Тиша

Как только за ним закрылась дверь, в кухне что-то упало. Маша бросилась туда. На полу, у холодильника, лежала кукла. И рядом с ней — магнит на холодильник. Маленький пластмассовый чебурашка, которого Маша купила в Сочи сто лет назад.

Чебурашка был сломан. Голова откатилась в сторону.

Маша подняла куклу.

— Ты это сделала? — спросила она.

Кукла молчала.

Но когда Маша перевернула её, она увидела, что из шва на спине, там, где у человека были бы лопатки, торчит маленький клочок бумаги. Она потянула за него, развернула.

Это была страница из дела. Ксерокопия её собственноручных показаний, где она писала: «Несовершеннолетний свидетель В. Галкин психологически стабилен, готов к даче показаний в суде».

На полях, её же почерком, было приписано: «Я спешила. Я не проверила. Я виновата».

Маша скомкала бумагу. Бросила в мусорное ведро.

Она поняла, что теряет контроль. Или уже потеряла.

Глава 4. Стеклянные глаза

Двадцать восемь кукол жили в квартире Марии Покровской. Двадцать восемь фарфоровых женщин, мужчин, младенцев и пастушек смотрели на мир с полок застеклённого шкафа. Они достались ей от матери — единственное наследство, кроме старой мебели и привычки варить кофе с сахаром.

Мать, Елизавета Андреевна, собирала кукол всю жизнь. Она ездила за ними в Ленинград, в Москву, однажды даже в ГДР, откуда привезла хрупкую блондинку с закрывающимися глазами, которая обошлась в половину месячной зарплаты. Когда мать умерла — рак, долго, мучительно, — Маша не смогла ни продать кукол, ни выбросить. Они стали частью интерьера, частью молчаливой армии, которая наблюдала за ней.

Раньше они её не беспокоили. Но теперь всё изменилось.

После случая с чебурашкой она переставила тряпичного Тишу в гостиную, на книжную полку, между томиком Уголовно-процессуального кодекса и потрёпанным сборником стихов Бродского. И в первую же ночь, когда Маша прошла мимо этой полки в туалет, она услышала, как фарфоровые куклы за стеклом зашевелились.

Не в реальности — в голове. Но для неё разница уже стиралась.

«Она нас боится. Она всегда нас боялась».

Маша включила свет в гостиной и уставилась на шкаф. Фарфоровые лица, раскрашенные яркими красками, замерли. У каждой было своё выражение: вот эта улыбается, эта хмурится, эта смотрит куда-то вдаль. При свете они были просто игрушками. В темноте — свидетелями.

— Я вас не боюсь, — сказала она и тут же поняла, что за последнюю неделю эта фраза стала её мантрой. Мантрой, которая не работала.

Она вернулась в спальню, легла. Но стоило ей закрыть глаза, как перед внутренним взором возникали образы. Не Вити. Других детей. Всех тех, с кем она работала за двадцать лет. Их лица, их голоса, их куклы.

Куклы.

Она шила их сама. Каждому. За двадцать лет она сшила больше ста кукол. Мальчиков и девочек. Смешных и грустных. Целых и с изъянами. Она дарила им имена, голоса, судьбы. И каждая кукла уносила с собой часть ребёнка. Часть его боли.

И теперь, когда она закрывала глаза, она видела их всех. Они стояли в ряд, как в её шкафу, и смотрели на неё. Сто кукол, сто обвинений.

— Это невыносимо, — прошептала она в подушку.

Утром она позвонила своему психотерапевту.