Банджо. Роман без сюжета

II. Волнорез

Район Старого порта источал тошнотворный запах свальной жизни, кучной, хитросплетенной; день за днем, повторяясь, вершилось ее неприглядное, удушливое мельтешение. И вместе с тем казалось, всё здешнее как нельзя более естественно, всё к месту. Бистро и бордели, девки и сутенеры, бродяги, стаи бездомных собак и кошек – всё это было насыщенной до предела, неотъемлемой частью того трудно определимого понятия, которое зовется атмосферой. Для обитателей пляжа лучше, ближе нее не было во всём свете. Словно бы никому не нужное барахло со всех морей прибило к этому берегу – валяться под солнцем до скончания века.

Обитатели пляжа проводили дни, слоняясь между доками и волнорезом, а вечера – между Канавой и Бомжатником. Белые, особенно светловолосые северяне, в большинстве своем впадали в безнадежную зависимость от крепких напитков, и казалось, будто больше их вообще ничто не интересует. От них, грязных и запаршивевших, разило как из сточной ямы; ни малейшего желания привести себя в порядок у них, видимо, не возникало. Черные – другое дело. Те словно бы прохлаждались на каникулах. У них всегда было праздничное настроение, и даже если по их виду нельзя было сказать, что они прямо-таки созданы для этого места, картины они не портили, наоборот, вносили в обстановку красивший ее оттенок беззаботности и полновкусия. Они пили вино – но не до потери человеческого облика, а чтобы поддержать в себе оживленность; на волнорезе купались сами и стирали одежду, и иной раз выпрошенную десятифранковую купюру истрачивали на какие-никакие, а всё-таки брюки.

У Латны Банджо сделался постоянным жильцом. Рана оказалась не опасная, но болезненная – у него даже какое-то время продержалась легкая лихорадка. Латна говорила, когда запястье у него достаточно заживет, чтобы можно было играть, они вместе позажигают по местным барам и кой-чего да подкопят.

Днем Латна уходила по делам, а иногда, в согласии с характером своих занятий, задерживалась и на ночь – и не возвращалась к себе в комнатку. Банджо большую часть времени проводил с Мальти и его ребятами. Он был не столько одним из них, сколько почетным членом общества, уважение к которому вызывало и то, как неожиданно скоро завоевал он Латну, и то, что он американец.

К американскому моряку – белому ли, черному – на пляже всегда отношение не совсем такое, как ко всем остальным. Номиналом он повыше. Паспорт его идет за хорошую цену – кто промышляет паспортами, жаждет заполучить такой. И еще он может быть уверен, что, когда ему надоест валяться на пляже, представители консульства тут же придут на помощь и помогут вернуться в сказочную страну богатства и неограниченных возможностей.

Банджо по-прежнему мечтал об ансамбле, но, когда заговаривал об этом, парни слушали его недоверчиво. Как подступиться к делу – на этот счет идей у него было пруд пруди. Найти бы еще пару ребят – и можно было бы договориться с хозяином какого-нибудь кафе, чтобы тот позволил им у него играть. Выручка у заведения стала бы побольше – и им бы приплачивали. А то стали бы изюминкой какого-нибудь борделя, и тот прославился бы своим негритянским оркестром.

Однажды в доках под влиянием обильных виновозлияний он совсем разошелся. Вино было у парней излюбленным развлечением. Они прокрадывались на склад мимо сторожей или полицейских, откупоривали бочку побольше и посасывали вино через резиновую трубку, пока совсем не размякали от хмеля.

С Банджо были еще Мальти, Имбирёк и Белочка. Покончив с вином, они совершили набег на мешки с арахисом, набили орехами карманы и перешли по подвесному мосту на волнорез – полежать на солнышке.

– Я б тебе из какой хочешь помойки шикарное место сделал, – заявил Банджо. – Дай мне только пару ребят-ниггеров с инструментами – и дело в шляпе. Бог ты мой! И ведь народ в городе по джазу с ума сходит, могло бы выгореть. Но нет, блин, все так охреневают, разжившись парой су, что никому мозгов уже не хватает смекнуть, где можно срубить настоящих денег.

