По дорогам, еще не пройденным

© Виталий Махов, 2026

© Алексей Махов, 2026

ISBN 978-5-0070-4473-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Спасибо племяннику Виталику Шатохину за помощь в обработке записок отца.

Вступление

Когда я открыл книгу Даниила Гранина «Мой лейтенант» и прочитал эпиграф:

«— Вы пишете про себя?

— Что вы, этого человека уже давно нет»,

меня поразила простота и точность этой мысли. В самом деле время идет, река жизни утекает, мы меняемся под давлением обстоятельств. Взрослеем, набираемся опыта, теряем юношескую бесшабашность, обретаем житейскую мудрость, или думаем, что обретаем. Но в любом случае меняемся, и тех людей, какими мы были пять, десять, пятнадцать лет назад, уже нет. Есть другие, но уже не те. Лучше или хуже не важно, другие. Однако, при всей бесспорности приведенных выше слов, в моем случае дело обстоит не совсем так. Мой отец, о котором я хочу рассказать, конечно изменился в течение прожитых лет. Как и насколько, судить не могу, потому что, по понятным причинам, не знал его молодым. Но одно знаю точно: тот мальчишка, первый раз в тринадцать лет убежавший из дома на фронт и окончивший войну в шестнадцать у Рейхстага, жил в нем всегда. Может быть причиной этому явилось то, что война легла на возраст, когда происходит становление человека как личности, может быть дело в яркости и силе впечатлений. Впрочем, скорее всего, и то, и другое, плюс авантюрный склад характера и его нежелание расставаться с тем временем, уходить из него. Он до старости просил называть себя «просто Витя», так он и представлялся при знакомстве. Хотя правильно было бы Виталий, но тогда, там, его называли Витей, значит так оно и должно было оставаться.

Эту книгу я решил построить из двух частей, переплетающихся между собой. Первая и основная — военные воспоминания отца. Вторая — картинки из его послевоенной жизни, оставшиеся в моей памяти. На мой взгляд, такое сочетание поможет лучше понять этого человека. Между временем, которым заканчиваются его записи и годами моей памяти в жизни отца произошло много событий, свидетелем которых я, понятно, не был, знаю только по рассказам. Это и геологоразведка где-то в горах Кавказа, и поступление в МАДИ, и, вызванный рождением второго ребенка в семье (то есть меня) уход из института в «академку» (как оказалось «с концами»), и многое, многое другое. Но отец не придавал этим событиям большого значения, в отличие от событий фронтовых лет рассказывал о них мало, не буду останавливаться на них и я. Как уже было сказано, наиболее значимыми здесь являются военные воспоминания отца, но, в качестве введения, начать все-таки хотелось бы с картинок из моего детства. Мне кажется, что в этом случае погружение в историю будет ступенчатым, не таким резким. Кроме этого хотелось бы сразу кое-что пояснить, чтобы его поступки, благодаря которым он оказался на войне, не выглядели безбашенным авантюризмом, а имели более понятную мотивацию.

Моя память об отце просыпается в конце шестидесятых. Жили мы тогда в небольшом подмосковном поселке, образованном вокруг керамико-плиточного завода. Мы это отец, мама, старший брат Сашка и я. Основную часть поселка составляли небольшие, двухподъезные, двухэтажные, желтые или голубые, оштукатуренные домики с четырехскатными крышами, покрытыми серым шифером. Говорили, что, как и сам завод, их строили пленные немцы. Дома стояли по периметру прямоугольников, по три-пять в ряд. Внутри этих прямоугольников все было застроено деревянными сараями, в которых хранился всякий хлам, были вырыты погреба для запасов на зиму солений и картошки, а также содержалась всяческая живность, от кур до свиней и телят. Был такой и у нас. Сараи никто не красил, поэтому были они грязно-серого цвета старых досок, которые во время дождей, намокая, становились черными. Одной стороной кварталы, а скорее квартальчики двухэтажек упирались в КПЗ (сокращенное название завода), с трех оставшихся их окружали дома «частного сектора» — как правило одноэтажные частные дома с земельными участками, обнесенными деревянным штакетником. За заводом ветка железной дороги, за частным сектором — лес, в который нас, мальчишек тянуло неудержимо, в том числе, благодаря прочитанным с подачи отца книгам Фенимора Купера и Майн Рида. Население поселка было разношерстным, как правило это были люди, стянувшиеся из разных уголков страны ближе к столице, и здесь осевшие. Все-таки, с подмосковной пропиской, в плане ее получения, было попроще чем с московской. В поселке все друг друга знали, так как почти все трудились на одном заводе, а дети учились в одной школе.

