- -
- 100%
- +
Ломов
Три года назад
В меня летит подушка.
– Ты – животное, Ломов! Неандерталец, бл... Бесчувственный, бл...
Глотая маты, Нина мечется по спальне, пинает всё подряд. Медленно сажусь на край кровати. Смотрю на жену исподлобья.
– Я так больше не могу! Мы – совершенно разные люди. Ты не стараешься! – тычет пальцем в мою сторону. – Ты не знаешь, что такое любовь, нежность, понимание. Ты можешь только трахаться! Удовлетворять свои нужды! А мне в постель с тобой противно ложиться. Я чувствую себя грязной!
Молчу. Потому что нечего сказать. Или потому что всё, что скажу, не имеет никакого значения.
– Не мужик ты, Ломов! Хоккеист с долбаной клюшкой!
Нина орёт, топает ногами. Будто вколачивая моё самолюбие в долбаный пол.
Мне в лицо снова летит подушка. Потом моя рубашка. Потом книга с тумбочки – Маркес, «Сто лет одиночества».
Символично.
– Уезжай, Ломов! Я хочу побыть одна! Не хочу тебя видеть! Никогда-никогда-никогда! Убирайся!
Из моего, сука, дома.
Дом куплен на мои деньги. Машина тоже. Карта, которой она расплачивается в бутиках – моя. Но ей плевать на такие детали.
Встаю. Надвигаюсь на Нину. Она пятится, выставив перед собой руки, и упирается спиной в стену.
– Что ты хочешь сделать? – глаза бешеные, испуганные. – Кирилл! Кирилл, не надо! Я же погорячилась...
Секунду назад орала – теперь шепчет.
Упираюсь ладонью в стену над её головой. Наклоняюсь. Близко. Так, чтобы она чувствовала моё дыхание.
– Как думаешь, что сделает животное с неверной женой? – шепчу напротив распахнутых от страха губ.
– Кир... – выдыхает она, охая. – Кир, ты ведь несерьёзно сейчас?
Отталкиваюсь от стены. Подбираю с пола рубашку и Маркеса. Иду к двери.
– Кирилл! – голос у неё ломается. – Кирилл, подожди!
Бесчувственный, значит... Животное, значит...
Ладно.
Глава 1. Огнемёт.
Ломов
Наши дни
В меня летит туфля.
– Нет! – визжит девица, натягивая на себя простыню. – Я не буду! Ты больной?!
Лежу на кровати, смотрю в потолок.
– Уходи, – говорю ровным тоном.
– Да! Я ухожу! Думаешь, если заплатил, можно всё?! Ты... Ты ненормальный!
Она прыгает на одной ноге, пытаясь надеть юбку. Опрокидывает стул, чертыхается.
Не смотрю на неё, не останавливаю. Какой смысл? Они все одинаковые. Сначала – «Ах! Хоккеист! Деньги! Мускулы!» Потом – глаза по пять рублей и крик.
Схватив сумку, девица бросается к двери, судорожно дёргает дверную ручку, но никак не может с ней справиться. Начинает орать и бить ладонями в дверь.
– Выпустите меня! А ты не подходи! – оборачивается ко мне.
Твою ж мать! Ей в драмкружок надо.
– Лом? – голос Макса из-за двери. – Ты там живой?
Приехали...
Макс заглядывает в номер, и девица пытается проскочить мимо него. Он придерживает её за плечи, быстро оглядывая комнату и оценивая обстановку. Смятая постель, опрокинутый стул, одинокая туфля на полу. И я – в одних трусах на кровати.
– Ясно, – говорит он и выводит девицу в коридор.
Мы в краснодарском отеле. Впереди полуфинал, потом финал, потом мы свалим домой в Москву.
Слышу голос Макса – мягкий, обволакивающий. Аварский умеет. Когда хочет – может уговорить кого угодно на что угодно.