– Что-то как-то ты тоже не срубаешь, а? Невезуха что ль просто? – хихикнул Белочка.

– Я тебя самого сейчас посрубаю, – огрызнулся Банджо. – Везуха тут вообще ни при чем. Мне в этом деле помощников не надо. Положим, глянулся мне вон тот притон, а связываться с ним недосуг. Так ну не могу я видеть, как швабры эти скрюченные вместе с какими-то дешевыми лабарями первоклассную вещь в говно превращают. Я сразу представляю себе красотку какую-нибудь, принаряди ее, распеться дай – Бог ты мой! Рюмашку ей, конфетку, духов флакончик – прикиньте, как бы она тут отожгла!

– Языком чесать – не штука, – сказал Белочка. – Иные вещи хороши такие, какие есть, и ни лучше их не надо делать, ни хуже. Ну, положим, подарили тебе кабак в Жопном проулке – что б ты делал с ним?

Жопным проулком обитатели пляжа звали Рю де ла Бутери – она вилась через всю Канаву, с настоящей канавой в середке.

– Ничего себе вопросики у тебя, – сказал Банджо. – Ну, какой вопрос – такой ответ. Я, брат, кабаки тамошние в расчет не брал как-то, потому как, слышь, это не места настоящие, а просто ямы выгребные. Но всё равно, коли мне бы один обломился – так я б всё перепробовал, разве что поджог бы не устроил.

Тут все рассмеялись. «Поджог не устраивай» – это была у обитателей пляжа новая крылатая фразочка, которой учили каждого новичка, когда тот знакомился с Канавой. Когда же заинтригованный новичок интересовался, что это значит, ему, таинственно посмеиваясь, отвечали: «А то шесть месяцев…»

А фразочка появилась после такой вот истории. Один мулат с американского корабля на стоянке отправился на берег поразвлечься, но один – ни к кому из товарищей прицепиться не захотел. В Старом порту его окружили негры с пляжа, но он не дал им ни гроша и еще пристыдил – как, мол, они своим нищим колобродством порочат расу. И двинулся себе в сторону Канавы, а парни его предупреждают – одному идти опасно. Но тот всё равно пошел – сказал, не нужно ему от побирушек ни советов, ни провожатых.

Идет он такой весь из себя гордый и попадает прямехонько в одно из самых кромешных местечек в Жопном проулке. Он даже кончить не успел – бумажник с пачкой долларов как корова языком слизала. Знаками показывает шлюхе – мол, ты украла. А она ему, тоже знаками, – ты, мол, сукин сын, вообще без бумажника пришел. Что-то сказала про «полицию» и прыг за дверь. А он подумал, что она пошла искать полицейского, чтобы тот помог ему отыскать деньги. И вот он ждет-пождет, она всё не возвращается, и тут, поняв, что его надули, он чиркает спичкой и поджигает кровать! Тут уж он заполучил и полицию, и пожарных, да еще впридачу шесть месяцев тюрьмы – там и прохлаждается до сих пор.

Имбирёк сказал:

– А я вот парень старомодный. Когда приеду в какой-нибудь новый порт – мне главное, чтоб меня не трогали и не мешали жить как живу. Я живу как живу, все остальные живут как живут, и ни я на них не в претензии, ни они на меня.

Он лежал на спине на одной из громадных каменных плит волнореза. Волны тихонько поплескивали о камень. Он был без рубашки и, отстегнув булавку на воротнике старого синего пальто, распахнул полы и подставил солнцу коричневое брюхо. Брюки сползли ниже пупа. «Ох, Господи, солнце-то какое», – зевнул он и, стянув кепку на глаза, заснул. Остальные тоже вытянулись и заснули.

На длинном волнорезе нежились на прогретых камнях и другие беспечные бродяги. Холодало, но солнце отражалось в волнах теплым, неярко мерцающим светом. У Эстака, в сторону которого расширяли и достраивали порт, черным пятном на синей глади застыл груженный углем корабль компании PLM. Длинной вереницей отлого проступали заводские трубы, сцепка ржаво-черных силуэтов, а за ними виднелись голубовато-серые холмы, окутанные, словно паром, тонким, нежным туманом, а дальше – нагромождение серых скал, круто обрывающихся в море, – святая святых цементной промышленности.