Несмотря на то, что отец работал всего лишь шофером на грузовике, он пользовался весомым уважением людей знакомых и не очень. Может быть потому, что был самым молодым из фронтовиков, которых тогда еще было довольно много, может быть благодаря количеству боевых наград, пиджак с которыми он надевал по праздникам (был у него специальный пиджак с орденами и медалями) именно боевых, а не юбилейных, а может быть благодаря общительности и простоте. Точнее даже не простоте, а скорее естественности, отсутствии «второго дна». Для понимания небольшое сравнение. Люди маленькие ростом, часто, чтобы заявить о себе в пространстве, ходят широко расставив локти и любят ездить на больших машинах. Люди мелкие душой, чтобы заявить о себе в обществе создают вокруг себя кокон из сплетен, завышенных амбиций и никому, кроме них, не нужной суеты. Человек сделавший в жизни что-либо достойное, многое доказавший прежде всего себе, не станет притворяться, интриговать или юлить, ему это не надо. Таким был и он, и ужасно не любил, когда замечал подобное, в смысле притворство, за другими. Рубил с плеча — «подлец». Не было для него слов хуже, чем «подлец» и «подхалим».

Уважение это в какой-то мере проецировалось и на нас, его сыновей. Может быть, конечно, мы сами переносили его на себя, не зря же все нас знают, и взрослые дядьки здороваются с нами, как с большими. С этими самыми дядьками он часто в выходные допоздна зависал в сарае, позже оправдываясь перед мамой чем-нибудь вроде ремонта мотоцикла. По праздникам некоторые из них собирались за столом в нашей небольшой двухкомнатной квартире, трепались «за жизнь» и, подвыпив, пели фронтовые песни. Кстати, песен о войне, написанных в послевоенные годы он не признавал, исключением были разве что «Журавли» и «Эх, дороги…». Как-то я сказал ему, что мне понравилась песня «День победы» (как мог не понравиться мальчишке этот бравурный марш), на что услышал, что в войну были Шульженко, Русланова и песни, такие как «Бьется в тесной печурке огонь» или «Темная ночь», а это все так…, дальше последовал взмах руки, как будто он отмахивался от чего-то незначительного, не настоящего.

Бытует мнение, что люди, прошедшие войну, не любят о ней рассказывать. С отцом было не так. Он охотно посвящал нас с братом в события фронтовых лет. Надо ли говорить, что с раннего возраста мы могли с легкостью отличить Т-34-85, от ИС-2, знали, что на ИСах устанавливались 122-миллимитровые пушки с дульным тормозом, и танк этот мог стрелять только с остановкой, чтобы не повредить трансмиссию. Что советские танки ездили на солярке, а немецкие на бензине и проч., и проч. Поначалу, как это бывает, когда слушаешь что-то часто, да еще в раннем возрасте, да еще на фоне общей идеологии тех лет, когда про войну говорили много, по телевизору и в кино почти все фильмы про войну, книги про войну, песни, раздающиеся из кухонных радиоточек — про войну, рассказы отца не слишком впечатляли.

Позже, сопоставляя увиденное в кино и услышанное на уроках истории в школе с тем, что рассказывал он, замечая, как его слушают другие, да и просто взрослея, мы начинали понимать, что рядом человек незаурядной судьбы. Это не избавляло от мелких бытовых ссор и обид, каковых не избежать людям, живущим в одной семье. Могу честно признаться, что для меня, после какой-нибудь мелкой шкоды типа разбитого из рогатки стекла в книжном шкафу (надо было срочно испытать рогатку, немного промахнулся, метил в штору на окне) или свинченных нетрезвым участковым с велосипедных колес ниппелей за то, что вез на багажнике приятеля, чем, по мнению участкового, нарушал правила дорожного движения, так вот, для меня не было звука страшнее, чем звон пряжки его ремня, когда он, вернувшись с работы домой, выслушав мамин рассказ, вытаскивал ремень из штанов, дабы произвести экзекуцию надо мной. Было не столько больно, сколько обидно. Правды ради, надо сказать, что случалось это не часто и, как правило, по делу. В памяти он остался все-таки справедливым, не злым человеком, с живыми, по-молодому веселыми, карими глазами. С интересом к его военным похождениям, пришла и легкая зависть. Почему ему выпала возможность участвовать в тех событиях, воевать, а нам нет? Конечно чувство это было неосознанным, подспудным. Мы пытались как-то проявить себя, чтобы сравняться с ним в героизме, даже, скорее не в героизме, а в авантюризме. Примерно, как в «Балладе о детстве» Высоцкого:

