Морские приключения мышки Клариссы

Сосуществование

Возможно, шум поднялся из-за исчезновения кошки. Она могла свалиться за борт – меня бы это устроило, но вряд ли стоило надеяться на такой подарок судьбы. Или же она нашла себе новое убежище. Мама всегда говорила, что кошки как вода и могут просочиться куда угодно. Они в этом похожи на нас, мышей, и протискиваются в такие места, что никогда не подумаешь. Прежде чем вылезти из своей норки, я внимательно оглядела окрестности, даже всмотрелась в темный угол носа шлюпки позади себя. Но никого не увидела.

Тогда я немного высунула мордочку и тут же заметила над головой движение пушистого рыжего хвоста. Патронесса распласталась на ящике и наблюдала за мной через щели в досках. У меня сперло дыхание, когда она сунула грязную лапу в щель. Выпуская и пряча когти, она будто показывала, как схватит меня.

Убедившись, что до меня Патронесса не дотянется, я направилась к своему тайнику. Надо, чтобы кошка видела, как я даю ей еду. Зачем? Я рассуждала так: когда кормишь другого, ощущаешь свою власть над ним. Еда начинает ассоциироваться с тем, кто ее дает. И я надеялась, что кошка уловит эту связь. План должен сработать, а мне надо приложить все усилия для его реализации. Надо показать Патронессе, кто здесь главный.

Так что, взяв малюсенький кусок трески, я помахала им у нее перед носом. Пригласила ее, подразнила. Мерзкая рыба оставляла на языке противный вкус, но от нее сейчас зависела моя жизнь. Взбежав по стенке ящика, просунула рыбу в щель, чтобы Патронесса сумела ее подцепить, и быстро отскочила подальше.

– Если ты меня съешь, то полдня будешь сыта. А если оставишь в живых, то я дам тебе еще. Обещаю, я помогу тебе не умереть с голоду.

Патронесса потянулась мордой к рыбе, понюхала ее, лизнула. Схватила кусочек острыми зубами. У нее, как и у Тануки, нескольких зубов не хватало, но оставшимися вполне можно было загрызть мышь. Я вспомнила Оливию и поежилась. Пожевав рыбу, кошка проглотила ее и принялась обнюхивать ящик: она хотела еще.

И я принесла второй кусок. Она кинулась к нему, обдала меня горячим дыханием. Я буквально выплюнула рыбу ей в морду.

– Я кормлю тебя! – произнесла я строго. – Я… я твоя мама! – Сама мысль об этом заставила меня поморщиться. – Я нужна тебе больше, чем люди. Они не станут кормить тебя, а я стану. Умру я – умрешь и ты.

Кошка не ответила. Неужели я просчиталась? Поняла ли она меня вообще? Мыши вообще-то никогда раньше не пытались разговаривать с котами. В нашем общении слова оказывались лишними. Я прикидывалась взрослой и суровой, потому что выбора у меня не было. Вокруг море, рядом два врага. Только такое поведение позволит мне выжить в замкнутом пространстве. Тануку вывести из игры будет не просто, так что кошка – единственный вариант.

Больше Патронесса не отходила от моего ящика – только пару раз отлучилась размять лапы и поклянчить у моряков вяленую говядину, которую капитан сегодня разрешил понемногу раздать. Я же оберегала свой тайник. И кошка пока меня не трогала. Но это пока.

Меня одолевали сомнения. Не слишком ли нагло я себя повела? Вдруг я ее разозлила? Может, она намеренно дает мне иллюзию безопасности и готовит расплату? В голове звучали мамины слова и не давали уснуть: «Нужно, чтобы всего одна мышь верила в тебя…»

Без движения

Чарльз Себастьян не погиб от кошачьих когтей. В бухте каната он выгрыз себе норку и сидел там, а в голове у него постоянно звучал скрип покачивающегося на волнах корабля. Потом появился человек, огромные руки схватили бухту, огромные ноги чуть не растоптали Чарльза Себастьяна. Он снова лишился дома. И поэтому просто забился в самый темный угол под трапом.

Время шло, но Чарльз Себастьян будто не замечал этого. С тех пор как Клариссу бросили на шлюпку, сменилось несколько дней и ночей. Он страшно проголодался, но из еды у него была только соль на носу. Весь день он провел в грязном углу: засыпал, просыпался, снова засыпал. В какой-то момент ему показалось, что он окаменеет от неподвижности, если еще хоть мгновение просидит на месте. Или нет, лучше он превратится в привидение и будет пугать врагов. Берегитесь!

