали усилия, чтобы ее одолеть, а затем им пришлось обратиться к американскому жрецу-чародею, который предложил формулу для обмана немецкого народа, с тем чтобы заставить его поверить слову чести иностранного президента.

Продолжая свою речь, Гитлер сказал, что желает самой тесной дружбы с Англией.

– Согласятся на это англичане – отлично, не согласятся – тоже хорошо.

Он обратился к союзнику Великобритании и сделал любопытное замечание:

– Что касается американского производства, то его невозможно выразить даже в астрономических цифрах. В этой сфере я не хочу конкурировать с Соединенными Штатами. Но хочу заверить вас в одном: Германия располагает высочайшей в мире производительной способностью… Сегодня, во всяком случае, Германия вместе со своими союзниками достаточно сильна, чтобы противостоять любой комбинации мировых держав…

Мир прислушивался к речам Гитлера. Этот человек одолел в период между двумя летними сезонами шесть стран; теперь он угрожал высадиться на Британских островах, захватить Гибралтар и оккупировать Балканы. Однако в ноябре 1940 года Гитлер переживал примерно такое же состояние разочарованности и нерешительности, что и Черчилль. Покоритель Европы совершил путешествие через всю Францию, чтобы уговорить испанского правителя Франсиско Франко дать согласие на штурм нацистами Гибралтара и других стратегических укреплений в Западном Средиземноморье. Под впечатлением британской стойкости и давлением Черчилля каудильо стал возражать. В течение девяти часов мучительных переговоров с Гитлером испанский правитель так и не смог преодолеть свои колебания. Позднее Гитлер признавал, что скорее позволит вырвать у себя несколько зубов, чем вновь пройдет через кошмар таких переговоров. Режим Виши тоже вызывал раздражение. На обратном пути в Берлин Гитлер встретился с маршалом Анри Петеном. Старик был учтив и предупредителен, однако дал лишь туманные обещания относительно сотрудничества с «новым порядком».

Но самые большие неприятности доставил Муссолини, старый соратник Гитлера по оружию. Дуче – один из немногих деятелей, которыми Гитлер восхищался, при этом не был склонен посвящать младшего партнера во все свои планы. Муссолини же, раздосадованный гитлеровской политикой «свершившихся фактов», приказал своим войскам 28 октября вторгнуться в Грецию, уведомив об этом Берлин весьма кратко и в самый последний момент. Фюрер узнал о готовящемся вторжении по пути в Германию, после переговоров с Франко и Петеном. Он был вне себя. Осень считалась неподходящим временем для боевых действий в горах. Нападение на Грецию угрожало нарушить хрупкий баланс сил на Балканах. Предполагалось, что Муссолини накопит силы для основной операции – наступления против англичан в Северной Африке. Неожиданно Гитлер приказал повернуть свой поезд на юг и двигаться во Флоренцию, где во время встречи с дуче собирался предостеречь его от опрометчивых решений. Но было уже поздно: Муссолини приветствовал фюрера на платформе словами, произнесенными в манере Геббельса:

– Победоносные итальянские войска пересекли сегодня на рассвете греко-албанскую границу.

Хуже всего, что наступательная операция итальянцев провалилась. Греческие солдаты, поджидавшие итальянцев в горах, выдворили их на территорию Албании. Англичане воспользовались ситуацией для того, чтобы захватить Крит и Лемнос, значительно укрепив свое положение в Восточном Средиземноморье. Теперь Королевские ВВС угрожали нефтяным районам Румынии. Гитлер оказался поставлен перед необходимостью направить свои дивизии на юг. Кем в свете этого считать Муссолини – союзником или помехой?

И все же это мелочи по сравнению с главной проблемой, которая занимала Гитлера в мрачные ноябрьские дни 1940 года. Ему предстояло принять важное стратегическое решение: пойти на риск или поступиться риском войны на два фронта.