«Не досталось им даже по пуле,

В ремеслухе живи да тужи.

Ни дерзнуть, ни рискнуть, но рискнули —

Из напильников сделать ножи».

Ножи из напильников мы, вроде, не делали, но рогатки и поджиги (самодельный огнестрел) — сколько угодно. Доходило даже до огнеметов из велосипедных насосов, наполненных бензином, но были они все-таки «стремными», мы сами побаивались их, и широкого распространения эта «реконструкция боевого оружия» не получила.

Слушая рассказы отца, мы все больше замечали их расхождение с тем, что видели в фильмах по телевизору или читали в книгах. Расхождение не в исторических фактах, а в подаче и содержании. В том, что рассказывал он была жизнь, фронтовая жизнь, даже скорее похождения мальчишки четырнадцати-шестнадцати лет. В подавляющем же количестве фильмов-эпопей, типа «Освобождение» или книг, написанных генералами (о «Малой земле» даже упоминать не хочется) войска перемещались фронтами, армиями и бригадами, как у толстовского генерала Пфуля в «Войне и мире»: «Die erste Kolonne marschiert, die zweite Kolonne marschiert», человеку обыкновенному там места не было. В рассказах отца мы видели жизнь простых людей, попавших в условия войны. Их далеко не всегда героические (а если и таковые, то какие-то простые и естественные, как будто по-другому и быть не могло) дела, их ошибки и слабости.

Он часто упоминал о своих дневниках тех времен, даже показывал нам какие-то тетради в потертых клеенчатых обложках, исписанные не очень разборчивым почерком с рисунками и схемами боев. Мы их честно пытались читать, но вследствие не слишком разборчивого почерка, да и того, что слышали написанное в них неоднократно, продвинулись в этом деле не очень. Он обещал свести все вместе и переписать. Мы просили его постараться, в том, что он будет писать, по максимуму оставить живость его устных рассказов. Он написал, как смог. Некоторый официоз все-таки прорвался в текст, но это вполне простительно, учитывая то время и его патетику. Время, когда та победа не упоминалась без эпитета «Великая» (с чем, впрочем, и сейчас трудно поспорить), все дела на фронтах были героическими, а все участники войны — спасителями Европы (тоже не поспоришь, но пафос напрягает). К своим запискам отец в течение жизни периодически возвращался, что-то вспоминая и дописывая. Несмотря на это, их основой все-таки остались фронтовые дневники, которые он вел мальчишкой. Да и при всем желании не мог он сильно изменить их стилистику и настроение, так как сам оставался человеком того времени и мыслил его категориями. Я тоже не стал ничего менять в его записях, боясь растерять атмосферу тех лет. Назвал он их «От Вислы до Берлина», пусть так они называются и здесь.

Отец хотел, чтобы его воспоминания увидели свет. Он отправлял их кому-то из своих сослуживцев, бывших к тому времени уже в генеральских чинах. Один из них даже использовал их в своих мемуарах, вставив между маршальскими приказами, передвижениями армий, численностью орудий, техники и личного состава эпизод спасения горящего танка, когда пятнадцатилетний наводчик Витя, выпихивая кого-то из башни, обзывал его не то «канальей», не то «паскудой», не то еще как-то, сейчас не вспомню. Отец был недоволен и потом долго возмущался, говоря, что так выражаться ему не позволило бы воспитание. Но был и положительный опыт. Особую гордость у него вызывала публикация небольшой статьи в знаковом в то время журнале «Огонек». Отец как-то прочел в одном из его номеров призыв ко всем участникам взятия Берлина, прислать в редакцию свои воспоминания о тех событиях. Он, взяв за основу свой дневник, написал письмо в редакцию, но долго, чего-то стесняясь, не решался его отправить. В конце концов он все-таки опустил конверт в почтовый ящик. В «Огоньке» его письмо было опубликовано почти слово в слово, с незначительными правками. Заметка называлась «В тот день мне исполнилось шестнадцать…».

