- -
- 100%
- +
С начала I тысячелетия нашей эры практически в любом городище можно найти следы кузниц, литейных мастерских и самой разнообразной ремесленной деятельности. Визитной карточкой дьяковцев стали так называемые грузики дьяковского типа, которые, скорее всего, использовались как детали вертикальных ткацких станков. В материалах раскопок представлена широкая номенклатура железных инструментов, в изобилии встречаются бронзовые украшения, бусы всевозможных видов.
Шумящая подвеска
Множество самобытных украшений и оберегов — отличительная черта дьяковской культуры. Самыми узнаваемыми, на мой взгляд, являются шумящие подвески. Изначально это были бронзовые треугольники из спиралек, на которые привешивали колокольчики или «утиные лапки»; позже, в начале I тысячелетия нашей эры, появились более совершенные формы — уточки и кони. Другим характерным украшением стали бронзовые умбоновидные подвески и нашивки-бантики из мелкой зерни. Бантики и зернь со временем вышли из моды, и я не припомню похожих узоров в более поздние эпохи. Зато умбоновидные подвески и спиральки стали узнаваемыми деталями народного костюма многих финно-угорских племен.
Судя по многочисленным формочкам и льячкам, значительная часть украшений отливалась из олова. Однако оловянные изделия не дошли до нас — так же, как ткани и деревянные поделки, они истлели со временем. Яркий пример того, что мы потеряли, — глиняные основы кукол. Это были композитные изделия: лицо отливалась из олова, тело лепилось из глины и наверняка их одевали в костюмы из кусочков ткани.
Сетчатая керамика
Ещё одной визитной карточкой дьяковцев является сетчатая керамика. В научном сообществе сейчас в основном придерживаются гипотезы О. А. Лопатиной, согласно которой характерный рисунок получали, прокатывая по поверхности сосуда сосновую шишку. Помимо сеточки на керамику наносили простые геометрические узоры из точек и штрихов. Как ни странно, дьяковские мотивы дожили до наших дней. Рекомендую обратить внимание на продукцию Лихославльского керамического завода, который использует карельские традиции в оформлении. Это не точная копия дьяковской стилистики, но местами очень похоже.
Керамика из Лихославля
Согласно устоявшимся стереотипам, дьяковцы были диким лесным племенем, не достойным упоминания. Действительно, у них не было мегаполисов, мраморных дворцов и огромных пирамид — хотя объёмы земляных работ на городищах были, мягко говоря, немаленькими. Но если присмотреться внимательнее, обнаруживается, что дьяковцы обладали развитой культурой, ориентированной прежде всего на гармоничное взаимодействие с природой в жёстких климатических условиях. Это непривычно для историков, которые привыкли судить по примерам техногенных цивилизаций Средиземноморья, и требует новых методик исследования, поскольку стандартные здесь не вполне подходят.
Дьяковцы оставили после себя очень разнообразную материальную культуру, что косвенно свидетельствует о богатой и многогранной жизни народа. Они были прекрасно приспособлены к существованию в зоне рискованного земледелия, эффективно использовали природные ресурсы и даже вывели собственные породы скота. Они двигались в ногу со временем, своевременно осваивая и применяя новые технологии.
Воскрешение Лемминкяйнена
Лемминкяйнена старушка
Грабли с зубьями хватает, Загребает, ищет сына
В многошумном водопаде, Средь бурливого потока
Калевала, Руна 15
Строфа, где мать Лемминкяйнена граблями ищет части тела погибшего сына в водах реки Туонелы, — не просто поэтический образ. Вероятно, перед нами мифологизированное отражение древнего погребального обычая. Действия матери, собирающей останки, перекликаются с практиками карельского культа предков и идеей духовного воскрешения. Эта эпическая сцена может быть мостом между поэтическим вымыслом и реальными религиозными практиками далёкого прошлого.
Погребальный обряд — важный источник сведений о мировоззрении древних народов: изучая захоронения, археологи реконструируют не только бытовые детали, но и представления о смерти и загробной жизни, а изменения погребальных традиций финно-угорских племён позволяют проследить ключевые этапы их культурного развития. Основа этих знаний — археология, именно она добывает артефакты, способные многое нам показать. Но вещи молчат: они рассказывают «что», а не «почему». Чтобы услышать живые голоса, мы обращаемся к этнографии — и здесь бесценным источником становятся карельские обряды, записанные столетия спустя; они позволяют увидеть за немыми находками живых людей и реальные практики.