Ничто не свидетельствовало в пользу военного гения Гитлера более убедительно, чем его способность изолировать противника в дипломатическом и военном отношениях, а затем уничтожить. Так он поступил с Австрией, Чехословакией, Польшей и Францией. Теперь на очереди Англия. Иди все по намеченному плану, германские войска высадились бы на Британских островах осенью 1940 года, в то время, когда Россия стояла в стороне, встревоженная, но бездействующая, а Соединенные Штаты выглядели озабоченными, но бессильными. Англия, однако, отказывается от сотрудничества. Лишь предстоящей весной можно рассчитывать осуществить высадку на островах главных сил, но к этому времени сопротивление англичан усилится, – немецкие адмиралы все еще сомневались в успехе операции. Кроме тактических рисков операции по форсированию пролива, тревожило возможное поведение Рузвельта. Что предпримет этот несносный президент? В разгар предвыборной кампании он послал англичанам эсминцы и снаряжение; можно ли ожидать, что его флот будет бездействовать, пока германские войска станут форсировать пролив?

Наконец, Россия. Гитлер давно планировал сокрушить ненавистный большевистско-славяно-еврейский режим на Востоке. Вероятно, это навязчивая идея его плана по достижению мирового господства. Но когда? Пакт о ненападении 1939 года всего лишь средство выиграть время и политический рычаг. Сталин не только тщательно выбрал свою долю трофеев, пока Гитлер был занят войной с французами и англичанами на Западе, но и хладнокровно оккупировал румынские земли в Северной Буковине и Бессарабии, а также захватил Эстонию, Латвию и Литву. Поведение русских становилось невыносимым. Оно ставило Гитлера перед жесткой дилеммой: следует ли нанести удар на Востоке, перед тем как разделаться с Великобританией? способна ли Германия вести войну на два фронта, когда массированная американская помощь англичанам более чем вероятна? На совещании в середине ноября главнокомандующий германских ВМС адмирал Эрих Редер, склонный, в отличие от Гитлера, более мыслить категориями войны на море, предостерег фюрера против кампании в России до разгрома англичан.

Гитлер с вожделением смотрел на Восток, но медлил. Возможна ли альтернатива этому – повторение стратегии 1939 года, но в континентальном масштабе? Пакт трех держав, подписанный в сентябре 1940 года в величественном Посольском зале Германией, Италией и Японией, имел целью главным образом поставить Рузвельта перед перспективой усиления Японии и отвлечь от Британии. Что, если склонить Москву к вступлению в пакт? Не обескуражит ли Рузвельта и не лишит ли это Черчилля последней надежды на помощь из Вашингтона и Москвы? С этим замыслом Гитлер пригласил в Берлин министра иностранных дел России.

Вячеслав Молотов прибыл туда 12 ноября. Оркестр сыграл туш в честь гостя, состоялось прохождение почетного караула; были даже вывешены русские флаги с ненавистными серпом и молотом. Но повсюду господствовала холодная атмосфера, которая, казалось, стала ледяной, когда Молотова провозили под свинцовым небом мимо молчаливых толп уличных зрителей в Тиргартен.

Глава нацистского МИДа Иоахим фон Риббентроп не стал терять времени и прямо поставил перед гостем кардинальный вопрос. Англия побита, заявил он резко, и скоро будет запрашивать мира. Черчилль, разумеется, зависит от американской помощи, но «вступление США в войну ничего не значит для Германии». Берлин не допустит больше высадки англосаксов на европейский континент. Пока Молотов слушал с бесстрастным выражением лица, Риббентроп запустил пробный шар. Британская империя должна быть расчленена. «Все смотрят на юг»: Германия – на свои бывшие колонии в Центральной Африке; Италия – на средиземноморское побережье Африки; Япония – на Юго-Восточную Азию и западную часть Тихоокеанского региона. А Россия? Не хотела бы Москва получить доступ в открытые моря через Дарданеллы? Молотов хранил молчание, прерываемое лишь просьбами уточнить сказанное. Его буквальное восприятие темы разговора бесило Риббентропа.

