- -
- 100%
- +
Арсений пришёл около одиннадцати, продрогший, с красным носом и пакетом, в котором позвякивали бутылки — кефир и ряженка. Он смущённо объяснил, что у хозяйки случился приступ щедрости, и она выдала ему просроченной молочки, а он не мог отказать. Вера улыбнулась, представив, как интеллигентный москвич пьёт кефир из горлышка, и предложила согреть чай на маленькой газовой горелке, которую он использовал для подогрева воска.
За чаем разговор зашёл о прошлом. Арсений рассказал, как попал в реставрацию — через художественное училище и неудавшуюся попытку стать станковым живописцем. «В живописи я был слишком старателен, а в реставрации старательность — плюс. Там не надо самовыражаться, надо понимать чужой замысел и не мешать ему. Это сродни смирению. Мне подходит». Он говорил это без позы, без самоуничижения, и Вера вдруг осознала, что именно смирение она ненавидела в себе больше всего, но теперь, увидев это в другом человеке, засомневалась: может, дело не в смирении, а в том, на что оно направлено?
В ответ она рассказала о своей семье. О том, как отец ушёл, когда Наташке было два года, и мать слегла — сначала просто лежала, отвернувшись к стене, потом начала пить, по чуть-чуть, таблетками заедая. О том, как в тринадцать лет она впервые сварила суп из концентрата и решила, что станет «главной». О том, как в шестнадцать познакомилась с Виталиком на местной дискотеке, куда пошла от отчаяния, и он тогда показался ей спасителем — не бил, давал деньги, обещал помочь с матерью. А потом оказалось, что за эту помощь нужно платить.
— И ты ни разу не пыталась уйти? — спросил Арсений.
— Куда? Снять квартиру? На мою зарплату в три тысячи с копеками? С матерью-инвалидом и сестрой-подростком? Здесь либо панель, либо Виталик. Я выбрала то, что казалось менее грязным.
— Грязь — понятие относительное, — тихо сказал он. — Иногда то, что снаружи чисто, внутри гниёт сильнее.
Этот разговор оставил после себя долгий, тяжёлый осадок, но вместе с ним — удивительное чувство облегчения, будто она наконец выговорилась на исповеди, где священник не качает головой, а просто слушает. Когда она уходила в тот день, он вдруг окликнул её:
— Вера, я, наверное, не имею права такое предлагать, но… Если вдруг тебе понадобится помощь, любая — деньги, место переночевать, просто разговор в три ночи — ты скажи. Хорошо?
Она кивнула и быстро пошла прочь, потому что к горлу подкатил ком, а ей не хотелось реветь при нём.
Дома её ждал Виталик. Сидел на кухне с Лидией Петровной, пил чай и что-то обсуждал про пенсионный фонд. Увидев Веру, он осклабился:
— А вот и хозяйка. Чё бледная такая? Замёрзла? Садись, разговор есть.
Оказалось, он решил купить квартиру — не им, а себе, но попросил Веру выступить поручителем по кредиту. Потому что «ты ж мне всё равно как жена, хоть и не расписаны». Лидия Петровна тут же подхватила: «Конечно, Верунь, надо помочь человеку. Он для нас столько делает». И Вера, сидя на табуретке, чувствовала, как изнутри её заполняет, нет не страх, а нечто похожее на цементный раствор — густой, холодный, застывающий. Она не могла отказать. Не здесь, при матери, которая смотрит с надеждой и одновременно с угрозой: не дай бог ослушаться, ведь от этого зависит, будет ли завтра кефир и таблетки. И она сказала «да», хотя внутри уже начала рисоваться другая, невозможная картинка: своя комната, без чёрного платья, без «будь человеком».
Ночью, когда Виталик уехал, она открыла аську. Арсений был онлайн. «Ты говорил, можно позвонить в три ночи?» — написала она, и тут же пожалела. Но ответ пришёл: «Я как раз не сплю. Что случилось?» И она, печатая медленно, слово за словом, выплеснула всё: про кредит, про то, что её подпись будет значить кабалу ещё лет на десять, про ненависть к себе за безволие. В ответ он не прислал советов. Он написал только: «Ты не безвольна. Ты в плену. А плен и воля отличаются не отсутствием решётки, а наличием внутреннего права. Я тебе желаю это право найти».