– Всё хорошо, красавица... Не плачь... Вот, держи, за беспокойство... Вызвать такси?.. Нет-нет, он не опасный, просто... специфический...
Шуршание купюр. Всхлипы становятся тише.
Наконец Макс возвращается. Закрывает дверь, подобрав туфлю, вертит в руках.
– Тридцать восьмой размер. Симпатичная, кстати, девочка.
– Угу.
– Лом, блять!
– Что?
Макс садится в кресло, закидывает ногу на ногу. И смотрит на меня как психотерапевт на безнадёжного пациента.
– Что она сказала?
– Что я больной.
– А ты?
– Что?
– Ну... ты больной?
Поворачиваю голову, смотрю на друга, посылая весьма однозначный месседж «отвали». Макс выдерживает мой взгляд. Он – один из немногих, кто это может.
– Одевайся, – говорит он. – Пошли гулять.
– Не хочу.
– Я не спрашивал. Одевайся.
Минут десять спустя идём по вечернему Краснодару. Тепло, влажно. Пахнет югом – акацией, выхлопами, шаурмой из ларька на углу. Город не спит: музыка из баров, смех, чьи-то пьяные голоса.
Макс идёт рядом, руки в карманах. Молчит ровно тридцать секунд – для него это рекорд.
– Слушай, – начинает он, – я тут подумал...
– Опасное занятие.
– Заткнись. Я серьёзно. Я видел твой агрегат в бане.
– К чему ты ведёшь?
– К тому, что с таким огнемётом надо быть осторожнее. Предупреждать хотя бы. Инструктаж проводить по технике безопасности.
Хмыкаю.
– Я серьёзно! – Макс всплёскивает руками. – Ты – двухметровый мужик с лицом наёмного убийцы. Приводишь девчонку в номер, молча раздеваешься, и она видит... ну... вот это всё. Конечно, она начинает орать. Я бы тоже заорал!
– Ты бы не заорал.
– Мне можно, я – уверенный в себе мужчина. Но я бы впечатлился.
Снова хмыкаю.
Макс доволен – вытянул из меня хоть какую-то реакцию. Идёт дальше, болтает. Про завтрашнюю игру, про Сафина – нашего капитана, на которого новое руководство федерации и спонсоры делают серьёзную ставку.
Слушаю вполуха, думая совсем о другом.
Нина была права. В одном точно была права – я не умею общаться с людьми. Не умею говорить то, чего от меня ждут. Не умею быть мягким, лёгким, удобным.
Пять лет я играл в высшей лиге. В Швеции – в стране, где молчание считается нормой. И я стал ещё хуже. Или лучше. Зависит от точки зрения.
Я читаю Маркеса и Достоевского. И «Гамлета» на английском. Могу поддержать разговор о квантовой физике или живописи эпохи Ренессанса. Но в постели с женщиной превращаюсь в то, кем Нина меня называла. В животное.
Потому что тело говорит громче, чем голова. Искреннее. Потому что единственный язык, который не врёт – это кожа, руки, дыхание, зубы... Слова – это ложь в красивой обёртке. А тело не врёт.
Проблема в том, что не всем это заходит.
– О, глянь! – Макс тормозит. – Кондитерская. Работает ещё. А мне так сладенького захотелось.
Останавливаюсь, ловя своё отражение в витрине. И правда, рожа как у серийного убийцы. Вот только обычным тёлкам и всяким потаскушкам это не мешает. Пока дело не доходит до секса. А там уж от выдержки, принципов и опыта всё зависит.
Макс уже тянет дверь кондитерской.
– Пошли, я угощаю. Тебе надо подсластить жизнь. В прямом смысле.
Захожу следом. Колокольчик над дверью звякает. За прилавком – девчонка. Невысокая, тёмно-русые волосы собраны в хвост. Фартук в муке, руки тоже в муке. На щеке – мазок чего-то белого, то ли крем, то ли сахарная пудра.
Поднимает голову. Глаза светлые. Очень светлые. Серые или голубые – не разберу в этом свете.