Для ясности, немного о той поре его жизни, с которой начинается его рассказ. (Хотел написать «поре в жизни отца», но, вспомнил фотографию тех лет и не поднялась рука. Раньше я ее не видел, не так давно эту карточку нам отдала его сестра, тетя Мила. На ней он — мальчишка лет двенадцати, с выгоревшими на солнце светлыми волосами, в мешковатой школьной форме и пионерском галстуке стоит у верстака и шурует напильником по зажатой в тисках заготовке пропеллера для авиамодели. Мальчишка этот чертами лица только слегка походил на взрослого мужчину, каким я знал отца и в то, что это все-таки он, верилось с трудом.) Детство его проходило в тогдашнем Подмосковье, в районе железнодорожной станции Лось. Жили они втроем с младшей сестрой и мамой — учительницей русского языка и литературы. Его отец, как сказала ему мама, незадолго до войны уехал в командировку, а потом после того, как началась война прямо оттуда ушел на фронт и, похоже, пропал без вести или погиб, так как писем от него не было. При этом сама она зачем-то сменила свою фамилию на девичью. Будучи мальчишкой он, ясное дело, горел желанием «отомстить за отца фашистам». Говорю об этом, чтобы было понятно, что двигало им в те годы. Об истинной истории своего отца, как будет видно дальше, он узнает только после войны. Вот ведь перипетии судьбы, «не тем, оказывается, мстил» (его выражение). Ну да ладно, пора переходить к его рассказу. Итак.

От Вислы до Берлина

1941. Весной окончил четвертый класс и, чтобы не болтался дома, мама меня отправила погостить к своей сестре, тете Насте, в Наро-Фоминск. Она, также, как и мама, работала учительницей. Наро-Фоминск второй представлял собой танковый военный городок. Какая была радость! Все лето я должен был провести среди военных. Целыми днями кружился около часовых, охраняющих территорию, где проживали семьи комсостава. Но гостить долго не пришлось, началась война. Я лежал и читал какую-то книгу, когда по радио объявили о том, что Германия вероломно напала на нашу страну. Вскочил, выбежал на улицу. У столба с громкоговорителем стояла толпа, лица у всех были хмурые. Война! Война! Только о ней и разговоры. Все военные бросились бегом в расположение части. Кругом слезы. Для многих семей разлука эта была навсегда. Через два-три дня меня отправили домой. На станции грузили на платформы танки. Эх! Уехать бы мне с ними, да разве возьмут? С тех пор у меня зародилась мечта попасть на фронт и стать танкистом. И в дальнейшем я все же свою мечту осуществил. А тогда, июньским днем 1941 года, ожидая поезд на Москву, я с жадностью смотрел, как грузят танки. В такой близости я их видел впервые и казались мне они гигантами, которые могут сокрушать все на своем пути. Впоследствии, когда я узнал их марки, оказалось, что это были просто средние и легкие танки БТ-7 и Т-26.

В ближнем Подмосковье, где мы жили, война не чувствовалась так, как в военном городке. Но через месяц была первая бомбежка Москвы. Во время нее я стоял, разинув рот на улице и чуть не стал жертвой осколка зенитного снаряда, который врезался в землю в нескольких сантиметрах от меня. Стали рыть бомбоубежища. Помогал, как мог. Создавались дружины при домоуправлениях, был связным. Дежурил за маму на крыше, во время налетов.