До распространения христианства у финно-угров преобладал обряд трупосожжения на стороне — тело сжигали не на месте захоронения, а в другом месте, после чего часть праха переносили к месту погребения. Археологи отмечают несколько характерных черт этой традиции.
Во-первых, до сих пор не обнаружены места погребальных костров; одно из возможных объяснений заключается в том, что их устраивали на воде — например, на плоту или лодке. Во-вторых, на место захоронения обычно переносили лишь часть останков, что, вероятно, отражало веру в символическую связь с предками даже при неполном присутствии праха. В-третьих, металлические предметы из погребений нередко имеют следы резкого охлаждения водой — деталь, которая может косвенно подтверждать сожжение над водой. В-четвёртых, состояние костных останков говорит о том, что кремация не была единичной: умерших накапливали в течение некоторого времени, а затем сжигали всех вместе — это был массовый обряд, а не индивидуальное погребение.
Вряд ли охлаждение водой было случайностью — дождём или лужей, — потому что эти следы повторяются систематически. Это хорошо дополняет общую картину: согласуется и с отсутствием погребальных костров на суше, и с этнографическими свидетельствами карел, которые ещё сравнительно недавно сжигали вещи покойного на плоту. Вероятно, это поздний отголосок более древнего обряда, когда на плоту сжигали само тело.
Обряд кремации над водой
Археологи говорят, что после кремации в погребальный «домик мёртвых» помещали не полный объём костных останков, а лишь горсть — иногда буквально несколько фрагментов. Видимо, для присутствия духа не требовалась физическая полнота скелета; частица обладала свойством целого. Это была своего рода «точка сборки» — минимальный необходимый элемент, позволявший предку обрести дом в загробном мире и оставаться среди живых в форме родового покровителя.
Теперь вчитаемся в пятнадцатую руну «Калевалы». Лемминкяйнен убит, его тело рассечено и сброшено в реку Туонелы. Мать, узнав о гибели сына, берёт медные грабли и отправляется к водопаду — туда, где бурный поток дробит и размётывает останки. Она не хоронит сына, она его воскрешает, но для этого ей нужны части — те самые фрагменты, которые она, стоя в воде, терпеливо вылавливает и складывает воедино. Без этого ритуального собирания магия возвращения к жизни бессильна. Перед нами не просто трагическая сцена, а почти методическое описание обряда: тело отдано воде (или огню на воде, если вспомнить гипотезу о сожжении на плоту), затем фрагменты изымаются из стихии и обретают новое, уже преображённое существование.
В свете археологических данных этот мифологический эпизод перестаёт быть исключительно плодом поэтической фантазии. За образом матери с граблями угадывается фигура жрицы или старшей женщины рода, в чьи обязанности входило собрать после кремации ту самую горсть праха. Если сожжение действительно происходило над водой — на плоту или лодке, — то часть обгоревших костей неизбежно падала в воду, и их требовалось выловить. Железный инструмент, прообраз эпических граблей, мог быть реальным предметом погребального инвентаря. Тогда сцена из «Калевалы» оказывается не просто эмоциональным рассказом о материнской любви, а древнейшим, облечённым в руну свидетельством о сложном и драматичном обряде, в котором предок возрождался из огня, воды, праха и песен.
Другой отличительной чертой погребальной традиции финно-угорских народов были так называемые домики мёртвых — ритуальные сооружения, связанные с культом предков. Прах после кремации помещали в такие постройки, обычно используя берестяные короба. Археологические находки и этнографические свидетельства подтверждают существование этой практики.
Современные карельские домики мертвых
Исследователи выделяют несколько типов домиков мёртвых, которые могли сосуществовать в пределах одного погребального комплекса. Наиболее распространённый вариант напоминал семейную усыпальницу: короба с прахом размещали внутри небольшой постройки, которая могла быть выполнена в виде полуземлянки или, наоборот, приподнята над землёй. Некоторые учёные предполагают, что именно этот обычай лёг в основу сказочного образа избушки на курьих ножках, которая в фольклоре часто связана с потусторонним миром.