Столь же сдержанным и молчаливым оставался в тот же день Молотов во время встречи с Гитлером. В ходе беседы фюрер блуждал по поверхности карты мира, расчленяя сложившиеся государства. С Англией покончено. США не будут представлять угрозы еще несколько десятилетий – «не в 1945 году, ну разве что в начале 70-х или 80-х годов». Молотов терпеливо ожидал конца словоизвержений Гитлера и затем снова просил уточнений. Его вопросы были настойчивы и беспощадны. Что же означает «новый порядок»? Какая роль отводится в нем СССР? Как будут обеспечены интересы Москвы в Турции и на Балканах? «Вопросы так и сыпались на Гитлера, – вспоминал позднее его переводчик. – На моей памяти ни один дипломат не говорил с ним в подобной манере».

Гитлер едва сдерживался в присутствии этого хладнокровного большевика в старомодном пенсне, торчащем над выпуклым лбом, задававшего свои колкие вопросы. Фюрер решил отложить переговоры, поскольку возможен воздушный налет. На следующий день беседа протекала более напряженно. Собеседники толклись вокруг одних и тех же вопросов: Финляндия, Балтика, Балканы, Турция. Напрасно Гитлер пытался отвлечь внимание Молотова от Европы на юг туманными намеками о выгодах на «чисто азиатской территории к югу», видимо Индии. После полудня переговоры превратились в череду мелочных споров.

Фюрер отступил: снова отправил Молотова к Риббентропу, которому в соответствии с нормами дипломатической вежливости предстояло принять участие в банкете в посольстве России. Уинстон Черчилль за неимением приглашения на торжество послал свои приветствия в форме бомбардировок Королевских ВВС. Риббентроп как раз собирался ответить на тост Молотова, когда завыли сирены воздушной тревоги и гости спешно удалились из банкетного зала. Нацистский министр сопровождал Молотова в бомбоубежище, где предпринял еще одну попытку убедить его воспользоваться последним шансом в дележе мира нацистами. Снова и снова под разрывы бомб наверху Риббентроп уверял русского дипломата, что Британия сокрушена.

– Если это так, – отвечал Молотов, – то почему мы сидим в этом бомбоубежище и чьи бомбы падают сверху?

Разочарованный фюрер все еще не принял окончательного решения о нападении на Россию. Он распорядился, чтобы планирование операций и подготовка к войне на Востоке продолжались, но на время держал открытыми другие альтернативы пугающей перспективе второго фронта.

В декабре он выступил с пропагандистской речью, имея цель настроить трудящихся мира против плутократов Великобритании и Америки. Стоя на подиуме завода «Рейнметалл-Борсиг» в Берлине, со сверкающим сталью артиллерийским орудием в качестве фона, Гитлер провозгласил: ставки теперь выше, чем судьба одной нации.

– Скорее идет война двух противоположных миров.

Англия, говорил он, завладела 16 миллионами квадратных миль земной поверхности.

– Всю свою жизнь я был лишенцем. Дома я был лишенцем. – Он пришел в возбуждение, обличая капиталистов мира, контролируемые ими прессу и политические партии. – Если все в этом мире указывает на то, что золото противостоит труду, капитализм – простым людям, а реакция – прогрессу человечества, тогда труд, простые люди и прогресс победят. Их врагам не поможет даже поддержка еврейской расы…

Кем я был до большой войны? Безвестным, безымянным индивидом. Кем я стал в ходе войны? Совершенно неприметным, обыкновенным солдатом. Я не несу ответственность за большую войну. Кто такие сегодняшние правители Британии? Это те самые люди, которые жаждали большой войны, это тот самый Черчилль – самый злостный агитатор среди них во время большой войны…