Но смелым Чарльз Себастьян был лишь в своих фантазиях. Голову его заполняли цифры. По скольким ступенькам он взбежал наверх, когда за ним погналась Патронесса? Сколько раз успеет стукнуть его сердце, пока он перебежит всю палубу? А какой она длины? Чарльз Себастьян мог рассчитать расстояние, но понятия не имел, в какую сторону бежать. Если бы рядом была Кларисса! Она бы разделила с ним бремя забот по возвращению домой. Ведь она знает ответы на все вопросы! А сколько ударов сердца разделяет их сейчас?

Вокруг Чарльза Себастьяна царила пустота. Ему так не хватало дребезжания тарелок на камбузе, шороха кофейных зерен, пересыпающихся в мешке при каждом крене корабля. Не хватало сладковатого аромата подгнивших апельсинов. Но и мысль о том, что он будет бесконечно долго искать кладовку лишь для того, чтобы обнаружить, как там пусто без любимой семьи, была мучительна.

Чарльз Себастьян тихонько сидел в своем углу. На верхней площадке трапа остановились два моряка и начали перешептываться.

– Они нас будут искать.

– Кто?

– Сам знаешь кто. Те, со шлюпки.

Сказав это, матрос опасливо оглянулся.

– Э-э… Когда?

– После того, как мы ссадим на берег сторонников капитана, а они избавятся от сам знаешь кого и от остальных.

– Сам знаешь кого?

Тот, который был поумнее, вздохнул и перестал говорить загадками:

– Я о капитане, идиот! И о его сторонниках.

– А-а… Так мы встретимся на острове?

– Тихо! Помолчи.

И они разошлись, будто и не разговаривали вовсе.

Чарльз Себастьян заинтересованно вытянул мордочку. Разговор был полон загадок, но кое-что ему запало в голову и казалось очень важным. О ком же они говорили? Раньше он видел, что все просто и логично: бунтовщики остались на судне, сторонники капитана уплыли на шлюпке. А теперь получается, что на борту есть люди, верные капитану. А в шлюпке вместе с Клариссой люди, взявшие сторону бунтовщиков. И как только бунтовщики избавятся от верных капитану людей, они воссоединятся с такими же бунтовщиками, которые приплывут на шлюпке на какой-то остров. Так что если Кларисса сумеет выжить и будет внимательна, тогда… Тогда есть шанс, что они оба прибудут в одну точку.

Схема казалась слишком сложной. Шансов, что она сработает, было не так уж и много. Но вероятность вновь увидеть Клариссу возросла: теперь она равнялась не нулю, а была чуть-чуть выше, как считал Чарльз Себастьян. А значит, сдаваться нельзя! Кое-как заставив себя шевелить затекшими от долгой неподвижности лапками, Чарльз Себастьян возвращался к жизни. И первым делом он двинулся на верхнюю палубу.

Солнечные лучи коснулись спины Чарльза Себастьяна, согревая, оживляя. Он никогда не проводил много времени на солнце, предпочитая темноту, так как она не казалась ему враждебной. Но сейчас жара окутала его как теплое одеяло. Он шел туда, где на него напала Патронесса. Где-то в глубине души он надеялся, что вот сейчас кошка выпрыгнет и прекратит его несчастное существование. Но затем в голове смутно всплыла гибель Оливии. Такая смерть не будет быстрой и легкой. Может, вернуться под трап? А если он неправильно понял разговор двух матросов?

Лавируя между тяжелыми сапогами, Чарльз Себастьян мчался на кватердек. Состарившаяся, заветренная древесина бизань-мачты манила его как добрый надежный друг, и Чарльз Себастьян не стал сопротивляться зову. Он взобрался достаточно высоко, чтобы заглянуть за ограждение борта. В такой дали любой предмет походил бы на невнятное пятно, но даже пятна там не было – одни волны. Чарльз Себастьян обежал мачту по окружности, внимательно всматриваясь в горизонт со всех сторон. Но ничего не увидел.

Тоска, сидевшая глубоко внутри, захлестнула его, стала рваться наружу удушливым кашлем. Неужели его надежды напрасны? Он так и сидел на мачте, переводя дух, смотрел на море, и вдруг ему вспомнилась мама. И последние слова, которые она успела произнести до того, как ее смыло волной. Он хранил эти слова у самого сердца, даже Клариссе не говорил, потому что произнести их вслух казалось невыносимо тяжело. «Держитесь друг друга, мои фасолинки. Не упускайте друг друга из виду, не упускайте друг друга из мыслей. Даже когда меня не станет. – Мама ненадолго замолчала. Они как раз вышли на палубу. – Я хочу рассказать тебе историю о своем отце…» И тут хлынула волна.

Глаза Чарльза Себастьяна наполнились слезами – наверное, ветер или яркое солнце. А может, воспоминания. Сейчас они с Клариссой не могут видеть друг друга. Но мама сказала, что можно держать другого в мыслях. Так и надо делать. Он прислонился лбом к мачте, ощутил, какую она излучает мощь и непоколебимость. Да, так и надо делать.