Смотрит на меня. А я смотрю на неё.
– Здравствуйте, – говорит она. – Мы через десять минут закрываемся, но если хотите что-то выбрать...
Голос мягкий, чуть хрипловатый. Уставший, похоже, к концу смены.
Макс уже прилип к витрине.
– Это что, наполеон? Настоящий? С заварным?
– С заварным, – она улыбается ему. Привычно, дежурно. – И с масляным. Два слоя.
– Беру. И вон тот тирамису. И эклер. Нет, два эклера. Лом, тебе что?
Молчу, залипнув на белом мазке на её щеке. Она переводит взгляд на меня. Улыбка гаснет, взгляд становится настороженным.
– Мне... – голос застревает где-то в горле.
– Ему тоже наполеон, – вклинивается Макс. – И капучино, если есть.
– Кофемашина уже выключена, – она отводит глаза. – Могу предложить чай.
– Годится.
Она начинает собирать заказ. Достаёт коробку, укладывает пирожные. Руки чуть дрожат.
Стою у прилавка и смотрю, как она двигается. Аккуратно, точно. Профессионально. Но эта дрожь...
– Вы сами готовите? – вдруг спрашиваю я.
Она поднимает глаза. Удивлённо – будто не ожидала, что я умею говорить.
– Да. Всё, что на витрине.
– Всё?
– Всё.
Смотрю на витрину. Там наименований тридцать, не меньше. Торты, пирожные, печенье, конфеты ручной работы.
– Одна готовите?
– Нас трое, – она запинается. – Пока трое.
Пока. Что-то в этом «пока» цепляет. Но я не спрашиваю. Не моё дело.
Макс оживлённо болтает с ней, пока она возится с нашим заказом. Как тебя зовут? Давно здесь работаешь? А это безе или меренга? Не парясь, переходит на «ты», и она его не поправляет.
– Ася, – улыбается девушка. – Это безе. А вот это – французская меренга.
Наконец Макс расплачивается, и мы уходим. Он открывает коробку, впивается в эклер.
– М-м-м... – стонет с набитым ртом. – Попробуй! Это же пиздец как вкусно!
Беру наполеон. Откусываю. Он прав. Пиздец как вкусно.
– Симпатичная, – говорит Макс, прожевав. – Тебе так не показалось?
Не отвечаю. Но в памяти так и стоят – светлые глаза и мазок крема на щеке.
ВИЗУАЛИЗАЦИЯ
Ломов Кирилл
Анастасия (Ася) Зорина
Добро пожаловать в новую историю загадочного Лома! Благодарю за поддержку и внимание, устраивайтесь поудобнее, будет горячо))
Глава 2. Тот самый великан.
Ася
Настроив фронтальную камеру, ставлю телефон на стол и прижимаю его к стеночке. Штатива у меня нет пока.
Улыбаюсь, глядя в экран.
– Привет, мои сладкоежки. Сегодня покажу вам одну штуку – как сделать так, чтобы безе не плакало. Ну вы знаете – когда оно поначалу красивое, хрустящее, а через час становится мокрым и липким.
Двести тринадцать подписчиков. Даже не аудитория, так – пара знакомых и сотня зевак. Но я подмигиваю в камеру с таким воодушевлением, будто за экраном тысячи. Когда-нибудь будут. Может быть. А пока мне просто нравится говорить вслух о том, что я люблю. Когда говоришь – кажется, что тебя кто-то слушает. Для девчонки, которая выросла в детском доме, это немало.
– Главная ошибка – выключить духовку и сразу открывать дверцу. Не надо так. Безе этого не прощает. Оставьте его внутри, пусть остывает медленно, в своём темпе.
Поворачиваю телефон чуть левее, чтобы в кадр попали руки и противень. На костяшках правой – свежий ожог от вчерашней карамели, на указательном пальце – пластырь, а под ногти въелся синий пищевой краситель, который не отмывается третий день.