Другой тип погребального сооружения представлял собой короб с прахом, размещённый на поверхности земли. Логично предположить, что его чем-то накрывали, чтобы защитить от животных. В качестве покрытия могли использовать лодку или небольшой деревянный домик. Подобные практики известны по этнографическим описаниям карельских обычаев, что позволяет соотнести археологические находки с живыми традициями.
Символическое поселение мертвых
Третий вариант погребальной конструкции напоминал огороженную частоколом клумбу, куда постепенно помещали прах после кремаций. Со временем деревянные стены разрушались, а на месте погребения формировался небольшой курган. Подобную традицию упоминал в X веке арабский путешественник Ибн Фадлан, описывая похороны знатного руса:
И вот, действительно, не прошло и часа, как превратился корабль, и дрова, и девушка, и господин в золу, потом в мельчайший пепел. Потом они построили на месте этого корабля, который они вытащили из реки, нечто подобное круглому холму и водрузили в середине его большую деревяшку хаданга (белого тополя), написали на ней имя этого мужа и имя царя русов и удалились. Ибн Фадлан. О путешествии на Волгу
Опираясь на свидетельства археологов и путевые заметки Ибн-Фадлана, можно предположить, что данное сооружение является развитием идеи «домика мёртвых», но уже в форме городища — то есть символического загробного поселения, в котором, по верованиям, продолжают жить предки.
Не позднее V века в погребальный обряд входит новый элемент — лодка. Это может быть связано с развитием культа ладьи, который археологически фиксируется уже в IV веке. Сожжение в лодке упоминается в письменных источниках (в том числе у Ибн Фадлана) и подтверждается находками обожжённых металлических деталей лодок в погребальных комплексах.
Примерно с IX века, после принятия христианства, обряд трупосожжения постепенно сменяется трупоположением — покойников начинают хоронить без сожжения. При этом погребальная традиция сохраняет ряд характерных черт. Например, сохраняется меридиональная ориентация могил (на север или северо-восток), в то время как в христианской традиции принято ориентировать захоронения на восток. Не отказываются и от самого принципа «домика мёртвых» — теперь могилы оформляют в виде небольших срубов с оконцами, продолжая ту же идею жилища для предков. Всё это указывает на устойчивость древних обычаев даже после смены религиозной системы.
Лодка на могиле
Погребальная ладья не исчезает из обряда, но меняет свою функцию: её перестают сжигать вместе с покойником, а используют для накрытия могилы, превращая в символическое средство перехода в иной мир. Этнографы XIX — начала XX века застали у карел живую традицию — покойника несли на кладбище в лодке, а после похорон переворачивали её и оставляли на могиле.
Под влиянием христианства многие ритуальные конструкции постепенно упрощаются, но не исчезают бесследно — они меняют масштаб и материал, сохраняя при этом свою внутреннюю форму. Так появляются голбцы — небольшие намогильные сооружения, которые и сегодня можно встретить на старинных кладбищах Русского Севера.
Голбец — это маленький домик над могилой. В высоту он едва доходит до пояса взрослому человеку. У него двускатная крыша, крохотное окошко или ниша — иногда туда кладут поминальное приношение — и резной конёк, венчающий кровлю. Голбец — это не просто памятник в нашем современном понимании. Это последний дом, уменьшённая копия тех самых «домиков мёртвых», которые за полторы тысячи лет до того стояли над берестяными коробами с прахом.
Настоящую лодку заменила её деревянная или железная копия, помещаемая на конёк голбца. Часто ей придавали очертания птицы, уточки с длинной шеей — так в одном символе слились два древних образа: ладья, переправляющая душу через водную преграду, и птица, воплощение отлетающей души в финно-угорской традиции.
Голбец
Так один маленький резной силуэт на старом сельском кладбище вмещает в себя всю цепочку превращений, прослеженную нами в этой главе: от погребального костра над водой через домик мёртвых и культ ладьи — к христианскому погосту, где по-прежнему живут древние символы. Голбец с лодкой-птичкой на гребне крыши и есть тот самый мост между археологией и живой традицией, между эпосом и реальностью.
Эпизод из «Калевалы» о воскрешении Лемминкяйнена, с которого мы начали, оказывается не просто поэтическим вымыслом, а отражением реальных обычаев и представлений далёкого прошлого. Он служит своеобразным мостом между мифологией и историей, позволяя увидеть, как древние ритуалы обретали форму в эпических сказаниях.