Закат парни встретили на площади Жольет. В одном из кафе в толпе каких-то мальтийцев они заприметили матроса с Занзибара и зазвали его к себе.

– Мы как раз вовремя к те п’спели, – заявил ему Мальти. – Мы те тут были п’зарез. Н’рмальные ребята, к’рые на твоем же инзыке разг’варивают, а не енти типы мутные с ихней лопотней арабской. М’льтийцы енти у арабов вроде как отбросы, ублюдистые они сильно. У нас их никто не л’бит, а связываться – ваще Боже упаси.

Новенький был очень рад знакомству с дружелюбными ребятами вроде Банджо и Мальти. Он прибыл на углевозе из Саут-Шилдса, и у него имелись кое-какие фунты. Он не скупился и поставил им выпивку в нескольких заведениях. От площади Жольет они направились к Канаве всё тем же спокойным бульваром Ла Мажор. Для обитателей пляжа держаться такого маршрута было разумнее всего. Много у кого не выправлены были документы, так что приходилось из кожи вон лезть, чтобы не нарваться на полицию. А на главной улице – Республики – их то и дело останавливали, расспрашивали, обыскивали, тащили в участок. Иной раз говорили – да, документы не в порядке, но кончалось тем, что на ночь сажали под замок, а с утра уже отпускали. Другие жаловались, что полицейские их били. Имбирёк считал, полицейские теперь совсем не те, что раньше, когда он только-только тут появился: становятся всё несговорчивее и всё больше зверствуют. В былые времена им бы ничего не стоило спереть бочонок с вином старым добрым способом: внаглую и преспокойненько выпить. А теперь вот другое дело. Не так давно из-за этого самого краденого вина двое парней получили каждый по два месяца. К счастью, и у Мальти, и у Имбирька, и у Белочки с документами был порядок.

По дороге к Канаве они захаживали то в одно бистро, то в другое и в каждом осушали по бутылочке. Привыкшие в Вест-Индии к рому, в Штатах – к джину и кукурузной водке, а в Англии – к виски, во Франции они жить не могли без красного вина, точно рыбы без воды. Этот ужасный деручий виски или джин они теперь в рот не брали. К крепким напиткам, казалось, они охладели совершенно. Опьянение их теперь было иное – приятное, мягкое, благодушное: винное.

В китайском ресторанчике на Рю Торт они устроили целый пир. Новенький настоял на том, что он угощает. После ужина они пошли в маленькое кафе на Портовой набережной выпить кофе с ромом. Новенький достал из кармана губную гармошку и заиграл. Банджо встрепенулся, сказал: «Пожалуй, руку я уже достаточно подлечил, чтобы за дело взяться», – сходил на квартирку к Латне и принес банджо.

Они ходили по улочкам между рыбным рынком и Бомжатником, от бистро к бистро, и всюду играли. К ним присоединились и другие – пара сенегальцев и какие-то ребята из Британской Западной Африки, так что вскорости компания насчитывала уже больше дюжины человек. Живописное было зрелище – как они слонялись по улицам и трещали на немыслимом тарабарском языке, помеси английского, французского и африканского. И чем больше их становилось, тем больше заказывали и выпивали они бутылок вина и пива, без разбору, как пойдет. Музыка привлекала в кафе клиентов – а девицы завидовали, пускали в ход все свои чары, чтобы оттащить свеженького матросика от парней с пляжа…

– Вот черт, черт подери! – вскричал Банджо. – Этот город создан для веселья!

– Ну уж в самом тебе веселья уже под завязку, – съехидничал Белочка. – Так что давай уже, еще один залп – и хватит.

– Захлопни пасть, ниггер, – отозвался Банджо. – Нет уж, мне никогда этого веселья не хватит. Когда меня несет этот безумный, дикий, веселый джаз, когда я в нем пропадаю… вот хочешь – спорь со мной, но я тогда за твою так называемую сладкую жизнь гроша ломаного не дам. Я свистну – и в этом моем свисте больше веселья, чем во всём твоем худосочном тельце.

– И знать не хочу, не то что спорить, – сказал Белочка.