Она перечитала это несколько раз, пока экран не поплыл перед глазами. Затем закрыла ноутбук и легла. Ультрамариновый осколок по-прежнему лежал в пузырьке из-под корвалола, и она, засыпая, сжимала его в кулаке — как якорь.
ГЛАВА 5
К середине ноября храм окончательно стал для Веры местом, где время текло по другим законам. Утром она по-прежнему просыпалась под храп матери, надевала ненавистное платье, ездила с Виталиком в «Кедр», проводила анализы теста, но каждый свободный час, каждую украденную минуту стремилась туда, за реку. Арсений уже не удивлялся её появлению в любое время. Он молча отодвигал инструменты, освобождая ей место, и иногда, проходя мимо, касался её плеча или спины — как бы случайно, но оба знали цену этим касаниям.
Однажды, когда они заканчивали расчистку нижнего яруса фрески, он вдруг спросил:
— Ты когда-нибудь думала, что будет, если ты просто встанешь и уйдёшь? Прямо сейчас, без денег, без вещей?
— Думала. И каждый раз мне кажется, что меня догонят и вернут. Или хуже — сделают так, что я сама вернусь.
— Кто? Виталик?
— Не только. Мать. Она без меня пропадёт. Наташка школу бросит. Вся конструкция рухнет.
— Конструкция, которая держится на твоём горбу, — не конструкция, а рабство, — произнёс он жёстче обычного. — Извини, я не имею права судить. Просто мне больно видеть, как ты гнёшься.
Она отвернулась к фреске. Слой за слоем открывались новые детали — складки одежды, благословляющая рука, нимб, набранный сусальным золотом, которое чудом сохранилось под копотью. Золото тускло мерцало, как обещание чуда, но Вера чувствовала себя скорее той копотью, которую снимают, чем золотом под ней.
В тот вечер Виталик устроил ей допрос. Он ждал у подъезда, сидя в машине, и, едва она подошла, схватил за локоть и втянул в салон.
— Ты чё творишь? Я тебя обыскался. Мне соседи стучат, что ты к реке шастаешь. К кому?
— Ни к кому. Гуляю. Воздухом дышу.
— Воздухом? — он приблизил лицо вплотную, так что она почувствовала запах перегара. — Слушай сюда, Зайцева. Узнаю, что с кем-то мутишь — я этого кого-то на куски порву. Тебя не трону, потому что ты моя. А вот ему хана. Поняла?
Она молчала. Он дёрнул её за плечо, вынуждая ответить:
— Я спрашиваю поняла?
— Да. Поняла.
— Вот и умница. И не заставляй меня нервничать.
Он уехал, а Вера ещё долго стояла во дворе, прислонившись к стене, и смотрела на свои замёрзшие пальцы, которыми недавно держала ультрамариновый осколок. Её всю трясло, но не от холода. Она знала, что Виталик не блефует. В городе ходили слухи, как он «разбирался» с должниками и конкурентами — ломали руки, поджигали киоски. И всё-таки больше страха она испытывала не за себя, а за Арсения — за его тонкие пальцы, которыми он касался фрески, за его близорукие глаза, за его трусость, которая делала его беззащитным.
На следующий день она пришла в храм с твёрдым намерением всё прекратить. Сказать: «Прощай, Арсений, я не могу подвергать тебя опасности». Но когда она вошла и увидела его сидящим на ящике с гитарой в руках — старой, облупленной, явно взятой у хозяйки, — и услышала, как он перебирает струны, напевая что-то из «Аквариума», слова застряли в горле. Он поднял глаза и улыбнулся:
— А я вот нашёл у тёти Раи раритет. Настроил кое-как. Хочешь, сыграю? Правда, я всего три аккорда знаю.
И она села рядом, на тот же ящик, и слушала, как он сбивчиво, но старательно играет «Город золотой». Голос у него был несильный, но приятный, с тёплой хрипотцой. И в эти минуты всё отступило — Виталик, угрозы, кредитный договор, даже больная мать. Осталась только музыка и человек, от которого так не хотелось уходить.
Когда он закончил, Вера положила голову ему на плечо. Молча. Без объяснений. Он не шелохнулся, только чуть подался навстречу, и его щека коснулась её волос. Так они просидели, пока за окнами не сгустились сумерки. Это было самое интимное, что случилось между ними, и в то же время самое целомудренное.