Бьюти-индустрию моими руками точно рекламировать нельзя.
– Зорина, ты с кем разговариваешь?
Вздрагиваю от голоса Риты. У неё такой фирменный тон, в котором одновременно и раздражение, и снисходительность.
Рита работает в кондитерской четвёртый год и считает это место своей личной территорией. И по её мнению я здесь – что-то вроде временного недоразумения.
– С подписчиками, – отвечаю я, задвигая противень в духовку.
Рита заглядывает мне через плечо и хмыкает:
– Ольга Петровна увидит, что ты в рабочее время клоунаду снимаешь – вылетишь раньше, чем безе поднимется.
Выключаю запись и убираю телефон в карман фартука. Спорить бессмысленно. Рита первая, кто побежит сдавать меня хозяйке этой кондитерской.
Рита возвращается к своему столу и берётся за раскатку теста. Скалка в её руках ходит по тесту так, будто то ей что-то задолжало.
– Я тебе по-доброму говорю, Зорина, – продолжает она. – Конкурс через неделю заканчивается. Полякова оставит одного кондитера из нас троих. И это буду я.
Может, и будет. Рита работает как конвейер, её десерты и выпечка – аккуратные, одинаковые и без единого лишнего грамма. У неё безе не плачет, тесто не рвётся, крем не оседает. У неё вообще всё почти идеально. Включая саму Риту.
С чёрного хода влетает Даша – наша третья и самая молодая.
– Девочки! Девочки, вы видели?! – верещит с порога.
Бедром впечатывается в стол с формами, охает, но телефон, который держит перед глазами, не выпускает. Подскочив ко мне, практически тычет экраном в лицо, и я отшатываюсь, потому что вижу только яркое размытое пятно. Отвожу Дашину руку подальше, чтобы хоть что-то разобрать.
На экране – парень в форме «Барсов», без шлема. Мокрые волосы зачёсаны назад, тёмные глаза, скулы, улыбка прямо в камеру. Это Артём Бортников – хоккеист и бурная фантазия Даши.
– Бортников сторис выложил с раскатки! – она произносит его фамилию так, как я произношу «бельгийский шоколад» – с придыханием и лёгкой дрожью в голосе. – Сегодня полуфинал, представляете? «Барсы» против «Легиона»! Говорят, билетов вообще нет!
– Даш, у тебя три корзинки с утра висят, – рычит на неё Рита.
– Я сделаю, сделаю! – отмахивается она. – Ась, ну тебе же хоккей хоть немного интересен, да?
В её глазах такая надежда, будто она ищет союзницу для крестового похода.
– Нуу... – протягиваю я, подбирая нужные слова. – Немного. Самую малость.
В детдоме мы по вечерам включали фигурное катание, потому что воспитательница Зинаида Павловна была без ума от Плющенко. И я любила кататься на коньках, когда нас, правда, крайне редко, вывозили на ледовый стадион. А хоккей – нет, прошёл как-то мимо.
Но, видимо, «самая малость» для Даши – это «О да, я обожаю горячих хоккеистов».
– Вот, глянь, – она взбудораженно листает фотографии составов команд. – Это наши «Барсы». А вот это «Легион». Москвичи.
Показывает мне их командное фото. Два ровных ряда здоровых мужиков. Лица серьёзные, плечи широченные, у половины носы набок.
– Подожди...
Сама тянусь к телефону и увеличиваю снимок на одном из лиц.
Да быть не может!
Он выше всех на полголовы. Тяжёлые брови, над одной – шрам. И взгляд. Этот взгляд я запомнила особенно чётко. Потому что он даже с экрана пробирает до мурашек.
Тот вчерашний мужчина. Тот самый, который стоял у прилавка и не мог выдавить из себя ни слова. Тот, который буравил меня странным взглядом, пока его друг весело трепался про безе.
– На кого ты уставилась? – спрашивает Даша, и я почему-то вздрагиваю и от её голоса.