Скифы и амазонки на страницах «Калевалы»
Сто мужей на крылья сели, Тысяча на хвост уселась, Села сотня меченосцев, Тысяча стрелков отважных. Распустила Лоухи крылья, Поднялась орлом на воздух. «Калевала», Руна 43
Скифы — собирательное имя для группы кочевых и полукочевых племён, населявших причерноморские и прикаспийские степи с VIII века до н. э. по V век н. э. Греки, активно торговавшие со скифами через черноморские колонии, оставили самые подробные их описания. Позднее в этот же круг вошли сменившие скифов сарматы, а также савроматы, саки, массагеты и другие родственные народы. Это был не единый народ, а скорее обширный мир со схожими языком, бытом и искусством — мир, который греки обобщённо называли Скифией.
Скифы на вазе из кургана Куль-Оба
Скифы поддерживали широкие культурные и торговые связи с оседлыми племенами, в том числе с волжскими финно-уграми. Уже в V веке до н. э. Геродот, описывая торговые маршруты, упоминает народы фиссагетов и иирков, живших к северу от степей. Академик Б. А. Рыбаков в монографии «Геродотова Скифия» убедительно доказывал, что фиссагеты — предки мордвы, а иирки — носители дьяковской археологической культуры, то есть финно-угры. Вот как Геродот описывает быт иирков:
В тех же краях по соседству с фиссагетами обитают люди по имени иирки. Они также промышляют охотой и ловят зверя следующим образом. Охотники подстерегают добычу на деревьях (ведь по всей их стране густые леса). У каждого охотника наготове конь, приученный лежать на брюхе, чтобы меньше бросаться в глаза, и собака. Заметив зверя, охотник с дерева стреляет из лука, а затем вскакивает на коня и бросается в погоню, собака же бежит за ним.
«История», Книга IV «Мельпомена»
Археология подтверждает эти контакты. На дьяковских городищах находят тамги — родовые знаки кочевников, а также византийские и римские монеты. Показательно сходство в женских украшениях. У дьяковцев, конечно, не найдёшь богатых золотых убранств из скифских царских курганов. Но рядовые украшения порой оказываются до удивления похожими. Речь в первую очередь о шумящих подвесках, а ещё — о гребнях, узор которых явно перекликается со скифским звериным стилем. Исследователи обращали внимание на этот след — он говорит о многовековом культурном обмене между лесными племенами и степью.
Скифские серьги из Рыжановского кургана
Одной из ярких особенностей скифского мира было высокое положение женщин. Помимо легендарной царицы Томирис, известны и другие правительницы — Амага, Зарина. Для античного мира, где женщина редко оказывалась у власти, это выглядело необычным и породило у греков миф об амазонках. Геродот прямо утверждал, что сарматы — потомки скифов и амазонок. Сегодня археологи действительно находят курганы с погребениями женщин-воительниц, что придаёт мифу реальную основу.
Выразительным примером стало погребение в кургане на Дону, где обнаружили захоронение четырёх скифских женщин, чей погребальный инвентарь напрямую подтверждает реальность «амазонок» — воительниц, описанных в греческих мифах. У одной из погребённых (женщина 20—25 лет, которую условно назвали «охранницей») найдены два копья, причём одно — бронебойное, предназначенное для пробивания доспехов. У пожилой женщины (45—50 лет) помимо богатого золотого головного убора-калафа обнаружили маленький нож и одну стрелу. В разграбленной части кургана сохранилось множество железных наконечников стрел, остатки конского снаряжения и бронзовый котёл.
Для греков, привыкших к совсем иному положению женщины в собственном обществе, зрелище вооружённых всадниц было потрясением — и именно из этого, вероятно, и родился миф об амазонках. Но самое интересное для нас заключается в другом: степные женщины-воины существовали именно в том мире, с которым волжские финно-угры веками поддерживали контакты. И если уж греческий миф сумел пережить тысячелетия, то можно предположить, что и в эпосе финно-угорских народов мог сохраниться образ женщины-правительницы, чья власть не уступает мужской.
Каменные бабы
С почитанием предков у степных народов были связаны каменные изваяния, которые устанавливали на курганах. В исторической и художественной литературе их называют «каменными бабами». Эта деталь находит свою параллель в «Калевале».
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.