ГЛАВА 6
После того вечера с гитарой Вера перестала врать себе. То, что зародилось между ней и Арсением, больше не умещалось в рамки «случайной переписки» или «дружеского участия». Оно заполняло её всю — от кончиков пальцев, помнивших прикосновение к его запястью, до самого нутра, где что-то мелко дрожало при каждой мысли о нём. И это новое чувство не походило на любовь, какую она видела в сериалах или о какой читала в женских романах. Там любовь была оглушительной, яркой, непременно с постельными сценами и клятвами. Здесь же — тихое, почти подпольное переживание, похожее на свет ультрамарина под копотью: не бросается в глаза, но никуда не исчезает.
Встречи в храме приобрели ритм, о котором они не договаривались вслух. Арсений работал до сумерек, Вера приходила, как только освобождалась от смены или от материнского надзора. Иногда она задерживалась у него до позднего вечера, и тогда он провожал её до самого подъезда, пряча руки в карманах, чтобы не коснуться случайно — но всё равно касались плечами, когда дорога сужалась. Однажды он взял её ладонь и долго держал в своей, изучая линии на коже, будто это был фрагмент древней фрески. Вера замерла, не дыша, и мир вокруг сократился до этого тёплого прикосновения и шороха сухих листьев под ногами.
Виталик, между тем, начал что-то подозревать. Его визиты стали чаще и беспорядочнее — он мог заявиться без звонка, устроить допрос с пристрастием, проверить её телефон. Вера научилась удалять входящие от Арсения сразу после прочтения, а его номер записала под именем «Людмила из лаборатории». Когда Виталик однажды всё-таки взял её «Моторолу» и полистал список звонков, он наткнулся на «Людмилу» и хмыкнул: «Чё так часто треплется? Работы мало?» Вера пожала плечами, изобразив скуку, а сердце при этом билось где-то у горла, но пронесло.
На заводе тоже шло своим чередом. Лаборатория работала вполсилы — грянула эпидемия гриппа, и половина сотрудниц сидела по домам. Вере приходилось брать дополнительные смены, что давало лишние деньги, но съедало время. Арсений даже принёс в храм старый плед и электрический чайник, и теперь их посиделки стали уютнее: они заваривали чай, сидели на расшатанной скамье перед фреской, и Арсений рассказывал о своих московских заказах. Один из них — реставрация иконостаса в богатом особняке — сулил неплохие деньги, и он полушутя обещал: «Если выплатят аванс, куплю тебе настоящие краски. Будешь рисовать». Вера отмахивалась — какое там рисовать, она и карандаш в последний раз держала в школе, — но внутри расцветала благодарность за то, что он вообще допускает для неё какое-то будущее, отличное от заводской проходной.
И всё же тень Виталика висела над ними. Однажды, в начале декабря, когда Вера пришла в храм особенно уставшая — смена длилась двенадцать часов, и она валилась с ног, — Арсений усадил её на стул, укутал пледом и молча пристроился рядом, не требуя разговоров. Вера задремала на несколько минут, а проснулась оттого, что его пальцы осторожно гладили её по голове, едва касаясь волос. Она вздрогнула, но не отстранилась. Он прошептал: «Прости, я не удержался. Ты во сне выглядишь как ребёнок, которого никто никогда не гладил». И от этой фразы у неё защипало в носу. Она действительно не помнила, чтобы кто-то гладил её просто так, без причины, без последующей расплаты.
В тот же вечер, уже дома, лёжа в постели, она приняла решение: надо что-то менять. Пусть не сейчас, но после Нового года, когда у Арсения появится аванс, а она скопит немного денег с дополнительных смен, — она попробует уйти от Виталика. Пусть не в Москву, пусть в съёмную комнату, пусть с матерью и сестрой, но уйти. Эта мысль была страшной, как шаг в темноту, но впервые за долгое время страх не парализовал, а подстёгивал.
Виталик, словно почуяв неладное, на следующий день устроил ей сюрприз: приехал на завод с букетом гвоздик и объявил, что они едут покупать шубу. «Зима, а ты в пуховике доходяжном. Надо, чтоб как у людей». Вера попыталась отказаться, сослаться на усталость, но он уже тянул её за рукав к машине. В меховом салоне, среди вороха шуб, она стояла, как манекен, пока продавщица накидывала на неё норковые манто, а Виталик оценивающе щурился: «Это бери, в нём ты баба видная». Шуба стоила как пять её месячных зарплат, и теперь это была ещё одна золотая цепь, приковывавшая её к нему. Вера благодарила деревянным голосом и чувствовала, как внутри всё холодеет.