Вскоре Чарльз Себастьян спустился на палубу: ему очень хотелось есть и пить. Кладовка превратилась в призрачное воспоминание, как будто без Клариссы и вовсе перестала существовать. Настало время искать новый дом.

Пробегая мимо клетки, Чарльз Себастьян заметил, что девчонка все еще сидит внутри: руки связаны, ноги закованы в цепи. Даже позу она почти не изменила, хотя прошло уже несколько дней с их первой встречи. Звякающие из-за качки цепи напомнили Чарльзу Себастьяну о камбузе, где звенела кухонная утварь – эти звуки его очень успокаивали, хотя мальчишка, помощник кока, внушал ужас. Рядом с девчонкой стояла миска с какой-то похлебкой, запах которой абсолютно не вызывал аппетита, а вот галета и чашка заинтересовали Чарльза Себастьяна.

Подавив накатившую от голода тошноту, он с новым приливом энергии бросился в клетку, пробежал за спиной у пленницы и выскочил перед ней, посмотрел. Глаза девочки были закрыты.

Чарльз Себастьян попробовал представить, как бы поступила Кларисса. Она ведь была самой благоразумной мышью на свете, всегда изобретала что-то новое, например придумала носить ему воду в сломанной ложке, потому что он боялся выходить из кладовки. Он рассматривал цепи. Кларисса бы уже давно отметила, что они крепкие и короткие, а значит, не пустят девчонку далеко. А руки связаны веревкой… Чарльз Себастьян закрыл глаза и попробовал мыслить так, как сестра. Если галета начнет исчезать из зоны досягаемости девчонки, то она не сможет ничего сделать, кроме как закричать на виновную в этом мышь. Крик – это неприятно, но не смертельно.

Чарльз Себастьян просчитал в голове расстояние, которое надо преодолеть, чтобы пленница его не достала, и то, сколько ему понадобится времени. На трясущихся лапках мышонок двинулся к цели. Из приоткрытого рта капала слюна. Медленно-премедленно он подобрался к галете, вонзил коготок в неровный край и потянул добычу к себе. Галета упала с края тарелки, глухо ударилась о палубу. Чарльз Себастьян замер. Но пленница даже не открыла глаза.

Снова вонзив коготок в галету – теперь уже понадежнее, он попятился, увлекая ее за собой. Остановился на мгновение и отгрыз кусочек – а вдруг план сорвется? И потащил галету дальше на подветренную сторону клетки, там забился в уголок, прислонился спиной к стене, отдышался и бросился к жестяной кружке. Понюхав содержимое, он понял, что там не вода. Запах был кислый – так же разило вечерами от потных матросов. Чарльз Себастьян присел на задние лапки и подался вперед, коснулся лапкой края чашки и… она перевернулась – от этого звука девчонка проснулась. Он быстро сделал несколько глотков, пока вся жидкость не впиталась в палубные доски, и отскочил в свой угол.

– Эй! – Девчонка выпрямила спину и попыталась увидеть, куда спрятался мышонок. – Что это ты себе позволяешь? – Она быстро подняла кружку в надежде, что на дне осталось хоть немного жидкости. – А где моя галета?

На вкус жидкость напоминала грязь. У мышонка все поплыло перед глазами. С ним что-то происходило. Он сел, скосил глаза на галету, зажатую в передних лапках, и вцепился в нее зубами. Больше не существовало пленницы, не существовало печалей – остался только дикий аппетит, завладевший Чарльзом Себастьяном.

Девчонка растерянно смотрела, как похититель уничтожает ее паек. Замахнулась в его сторону, но все равно не достала.

– Ты тоже попадешь на цепь, если будешь так себя вести! Зачем было грог на палубу выливать, а, наглая мышь? – Она брезгливо сморщила нос и отодвинулась от разрастающейся лужи. – И штаны все мокрые.

Чарльз Себастьян тихонько чавкал – веки полуприкрыты, весь слух обращен только на звук, с которым он сам грызет галету. Поэтому он не заметил, что на палубу вышла курица в поисках человека, который бы ее покормил.

Но когда раздалась тяжелая поступь матросских сапог, курица, захлопав крыльями, скрылась за углом. От резкого звука Чарльз Себастьян открыл глаза – и оцепенел. В клетку зашел один из тех двух матросов, разговор которых он подслушал раньше. Он нагнулся за миской с кружкой и попутно шепнул девчонке:

– Мы сделаем остановку и ссадим на сушу всех сторонников капитана, которые не влезли в шлюпку.

– И меня? – решительно спросила она.

– Тебя нет. Ты слишком много знаешь, и мистера Томаса это приводит в бешенство. Так что не жди снисхождения в свой адрес. Это я тебе точно говорю.