В полночь они играли на Бомжатнике, в каком-то кафе, и тут вошел пожилой мужчина в полинялых зеленых брюках, желтоватой куртке с черной отделкой и цветочной гирляндой на шее и принялся танцевать. При этом он до того живо манипулировал своей тростью, что казалось – кисть у него вращается, точно на шарнирах; пока играли Банджо и моряк с гармошкой, он с непостижимым проворством выделывал коленца и прыгал из стороны в сторону.

Когда они закончили играть, танцор в цветочной гирлянде заявил: он готов спорить с любым на бутылку лучшего белого вина, что сумеет встать на голову прямо с полу – и на стол. Молодой парень в синей форме рабочего покрутил пальцем у виска и сказал: «Il est fada»[3]. Старик, полуседой, в странном наряде, и вправду, казалось, не совсем в своем уме, и непохоже было, чтобы его кости могли бы послужить ему подспорьем в подвиге, который он намеревался совершить. Пари никто не принял.

Кто-то разъяснил происходящее новенькому, и тот махнул рукой:

– Да почему и не поспорить, развлечемся заодно.

«Tres bien»,[4] – сказал старик. Он предпринял несколько попыток нужным образом упереться головой в стол и не мог – нарочно, для смеху, как делают профессиональные артисты, подступаясь к трюку на сцене. По всему кафе раздавались взрывы хохота, быстро набежала целая толпа. И вдруг старик вскричал: «Ça y est!»[5] – и широко раскинул руки, удерживая равновесие, он встал на голову на столе. Миг – и он опять спрыгнул на пол, взмахнул тросточкой, сделал несколько па – и пошел по кругу со шляпой, собирая заработанное, пока толпа не успела поредеть. Ребята с пляжа тоже внесли свою горстку су, а новенький недолго думая заплатил за бутылку белого вина. Старик забрал ее и вышел из кафе в сопровождении какой-то женщины.

Латна шла через Бомжатник и, заметив играющего Банджо, зашла в кафе как раз в ту минуту, когда старик закончил танцевать и предложил пари. Немалый куш, который он отхватил, да еще бутылка вина впридачу – всё это растравило в ней жадность и зависть. Она набросилась на Банджо.

– Этот человек взять твои деньги. Ты играть, а он взять. А ты считать, ты такой гордый, ни за что не попросить – и вот ничего и нет у тебя. Думаешь, ты богатый.

– Отстань от меня, женщина, – сказал Банджо.

– Друга заставлять вино тому человеку покупать. А он просто обманщик. Ты цветной, а дурака валять, как белый.

– Я не заставлял его заключать пари. Да в любом случае, что за вшивая ставка такая? Прости, Господи! Вспомнить только, какие я сам ставки загонял, и всё по-крупному, в Монреале на гонках! Да что вы все знаете о жизни и о крупных ставках! – Банджо пьяно замахал рукой, будто старый добрый мир с гонками и приятелями-игроками вырос перед ним во плоти.

– Тут не Монреаль, а Марсель, – откликнулась Латна. – Идиотство за просто так играть. Ты блядун, тебе деньги нужны…

– Что-то не по делу ты разоралась, а ну уймись. Я с тобой вожусь, но на шею садиться не дам. Поняла? Никогда в жизни женщина мне на шею не садилась – и ты не сядешь.

Он поднялся и положил банджо на стол.

– Если кто сажаться на шею, то это не я, – сказала Латна.

– Хорош, ребята, насиделись, – сказал Банджо. – Пошли уже отсюда!

III. Мальти не при делах

Стоило Латне появиться – и Банджо принял ее, просто, не задаваясь вопросами. Она заняла место той любой другой девицы, которая позаботилась о нем как раз тогда, когда он нуждался в помощи, – и такая благосклонность судьбы представлялась ему чем-то само собой разумеющимся. Как срослось, так срослось. В жизни, представлялось ему, всё – лишь череда сменяющих друг друга обстоятельств.

Мальти был куда чувствительнее и – в отношении романтическом – куда ранимее Банджо. Он был большой, сильный, благодушный; все считали его мировым парнем. Когда Латна стала вхожа в компанию, причем совсем не так, как другие канавные девицы, именно он замолвил за нее словечко. Но с тех пор как началось неуклонное сближение ее с Банджо, едва уловимой переменой затуманилось отношение к ней других.