Вечером, оставшись одна, она написала Арсению в аську: «Мне страшно. Я не знаю, как разорвать это. У меня теперь шуба и чувство, что я продана ещё на год вперёд». Ответ пришёл через минуту: «Шуба — это всего лишь вещь, которую можно сдать в ломбард или выбросить. Ты — не вещь. Держись». И она держалась — за эти слова, изо всех сил.
ГЛАВА 7
Декабрь наступил морозный, с колючим снегом, который не лежал, а бил по лицу. Храм промёрз насквозь, работать стало невозможно, и Арсений временно перенёс свои изыскания в городскую библиотеку, где изучал архивы по истории Казанской церкви. Вера теперь виделась с ним урывками — то на нейтральной территории в читальном зале, то в кафе «Минутка» у автовокзала, где подавали кофе в пластиковых стаканчиках и слоёные язычки с сахаром. Там, среди орущих детей и командировочных, они чувствовали себя почти в безопасности: в Вязниках никто не искал конспирации, потому что никто не мог вообразить измену от такой серой мыши, как лаборантка Зайцева.
Однако сама Вера с трудом выносила двойную жизнь. Организм начал подавать сигналы: по утрам её мутило, тошнило от запаха дрожжей в лаборатории, а к обеду накатывала такая слабость, что приходилось украдкой прислоняться лбом к холодному кафелю стены. Она списывала это на усталость и грипп, который подкарауливал каждого второго. Но однажды, когда тошнота скрутила её прямо на глазах у напарницы, та хмыкнула: «Зайцева, ты часом не беременная? У меня сноха так же по утрам блевала». Вера отшутилась, но внутри похолодело.
Она стала считать дни. Последние женские дни были… когда? В начале ноября. Сейчас середина декабря. Задержка. Раньше её цикл скакал от нервов, но не настолько. Вечером, когда мать и сестра уснули, она пошла в ванную, заперлась и долго сидела на краю, сжимая в руке дешёвый аптечный тест. Инструкция была напечатана на мятой бумажке, но она знала её наизусть, хотя делала такое впервые. Когда на полоске проступили две полоски — чёткие, яркие, словно нагло утверждающие новую реальность, — Вера сползла по стене на холодный кафель и зажала рот ладонью, чтобы не закричать.
Первая мысль была: «От кого?» Виталик всегда настаивал на «защите», но пару раз, в мотеле, когда он выпил лишнего, мог пренебречь. Или… Арсений? С ним у них не было физической близости в полном смысле, но были те самые объятия на скамье, долгие поцелуи, когда границы размывались, и однажды, в конце ноября, когда они сидели в храме особенно долго, случилось почти неконтролируемое — он целовал её шею, ключицы, и его руки дрожали, а она отвечала, и они тогда не остановились…
Вторая мысль: «Что делать?» Аборт в их городке делали в единственной женской консультации, где всё было по записи и с обязательной беседой у психолога, которая больше походила на допрос. Если Виталик узнает — он либо заставит избавиться, потому что незаконнорожденный ребёнок не вписывается в его планы, либо, наоборот, принудит рожать, чтобы привязать ещё крепче. Если узнает Арсений — он испугается. Он сам говорил о своей трусости. Сбежит ли он теперь? Или предложит помощь? Вера не хотела проверять.
Третья мысль, самая тихая и оттого самая важная, прозвучала внутри неё голосом того самого «внутреннего права», о котором писал Арсений: «Это мой ребёнок. Не важно, от кого биологически. Это будет первый человек в моей жизни, которого я смогу любить без оглядки». И от этой мысли ей стало одновременно душно и легко, словно она нырнула в ледяную воду и вынырнула с ясным знанием: она оставит его.
Следующие дни прошли как в тумане. Виталику она пока ничего не сказала — боялась его реакции. Арсению тоже. Она носила свою тайну под сердцем в прямом и переносном смысле, и это новое знание меняло её изнутри. Она стала замечать вещи, которых раньше не видела: как Наташка по утрам наливает себе чай и читает «Всеволода Гаршина», как мать, забываясь, напевает что-то из своей молодости, как свет в лаборатории падает на мензурки и создаёт крошечные радуги. Мир приобрёл хрупкость и ценность, она теперь отвечала не только за себя.