Постепенно война начинала чувствоваться здесь все больше. Нехватка продовольствия заставила перейти на карточки. Да и полеты немецких стервятников скоро стали чаще беспокоить жителей, загоняя их в метро и бомбоубежища. Москва яростно готовилась к обороне. На улицах воздвигались баррикады, на перекрестках ставили железные «ежи». Поля ощетинились кривыми рядами надолбов. Спешно рылись противотанковые рвы и окопы. А немцы все ближе и ближе. Приближение немцев воспринимали по-разному. Многие спешно эвакуировались в восточные области. Некоторые просто бежали из Москвы, в особенности во время паники 16 октября, когда были остановлены все предприятия и рассчитаны их работники. В тот день паникеры кричали, что через два часа немцы будут в городе. Были и такие, которые, притаившись, ждали прихода немцев. Но большинство готовилось к обороне. А фашисты так до Москвы и не дошли, их остановили у самых ворот, в нескольких километрах от столицы. Жили мы в городе Бабушкине по Ярославской дороге и до нас день и ночь доносилась канонада с фронта. Эх! Как хотелось мне туда, чтобы с оружием в руках защищать Родину. Сколько раз просился у воинов, проходящих мимо частей, чтобы взяли меня с собой. Но везде получал один и тот же ответ: «Мал еще! Подрасти, еще успеешь!». А войска все шли и шли.

Вскоре немцев под Москвой разбили, и они покатились на запад. Я не выдержал. Была не была! Решил бежать из дома, добраться до фронта и, выдав себя за сироту, проситься в какую-нибудь часть. Сделал себе вещмешок и стал потихоньку от матери откладывать куски хлеба. В первых числах марта 1942 года тронулся в путь, оставив дома записку, что, мол, мама, не беспокойся, я ушел на фронт. До Кунцева дошел пешком. Потом, выйдя к какой-то станции, доехал до Наро-Фоминска на поезде и вместе с несколькими попутчиками, которые шли менять вещи на продукты, пошел в направлении города Боровска. И вот, мне пришлось впервые увидать места боев. Снег начал под солнцем уже оседать, и кругом трупы и трупы. И нет им конца. Брошенная и побитая техника. На окраине Боровска — наш подбитый броневик. Перед Боровском два сгоревших немецких танка. Страшно, но решил путь продолжать. Дошел до станции Балабаново. Дальше идти не могу, стер ноги. Кое-как добрел до села Белоусово и на развилке Варшавского шоссе и дороги идущей на Угодский завод, долго стоял, раздумывая, что делать. Идти дальше на Малоярославец не могу, стерты ноги, да и продукты кончаются. Решил завернуть на Угодский завод, там жила другая мамина сестра, тетя Зина. Думал, что, как подживут ноги, тронусь дальше. Но этому не суждено было сбыться. Дней через двадцать мама прислала письмо, просила вернуться. Да тут еще уговоры тети. Пришлось отправиться домой. В конце апреля был уже в Бабушкине и продолжал учиться в пятом классе. А через год, мол, подрасту, будет почти 14 лет, и попытаюсь снова добраться до фронта.

Чтобы перейти в шестой класс, пришлось нажать на учебу. Но вот наступило лето. С питанием стало лучше. Собирали с сестрой щавель. Пошли грибы, мы ходили за ними в лес. Школьников привлекали на работы в ближайший колхоз на прополку. Кормили обедом из заправленных постным маслом ботвы свеклы с крупой, и кусочка хлеба. Потом началась уборка картошки и разрешали взять несколько штук домой. Осенью классами ходили на ее сортировку для воинской части. Там нас кормили картошкой-пюре со свиной тушенкой. До морозов на наш небольшой рынок колхозники привозили овощи. Покупали мало. На нищенскую учительскую зарплату много не купишь. Наступила зима, и мама, по очереди с другими учителями, стала ездить менять все, что можно на продукты. Отвезла даже самовар. А мы с сестрой неделями жили одни, ходили по карточкам в столовую. Оторвут талончики, заплатишь в кассу и получишь обед. Приезд мамы был для нас праздником. Привозила зерно, иногда мясо — в основном, конину. Еще летом я сделал ручную мельницу, как у других. По очереди с сестрой крутили ручку, получалась и мука, и дробленка. Мама пекла пироги с картошкой или капустой, варила суп и кашу. В школе с началом занятий нас тоже стали подкармливать, давали по 100 граммов хлеба.