– Что ‘меем, не хр’ним, – обратился Мальти к Банджо как-то раз, когда они сидели на волнорезе – поджидали, что вот-вот на корабле позовут обедать. – Ты, сд’ется мне, как раз из т’ких, а всё п’тому что обл’милось задарма.

– Да будь я самый безмозглый ниггер на свете с самой шелковой на свете телкой, – сказал Банджо, – прятать башку под женской юбкой и чтоб баба надо мной кудахтала – да ни в жизнь.

– Д‘лась вам всем юбка ента, – откликнулся Мальти. – Все оттуда в’шли и все там б’дем.

Банджо рассмеялся и сказал:

– Бог дал, Бог взял. Такова жизнь. Мы сошлись запросто, и относится она к этому запросто, и я тоже отношусь к этому запросто.

На палубе показался чернокожий моряк и помахал им. Они поспешили спуститься с волнореза и вскарабкаться по трапу.

Кроме Латны, женщин на пляже особенно не водилось. Впервые Мальти увидел ее на корабле, с которого их с Имбирьком и Белочкой незадолго до того выпроводил негр-стюард.

– А ну пошли отсюда, шаромыги, – сказал стюард. – Кости – и той не дождетесь поглодать. Чем пойти да поработать, валяетесь на пляже день-деньской, бездельники, а как до харчей дойдет – нет, всё подавай как приличным людям. Думаете, будете жир належивать в чем мать родила, пока другие тут на море корячатся, а мы вас, боровов, еще и корми?! Вон пошли, нищеброды черножопые!

Приятели были голодные. Пару дней они пробавлялись на одном баркасе, там команда относилась к ним по-дружески. Но теперь баркас отчалил и встал на якорь в бухте – не доберешься. Разозлившись, но больше удивляясь тому, с какой яростью налетел на них стюард, они поплелись прочь от корабля. Но тут Мальти ненароком оглянулся и заметил, как им машет Латна. Они вернулись – и вот, пожалуйста, куча отличной еды, всего понемножку. Латна за них похлопотала, и помощник капитана велел главному стюарду их накормить.

После этого они частенько ее видели. То чаще, то реже, то на Бомжатнике, то у нижних доков. Однажды она повздорила с женщиной, которая торговала в гавани всякой галантерейной дребеденью. Та пыталась соблазнить какого-то моряка превосходным отрезом китайского шелка, но куда больше моряк соблазнился Латной.

– Отвяжись от меня, – сказал он торговке. – Не нужно мне твое барахло.

Женщина разозлилась, хотя подобные отповеди были ей и не в новинку. Ради дела ей приходилось такое проглатывать. Она сразу увидела, что моряк положил глаз на Латну, и, проходя мимо, заехала ей своим чемоданом прямо по ребрам.

– Ну что за дура! – вскричала Латна, хватаясь за бок.

– Блядь черномазая, – сказала женщина.

– От бляди слышу, белая жируха, – откликнулась Латна. – Знаю, чем еще ты торговать. Видела тебя на кораблях.

С этими словами она скорчила торговке рожу.

Позже, покинув корабль, Латна снова повстречала ту женщину, при ухажере. Ухажер был тощий, жуликоватый и замахнулся было на Латну. Но Мальти как раз был неподалеку, резко ухватил его за локоть и сказал: «Какого черта ты к ней привязался?» Обидчик пробормотал что-то на неизвестном Мальти языке и был таков, и подружка с ним. Он тоже не понял, что сказал Мальти, но то, как он его схватил, и угрожающий тон говорили сами за себя.

– Хорошо, что ты приходить, – сказала Латна. – Благодарна очень, если бы не ты, я бы вляпаться не смешно. Я б его пырнула.