– Я ничего не знаю! – крикнула пленница. – Я не слушала ваши глупые планы. Я… я просто пряталась. Потому что мне было страшно!

Говорила она так, что становилось ясно: врет. Матрос ухмыльнулся:

– Ты поплывешь с нами до самого конца.

– А мой брат? – Она собрала во рту слюну, харкнула в матроса и попала на сапог. – Чудовища! Вы чудовища!

– Эй, ты! – Моряк злобно стукнул по брусьям решетки, но затем, похоже, сжалился над девочкой. Вытерев плевок о штанину на другой ноге и отступив на шаг назад, сказал: – Ну смотри, шансы такие. Если он выживет в этом гробу, который теперь качается на волнах, то вернется на сушу и там вместе с капитаном станет свидетельствовать против нас. А зачем нам, чтоб ты им помогала? – Помолчал. – К тому времени мы будем очень далеко.

Ушки на макушке

Надо было внимательнее прислушиваться к разговорам. Не то чтобы мыши не понимали человеческую речь – просто люди болтают без перерыва, звук становится однообразным, пронзительным, как будто орет чайка, которая кружит над матросом и пытается вырвать у него из руки кусок мяса. В кладовке мы с Чарльзом Себастьяном постоянно слышали гул голосов, но почти никогда не вслушивались. А вот когда прозвучало слово «бунт», хоть и шепотом, мы его заметили. Потому что как раз тогда слушали, о чем болтает экипаж.

Мы с Чарльзом Себастьяном долго и с удовольствием обсуждали, что же значит это слово. Спорили о его точном значении, и, я почти уверена, он его сейчас понимает иначе, потому что мы оказались в разных обстоятельствах. Для него оно значит жизнь без капитана на борту, а для меня – мучительное пребывание с капитаном в одной шлюпке. Но для обоих значение слова «бунт» заключается в том, что мы разлучены на неопределенный срок или навсегда.

– Расскажи о своей сестре, – попросила ночью Лучия Тануку, когда они оба остались на вахте.

– Она моя сводная сестра, – еле слышно ответил он. – Я в ответе за нее.

– Почему ты? А где ее родители?

– Оба служат офицерами на других судах. Судно нашей мамы пропало в море. Судно отца Бенеллун, моего отчима, должно было прибыть в порт за неделю до того, как «Шарлотта» подняла паруса.

– Но не прибыло?

– Не прибыло. – Мальчик покачал головой, будто показывая, как жалеет обо всех до единого решениях, принятых с того момента. – Ее отец должен был вернуться домой и оставаться с ней на берегу, а я заступить в первый раз на службу. Но судно не появилось в порту. Откуда мне было знать: опаздывает оно или пропало, как пропало судно нашей мамы? Оставить Бенеллун одну дома я не мог, поэтому взял ее с собой. Ее манила морская служба, – убедительно сказал Танука. – И на борту она драила палубу, убирала… – Мальчик умолк, зло посмотрел на капитана. – А теперь… – Он застыл на полуслове, взялся ладонью за распухшую щеку. – Говорить больно, – буркнул он и отвернулся. – Плоховато мне.

– Я надеюсь, вы встретитесь однажды, – мрачно проговорила Лучия, потому что сама не верила в такой исход. – И давай-ка утром посмотрим, что там с твоей щекой.

Дни сменяли друг друга. Стало невыносимо слушать постоянное и непрерывное нытье Тануки. Конечно, я его жалела, потому что мы оказались в похожем положении. Но наступает момент, когда никакое сочувствие не в состоянии перебить отвращение к нытику. Для меня Танука стал крикливой надоедливой чайкой, из-за которой мне приходилось отключать голоса всех остальных моряков, а ведь я должна была слышать каждое слово! А еще все эти дни массу проблем мне доставлял рыжий шерстяной шар. Я будто бегала по огромному камбузу, где приходится уворачиваться от острых ножей и тяжелых молотков для мяса. Передо мной стояла сложная задача, от выполнения которой отвлекала необходимость смотреть вверх, потому что смерть – это вам не шутки.

Наблюдая за Танукой, я пришла к выводу, что на человека и мышь боль действует по-разному. Мышь все силы бросает на то, чтобы поправиться. Мальчик же сконцентрировался на том, чтобы всех раздражать. Половину времени он просто ныл и стонал, но никаких слов не произносил – так что понятно, почему я не обращала внимания. Надо сказать, что его лицо от солнца с каждым днем становилось все краснее, покрывалось волдырями, кожа трескалась и кровоточила. А щеку разнесло раза в два. Тануке становилось все хуже и хуже, выздоровлением даже не пахло. И это вызывало тревогу. Тембе соорудил мальчишке компресс из муки, бесценной воды и куска собственной рубашки, чтобы вытянуть из щеки инфекцию и немного приглушить боль. Но, кажется, средство не помогало.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.