А с фронта приходили тревожные вести. Если на запад от Москвы велись бои местного значения, то на юге бои шли тяжелые. Немцы рвались на Кавказ за нефтью, шли бои за Сталинград. В школе ввели занятия по военному делу. Преподавателем стал офицер, раненый на фронте и комиссованный после лечения в госпитале. Очень толково преподавал. Полюбили его все — и ребята, и девчата. Им он рассказывал, как оказывать первую помощь, как перевязывать. А нас знакомил с минами, как их можно обнаружить, как обезвредить. Но не советовал, так как у них имелись дополнительные взрыватели, срабатывающие при извлечении мин. Рассказывал, какие орудия и танки у нас и у немцев. О боях, в которых участвовал, о положении на фронте. Умер он, как мама мне потом написала, осенью 1943 года, так и не побывав на своей родине, где-то в западных областях России.

Разгромили немцев в Сталинграде, прогнали с Кавказа. Так и война закончится, а я не повоюю. Прошел почти год с моего первого похода, скоро будет 14 лет. И я снова стал собираться на фронт. На этот раз не один, а с одноклассником Васькой Нестеровым. Но в последний момент он струсил, и пришлось мне уходить одному.

Книги

Его тянуло к приключениям, не в смысле к приключениям на свою голову (хотя и это тоже, как без этого?), а скорее к чему-то нетривиальному, уводящему от повседневности. Откуда это взялось? Думаю, из книг соответствующего жанра, прочитанных отцом в детстве и юности. От впитанного из них завелась авантюрная жилка в его характере, первый раз в двенадцать лет утащившая его на войну, второй — в тринадцать, а затем, уже в мирное время, заставившая мотаться по горам Кавказа в составе геологоразведывательной экспедиции. Пульсация этой жилки, а также любовь к природе вообще и к лесу в частности, также почерпнутая им из книг, уверен, занесла нас в отдаленную подмосковную деревню Гусенки. Я знаю это потому, что в какой-то момент он переключил на литературу подобного рода и нас с братом, после чего мы, можно сказать, стали дышать с ним одним воздухом.

Мне было лет девять-десять, когда отец как-то поинтересовался, что мы в данный момент читаем. Мы ответили, что в основном сказки, мы тогда были увлечены книгами А. Волкова из серии «Волшебник Изумрудного города», ну и еще то, что проходим в школе. «Сказки это, конечно, хорошо, школьная классика тоже неплохо, но это не то, — сказал он. — А попробуйте-ка почитать кое-что другое, потом, точно говорю, за уши не оттащишь». Мы спросили, что же это за книги, он стал перечислять незнакомых нам авторов: Александр Дюма, Майн Рид, Фенимор Купер, Джек Лондон, Жюль Верн, Луи Буссенар, Арсеньев. Особенно рекомендовал «Дерсу Узалу» последнего (помню, нас еще удивило странное название), но начать посоветовал с «Трех мушкетеров». На вопрос где их взять, он сказал: «Пойдем посмотрим, что-то у меня должно быть», — и направился к книжному шкафу. В свое время отцу удалось собрать неплохую библиотеку, на полках стояли, в том числе, серо-зеленые тома полного собрания сочинений Льва Толстого, желтые Алексея Толстого (восьмой том мы знали хорошо, так как в нем были сказки), синие Мамина-Сибиряка, кого-то еще, сейчас не вспомню, много книг вразнобой, то есть не в собраниях.

Надо отметить, что в то время, с книгами в стане была беда, купить что-то стоящее в магазинах было невозможно. Там пылились сочинения Ленина, Маркса, каких-то современных советских писателей, чьи имена и названия «произведений» ни о чем не говорили. И все. Впрочем, нет, не совсем все. На отдельных полках, как правило, за спинами продавцов, стояли другие книги, среди них встречались и написанные авторами, которых назвал нам отец. Но продавались они по какой-то неведомой «подписке», во всяком случае, кто и как может стать ее счастливым участником, родители нам с братом объяснить не смогли. Оставалось только приходить в книжные магазины и, стоя возле прилавка, любоваться красивыми переплетами, представляя, как было бы здорово открыть одну из этих книг и, вдыхая волшебный запах свежей типографской краски, с головой погрузиться в похождения ее героев. Макулатуро-талонная компания, охватившая всю страну (охватившая именно благодаря тотальному дефициту хороших книг) и открывшая хоть какую-то возможность обладания вожделенными томами, случилась позже, а в то время найти что-нибудь действительно интересное можно было только в библиотеках, да в частных коллекциях, собранных ранее.