Миг – и она вытащила из-за пазухи серебряный кинжал с гравировкой и изысканно узким, отточенным лезвием и показала его Мальти. В ужасе он отшатнулся от Латны, и она рассмеялась. Бритва или нож не удивили бы и не напугали его. Но кинжал! Всё равно как если бы Латна выпустила на него змею. Кинжал – вещь, чуждая его миру, его людям, его жизни. Ему вспомнились все те странные, жестокие, будоражащие кровь истории, какие он слышал о распрях Востока и об этих кинжалах, несущих молниеносную гибель.

Совсем иной вдруг открылась ему Латна – и тем самым обрела отчетливость, которой недоставало прежней не во всём понятной чужеземке с порывистыми жестами и юрким телом, той, что попрошайничала в порту и время от времени подкидывала им дорогие сигареты. Она была совсем не такая, как женщины его народа. Она иначе смеялась – тихонько, украдкой. Женщины его народа так заходились хохотом, как будто грохотал гром. И вся их манера, покачивание бедер – всё напоминало движения ладных, полных жизни зверей. Латна же скользила, точно змея. И она пробудила в нем сладостное и странное, повелительное желание.

Из-за нее ему вспомнились кули, те, с которыми он знался еще ребенком на своем острове в Вест-Индии. Это были наемные работники, которых нарочно привезли из Индии – за гроши гнуть спину на огромной плантации сахарного тростника, что граничила с их деревней, располагавшейся на морском берегу. Их волнующая чужестранность деревенским не приедалась никогда. Мужчины в тюрбанах и набедренных повязках – деревенские их называли «фартучками». Женщины с вечной ношей тяжелых серебряных украшений – на запястьях, лодыжках, шеях; с длинными блестящими волосами, которые они прикрывали тканью – местные говорили про ее цвет: «красная, как в Индии». Быть может, сами того не сознавая, кули побудили негров не отступиться от собственной любви к ярким цветам и орнаментам, которую так старались вытравить из них протестантские миссионеры.

Каждое первое августа – большой национальный праздник, годовщина освобождения рабов Британской Вест-Индии в 1834 году, – негры присоединялись к индийцам в их играх на спортивной площадке. Те показывали акробатические номера и фокусы: целыми ярдами разматывали ленты прямо у себя изо рта, невесть как заставляли исчезать монеты, а потом находили их у негров в карманах, глотали огонь.

Кое-кого из индийцев почитали за выдающихся колдунов. Негры верили, что индийская магия много могущественнее, чем их собственная Обеа[6]. Так что некоторые индийцы забросили изнурительный труд на плантации с мотыгой и лопатой и стали практиковать черную магию среди местных. И процветали они куда больше, и влияние их было куда серьезнее, чем у негритянских целителей – приверженцев Обеа.

Несмотря на дружеские связи, два народа не смешивались. Бывали случаи, впрочем редкие, когда какой-нибудь индиец отделялся от своего народа и становился частью местного сообщества, женившись на негритянке. Индийские же девушки были более консервативными. Одно поразительное исключение Мальти всё-таки припомнилось – красавица-индианка. Она как-то раз пришла в вечернюю воскресную школу, где заправляла всем жена миссионера-шотландца. И в конце концов приняла христианство и вышла замуж за негра, школьного учителя.

А еще ему помнилась индийская девочка, которая какое-то время была его одноклассницей в начальной школе. Ее кожа была бархатистой, гладкой и темной, точно красное дерево. В классе она была умнее всех – но неизменно оставалась молчаливой, неулыбчивой, загадочной. По-настоящему он ее никогда не забывал.

Мальчишечьи воспоминания Мальти играли не последнюю роль в том, как вел он себя с Латной. Он не мог думать о ней так, как думал о девицах из Канавы. Ему казалось, будто это ее, свою почти позабытую, давным-давно потерянную чужеземку-одноклассницу встретил он вновь – теперь женщину, обитательницу космополитичного марсельского берега.

После стычки с галантерейщицей Латна еще сильнее прикипела к парням с пляжа. Возможно, не будучи женщиной из Канавы и потому не стремясь превратиться в чей-либо трофей, она чувствовала себя уязвимой и хотела прибиться к стае; а может быть – просто по-женски подсознательно стремилась к мужскому покровительству. И ее приняли. Парни с пляжа, с их богатым жизненным опытом и бездеятельной, сонливой философией, как никто, умели понять и принять – что и кого угодно.