Словно в гипноз впала от взгляда этого великана с экрана телефона.
Под фотографией – фамилии всех игроков «Легиона». №17 – Ломов Кирилл, нападающий. Вот кто он такой.
– Дай-ка мне.
Забираю у Даши телефон и нахожу второго – улыбчивого, темноволосого, со светлыми глазами и ямочками на щеках. Аварский Максим, нападающий, №23.
– Вот этот, – тыкаю пальцем в Ломова, потом в Аварского, – и вот этот. Они вчера вечером к нам заходили.
Кажется, Даша перестаёт дышать. Переводит взгляд с экрана на меня, потом обратно на экран.
– Хоккеисты «Легиона»... были здесь... в нашей кондитерской... и ты мне не написала?! – подрагивает её голосок. А потом в меня летит шквал вопросов: – Какие они вживую?! А Аварский правда такой красивый? Прямо с ямочками? А этот, Ломов – он реально вот такой здоровый?! И что они купили? Им понравилось у нас? Они ещё придут?
Она вцепляется в мой локоть и трясёт так, что у меня начинает кружиться голова.
– Даш...
– Ну расскажи-и-и! – тянет она, делая щенячьи глазки.
– Не знаю, придут или нет, – пожимаю плечами. – А выглядят так, как на фото. И этот... Ломов... реально здоровый.
Но я ловлю себя на том, что вспоминаю не рост и не огромные плечи, а руки. Большие, с разбитыми костяшками, с белыми полосками старых шрамов поперёк пальцев. Он не знал, куда их деть – то прятал в карманы, то клал на прилавок.
– И молчаливый, – выдыхаю зачем-то.
– Ой, всё! – Даша запрокидывает голову и прижимает телефон к груди. – Если они ещё раз зайдут, я умру прямо тут. За прилавком. Среди эклеров.
– Никто больше не зайдёт, – вклинивается Рита. – Поиграют и уедут в свою Москву. А мы останемся с тестом и конкурсом. Зорина, у тебя чизкейк на двенадцать стоит, безе через пятнадцать минут доставать. Может, хватит уже?
Рита права. Я всегда это признаю, даже когда не хочется.
Засовываю мысли про вчерашнего великана подальше – туда, куда обычно складываю все мысли о том, на что у меня нет денег или времени. Своя квартира, а не съёмная. Отпуск. Нормальные отношения с человеком, которого полюблю.
Ломов Кирилл, нападающий, номер семнадцать – добро пожаловать в этот ящик, устраивайся поудобнее.
День идёт своим чередом. Чизкейк, безе, два корпоративных заказа, юбилейный торт на дегустацию... Между замесами я урываю три минуты, чтобы снять, как глазирую эклеры. Телефон стоит на полке, в кадре только руки и глазурь. Говорю почти шёпотом, потому что Рита работает в соседнем зале и слышит абсолютно всё.
– Глазурь должна быть как первый лёд на луже – тонкая, гладкая и чуть-чуть хрустящая. Если получилась мутная и толстая – значит, переварили. Не страшно. Съешьте этот эклер сами и сделайте новую партию. Я серьёзно. Кондитер, который не ест собственные ошибки – не настоящий кондитер.
Хихикаю тихонько, чтобы поднять себе настроение.
Ольга Петровна приходит в три. Проходит вдоль столов, молча заглядывает в журнал продаж, кивает и уходит к себе в кабинет. Это хороший знак. Когда Полякова молчит – значит, претензий нет. Когда есть – она говорит тихо, вежливо, с улыбкой. И от этой улыбки хочется провалиться сквозь кафельный пол.
Смена заканчивается в семь, сегодня до закрытия остаётся Рита. А Дашка убежала ещё раньше. Потому что у неё полуфинал, «Барсы», Бортников...
Я снимаю фартук, переобуваюсь из рабочих кед в ботинки. Надеваю куртку, вешаю на плечо рюкзак и выхожу через чёрный ход в вечерний Краснодар.