Встреча с Арсением в библиотеке оказалась короткой. Он был занят: нашёл редкий план храма за 1856 год и светился энтузиазмом. Вера слушала, улыбалась, кивала, но внутри звенело напряжение. В какой-то момент он взял её за руку, заметил холод пальцев, попытался отогреть в своих ладонях и спросил: «Ты какая-то стеклянная последние дни. Случилось что?» Она чуть не призналась. Но вокруг были люди, библиотекарша за соседним столом, и момент не подходил. «Просто устала, — сказала она. — Давай встретимся вечером в кафе, я попозже освобожусь». Он согласился.
Но вечером не сложилось. Виталик внезапно приехал за ней на завод, отвёз к себе — в ту самую новую квартиру, где он теперь обустраивал «семейное гнездо» и хотел, чтобы она оценила ремонт. Там, среди запаха краски и новой мебели, он с гордостью демонстрировал плазменный телевизор, кожаный диван и говорил: «Вот тут мы с тобой заживём. Детей нарожаем, мать твою перевезём». При слове «детей» у Веры свело живот. Она стояла посреди чужой гостиной, как рыба, выброшенная на лёд. Виталик обнял её сзади, положил подбородок на макушку, и она почувствовала себя вещью, которую внесли в новую квартиру вместе с телевизором.
Когда она наконец добралась до дома, был уже одиннадцатый час. Арсений не звонил и не писал — видимо, понял, что она не придёт. Она открыла аську и увидела одно сообщение: «Надеюсь, с тобой всё в порядке. Если нужна помощь — только скажи». И тогда она, не выдержав, написала: «Нужна. Завтра. В храме, после трёх. Это важно». Ответ пришёл почти сразу: «Буду».
Ночь она провела без сна, прокручивая в голове предстоящий разговор. Как сказать? Какими словами? А вдруг он испугается и исчезнет сейчас, а не потом, и она останется одна? Но в глубине души она знала: сказать придётся. Потому что молчать — это продолжать ту же кабалу, только внутри самой себя.
ГЛАВА 8
Храм встретил её тишиной и холодом. Арсений уже был там — он растопил небольшую печку-времянку, которую соорудил из старого ведра и трубы, выведенной в проём окна. Внутри был полумрак, пахло дымом и скипидаром. Он стоял у фрески, но не работал — просто смотрел на Богоматерь. Услышав шаги, обернулся. Лицо у него было встревоженное.
— Что случилось? — спросил он без предисловий, когда Вера вошла и стянула варежки.
Она прошла к скамье, села. Помолчала. Потом выдохнула:
— Я беременна.
Арсений замер. В первое мгновение на его лице отразилась растерянность, почти детская. Он машинально снял очки, протёр и надел снова, будто это могло помочь лучше осознать услышанное.
— От… от меня? — тихо спросил он.
— Я не знаю. Может быть, от тебя. Может быть, от Виталика. Я не знаю точно. Но это не важно.
— Как это не важно? — в его голосе прорвалась нотка, похожая на раздражение, и он тут же осёкся. — Прости, я не должен так. Просто это… неожиданно.
— Для меня тоже.
Они замолчали. В печке потрескивали дрова. С улицы доносился далёкий лай собак. Вера смотрела на свои руки, лежавшие на коленях, и чувствовала, как внутри неё пульсирует живая точка, о которой она теперь заявила вслух.
Арсений отошёл к окну, постоял, глядя на белое поле, потом резко повернулся:
— Ты решила, что будешь делать?
— Я решила рожать.
— Несмотря ни на что?
— Да.
Он подошёл и присел перед ней на корточки, так что их лица оказались на одном уровне. Вера впервые увидела в его глазах не только доброту и тревогу, но и страх — тот самый, о котором он говорил. Страх ответственности, страх боли, страх несвободы.
— Вера, я не знаю, смогу ли я быть отцом. Я никогда к этому не готовился. Я едва справляюсь с собой. Моя жизнь — череда побегов. Но если ты хочешь, чтобы я был рядом, я попробую. Я правда попробую.
— Ты уже рядом, — прошептала она. — Этого достаточно для начала.
Он опустил голову и прижался лбом к её коленям. Плечи его дрогнули. Вера положила ладонь на его затылок — жест, которого никогда не позволяла себе ни с кем. Это было первое по-настоящему взрослое прикосновение в её жизни: не плата, не утешение, а защита.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.