Гитлер говорил уже более часа. Он углублялся в историю и перемещался по карте мира, не упоминая ни единым словом ни Америки, ни России. Он обрисовал «новый порядок», каким себе его представлял: новое устройство мира, восстановление из руин, господство труда над капитализмом. Великий германский рейх, о котором мечтали великие поэты…

– Скажи мне кто-нибудь: «Все это просто фантазии, всего лишь видения, – я отвечу, что когда в девятнадцатом году начал свой путь безвестным, безымянным солдатом, то строил свои надежды на будущее на самой буйной игре воображения. И все же эти надежды сбылись…

Официальная Япония избрала позицию притворного равнодушия к переизбранию Рузвельта. Проявлять враждебность позволялось только на неофициальном уровне. Теперь президент должен переориентировать свою политику на Дальнем Востоке, заявил представитель японского МИДа. Курс США в этом регионе он назвал «нереалистичным». Одна газета, припомнив высказывание Рузвельта: «Я ненавижу войну», выразила мнение: сейчас президент ведет свою страну прямо к войне. Единственный выход – преодоление американских предубеждений против японского «нового порядка». Вскоре внимание к этому событию угасло. Предстояло более приятное событие – двухдневное празднование основания двадцать шесть столетий назад Японской империи.

Церемония связала воедино древнюю и современную Японию. В гробовом молчании бескрайнее море людей ожидало императора у подножия серых стен древнего военного лагеря, превращенного в императорский дворец. Хризантемы выстроились боевыми шеренгами вокруг ярких цветочных узоров. Точно в назначенный час все увидели медленно двигавшийся среди деревьев императорский штандарт, за которым следовал малиновый «роллс-ройс». Процессия перебралась через двойной мост, перекрывавший ров вокруг дворца. Оркестры играли национальный гимн. Император и императрица вышли из автомобиля и сели за стол, покрытый парчовой скатертью.

С двух сторон за Хирохито следовали сановные японцы. Братья императора и другие представители знати, старые государственные деятели и воины, имеющие доступ к трону, члены императорского кабинета министров стояли в сюртуках, строгие и торжественные. Министр иностранных дел Ёсукэ Мацуока, блестящий, деятельный, словоохотливый, непредсказуемый выпускник Орегонского университета; он испытал там подлинное и воображаемое унижение, подрабатывая помощником официанта, чтобы завершить учебу в этом вузе. Военный министр Хидэки Тодзио (соученики в школе называли его Воинственный Тойо), ставший резким, сообразительным генералом, – он приобрел имя во время командования императорскими войсками в Маньчжурии. Морской министр Дзэнго Йосида, обладавший большой работоспособностью; премьер-министр принц Фумимаро Коноэ, аристократ, возвышался над коллегами-военными ростом, находчивостью, гибкостью, но отличался также нерешительностью и ипохондрией, отсутствием средств и воли для обуздания тех же коллег.

Император поднялся; принц Коноэ прокричал «Банзай!». Море из 50 тысяч человек, волновавшееся мелкой рябью, и миллионы крестьян по всей Японии, собравшиеся перед своими старейшинами, поклонились императору. Все, кто был перед дворцом, смотрели во все глаза на Хирохито – человека, бога, верховного жреца, символа и императора. Внешне он совсем не походил на императора, но играл отведенную ему роль терпеливого церемониймейстера, заботливого семьянина, титулованного автократа, способного влиять взглядами и жестами, но лишенного контроля над важными решениями. На следующий день, во время аналогичной церемонии на официальном уровне, от имени дипломатического корпуса выступил старый друг и приятель Рузвельта по Гротону посол Джозеф К. Грю. Он предстал перед императором, поклонился, достал очки и рукописный текст, прочитал его, поклонился, спрятал очки и текст, снова поклонился, повернулся и торжественно прошел на свое место. Это дружелюбное обращение призывало к миру, взаимному сотрудничеству и обогащению мировой цивилизации японской культурой. Послу понравилось, что Хирохито энергично кивал одобряя. Было ли это знаком предостережения военным? Грю не мог ответить на этот вопрос.