Завтра наконец высплюсь. Блогом займусь. Мне на смену только к пяти вечера.
Медленно бредя на остановку, чувствую вибрацию в кармане куртки. На экране подпись – Валентина Сергеевна.
Так...
Она – воспитатель старшей группы в третьем детском доме. Когда-то была и моим воспитателем. А теперь я прихожу к ней волонтёром и помогаю с ребятами. Вожу их на экскурсии, на мастер-классы – в общем, на всякие мероприятия, для которых вечно не хватает взрослых рук.
И она никогда не звонит просто так.
– Асенька, – голос у неё усталый, – выручай, золотце. Завтра наших старших пригласили на каток, на «Айсберг». Там хоккейная команда из Москвы, «Легион» какой-то. У них социальная программа – и нужны дети из подшефных учреждений. А у меня Марина Юрьевна на больничном, а Свету отправить не могу – она с младшей группой. Съездишь с ребятами?
Я подвисаю от этой просьбы.
Тот самый «Легион»? Где этот великан с пугающим взглядом?
Тяжело сглатываю.
Это что, Вселенная так издевается?
– Во сколько? – спрашиваю упавшим голосом.
Слово «нет» я так и не научилась произносить. Не для Валентины Сергеевны. Не для своих, детдомовских.
– В десять утра. Там Димка, Вова, Кристина, Лёха и Айгуль. Пятеро. Справишься?
Пятеро подростков из детдома на открытой тренировке хоккейной команды. Подростков, которые никому не доверяют, огрызаются на незнакомых и проверяют каждого взрослого на прочность. Я их знаю. Я сама такой была.
– Конечно, справлюсь, Валентина Сергеевна.
Забравшись в маршрутку, прижимаюсь виском к холодному стеклу. За окном проплывает вечерний Краснодар – огни, витрины, люди торопятся домой к своим. А я еду в съёмную однушку, где меня ждут холодная батарея, полпачки сосисок в холодильнике и соседский рыжий кот с рваным ухом, который разделяет со мной вечерние трапезы.
Телефон вновь вибрирует, на этот раз сообщением от Даши.
«Посмотри, что я нашла!»
И следом прилетает фотография того самого «Легиона». Только теперь не официальная, а с какой-то фотосессии.
Кажется, у меня краснеют не только щёки, но и уши. Потому что на фотках эти здоровые мужики по пояс голые. И, конечно, мой взгляд падает на самую внушительную фигуру среди них.
По его мощным рукам тянутся татуировки, переходя на плечи и шею. Торс словно сделан из стали. И взгляд здесь не тяжёлый, а какой-то проникновенный.
Надо мной кто-то прокашливается. Гашу экран и поднимаю глаза. Сверху на меня смотрит какой-то парень, выгнув одну бровь.
Теперь не только уши у меня красные. Наверняка я покраснела до корней волос.
Глава 3. Трудные ребята.
Ася
– Вообще не вижу прикола в этом тупом пиаре, – мрачно заявляет Лёша, рывком затягивая шнурки на коньках. – Лучше бы эти хоккеисты бабла нам отстегнули. Ну или ништяков каких прикупили.
– Сигарет, что ли? – ядовито ввинчивает Кристина. – Или на пиво тебе скинули?
– Ты идиотка, Крис, – огрызается Лёша. – И у тебя прям беда с фантазией. Соболезную. Мне кроссы новые надо.
– Облезешь, – тычет в него пальцем девчонка. – И вообще. Для тебя это всё тупо, а мне вот нравится. И хоккеисты нравятся. Прям очень нравятся.
От её тона с совершенно определённым подтекстом мне хочется изобразить рука-лицо. Всего шестнадцать лет девочке, а ей уже тридцатилетние хоккеисты «прям очень нравятся».
– Вы закончили? – повышаю голос, глядя на обоих из-за бортика.
Вова и Айгуль уже на льду. Я тоже. Только Димы не хватает – утром слёг с больным животом и не смог поехать. В результате на моём попечении всего четверо. Но вот эти двое, что переругиваются сейчас, дадут фору целому взводу.
– Закончили!.. – кривляется Кристина, пытаясь спародировать мои интонации. – Я, вообще-то, как лучше хотела. Сейчас нас будут снимать, а этот придурок будет вещать в камеру, что это всё тупо, что это всё сраный пиар. И вообще – дайте нам денег и купите мне кроссовки.
– Слушай, закройся! – рявкает на неё Лёша.
Она вспыхивает и смотрит на парня уничтожающе. А я вновь повышаю голос:
– В следующий раз в социальной программе будет участвовать средняя группа.
– А ты тут ничего не решаешь, – огрызается Кристина, наконец выходя на лёд.
А я в тысячный раз себе напоминаю – у них сейчас просто трудный возраст, не говоря уже о сложной жизни вообще. Может, я тоже такая была...
Хотя нет, не была. Меня пару раз брали в семью. Правда, оба раза возвращали. И я ломалась по-другому – не озлоблялась, а закрывалась в себе.
Кристина неуверенно передвигается по льду, держась за бортик. Перевожу взгляд на Лёшу – он всё ещё возится с коньками.
– Тебе помочь?
– Справлюсь, – отрубает, не глядя на меня.
Он в детском доме недавно. Осваивается пока. А Кристинка – язва и правдорубка.
Вовка вот во мне души не чает ещё с тех пор, как я сама была там, а он был мелким. А Айгуль... она немного замкнутая и почти ни с кем не разговаривает.
Центральным участником этой социальной показухи должен был стать как раз Димка, он у нас коммуникабельный парень. Но имеем то, что имеем.
В целом Алексей прав. Лучше бы просто финансово помогли детскому дому. Нужд там много, начиная от одежды получше и заканчивая элементарно какими-то вкусняшками. Но кого интересует мнение таких, как я?
Лёша всё-таки выходит на лёд. Держится он уверенно. Наматывает круги почти с техникой профи.
Я тоже катаюсь. Правда, не спеша. Давно не выходила на лёд, боюсь упасть. Да и за ребятами поглядываю. И на вход тоже.
Через полчаса должна приехать команда. А пока тут ещё несколько человек катается, потому что с восьми до девяти открытые часы для всех желающих. Мы приехали пораньше.
– Ася! Ась! – зовёт меня Кристина. – А нам вообще обязательно быть на коньках? Я не хочу выглядеть как посмешище! Как видишь, у нас только Лёшенька такой ас.
Парень как раз проезжает мимо Кристины и тут же огрызается в ответ:
– Ну и припёрлась бы на каблах, чтобы самого Сафина соблазнять.
Она показывает ему средний палец, смакуя при этом его реакцию.
Вот кого они будут снимать для своего пиара! Трудных, очень трудных ребят, с которыми и воспитатели не всегда справляются. Мне жалко всех в этой ситуации.
– Лёш, будь мужчиной, – говорю ему, когда проезжает мимо. – Не реагируй, а.
Он останавливается, возвращается.
– Мужчиной я буду, когда женщину в ней увижу, – изрекает весьма неглупую вещь.
И снова едет мимо Кристины. А она вдруг делает странный выпад в его сторону. То ли толкнуть хотела, то ли просто припугнуть... В любом случае, Лёша реагирует. Дёрнувшись в сторону, запинается и падает. Прокатывается на боку почти два метра и замирает, не шевелясь.
У меня всё обрывается внутри. Бросаюсь к нему, падаю на колени.
– Бля... – стонет Лёша, не открывая глаз. – Вот же гадина какая. Как таких земля носит?..
– Где больно, Лёш? Что-то сломал? Головой ударился?
Суетливо пытаюсь его осмотреть, пощупать. И краем уха улавливаю мужские голоса, смех... Господи... «Легион» пожаловал.