Тень Индры. Авантюрный роман-мистерия

Я нашел правильное, здоровое, полное силы и ясности ядро, сердце Себя. Сомнений не осталось. Let’s go! Пол превратился в стартовую площадку и, придав необходимое ускорение, телепортировал меня в Петербург, в момент первого возвращения из Индии.

Смотри, дорога к келье началась с твоей первой поездки в Индию. Она немилосердно перепрошила тебя, решительно сорвала маску, которую ты привык принимать за себя настоящего.

Могильные камни Петербурга: реальность пьет, курит и пристает

Все началось с фотографии, которую друзья заботливо подсунули мне вскоре после того, как я, возвращаясь из Индии, сошел с трапа самолета в Москве. Ну надо же ввести парня в курс дела. На фотке моя бесконечно бывшая, почти экс-вайф, живописно позировала у подсвеченных закатом скал. Поодаль, но бесконечно рядом с ней маячил мой приятель. Когда-то мы жили в одной общажной комнате. Между ними витало видимое невооруженным глазом облако притяжения. Я глубоко вздохнул. Прими. Признайся, ты ушел первым, не она. Ты уехал! Введя в курс, заботливые друзья посадили меня на поезд «Афанасий Никитин» в Питер.

Сутки назад тело дышало сладострастным, ласкающим воздухом осенней Калькутты. Теперь же я ступал по замороженному асфальту Питера, по безжизненно пустым улицам. Никто не кричал «Ча, ча, гарм ча-а!», не лез знакомиться, не таращился черными глазами из-за куста.

Где здесь жизнь? Каменные дома на Васильевском нависали, как сосульки-убийцы. В общаге меня встретила одинокая, эмоционально выпотрошенная комната. Мир, однако, поспешил утешить как мог: ко мне подселили географа. Как говорили, слыша пьяный дебош наверху, циничные братья-восточники: «Географ – он и в Африке географ».

Я порывался затеять разговор с типа женой (штамп-то в паспорте еще красовался), но ей приспичило кормить загадочного говоруна – есть такой питерский тип, – годами тусовавшегося вокруг. Выяснения отношений отложились. Надежды на то, что сердца вспомнят и расцветут любовью, самопохерились. Марс, оставь.

Через считаные дни я нашел в почтовом ящике общаги письма от первой любови, у которой стремительно разваливался брак. Сердце откликнулось на ее многообещающие слова: «Учти, я пью, курю и пристаю». Я написал ответ, который ей радостно передал муж. М-да…

Мы встретились у входа в публичку и, укутанные снегопадом, шли пешком до общаги. Денег не было. Были безумная и глубокая, как Вселенная, встреча губ и надежда, что все вернулось. Куда, блин, куда сплавить ехидного муда… географа? Вернуть прошлое, построить с ней новое… Мысли метались, как сумасшедшие, срывая и без того хлипковатую крышу. Впрочем, крыша удержалась, подруга из прошлого исчезла так же стремительно, как и появилась: упорхнула разбираться с мужем и прочей жизненной ерундой.

Однако Вселенная явно не хотела, чтобы я скучал. Мне пришлось работать по малярке. Однажды вечером, когда я, надышавшись краски, лежал на кровати, ослабев от стенодолбли, дверь комнаты почти вынесли. В темную комнату решительно ворвалась коротко стриженная девушка среднего роста в выгодно демонстрировавших стройные ноги коротких шортах. С размаху плюхнувшись задом на край кровати, она заговорила. Мозг задымился. Даша, студентка подготовительного отделения и рьяная последовательница Карлоса Кастанеды, поведала мне обо всем одним длинным, бьющим из нее ключом, толстовским (если бы Лев Николаевич объелся мухоморов) предложением: «Я-с-подготовительного-отделения-Кастанеда-мне-нравится-сталкинг-а-ты-только-что-из-Индии-ты-крутой-чувак-хочешь-познакомиться?»

Познакомились. Прекрасная Даша стала приходить. Она готовила вкусные лепешки, а потом написала курсовую, на титульном листе которой большими буквами гордо вывела: «Кафедра КУЛЬТ УРОЛОГИИ». Не припоминаю, когда я заказывал упоротый сюр in my fucking life.

Малярка, эдакий привет, эскапада из прошлого, когда я, пролетев в универ, учился полгода в пэтэушке на Пионерской, пожирала десять-двенадцать часов в день. Физически я уставал до невменяемости. Однажды тупо взирал на выключатель, думая: «Фак… Что с этой штукой делать-то надо?» При этом заработанных денег хватало только на еду.

Когда я уже решил апеллировать к сакраментальной мудрости «настоящий архат не бывает богат», два уезжавших коллеги-индолога (оба – Саши) отвалили с барских плеч покидаемые ими работы. Я стал преподавать санскрит в гуманитарном университете и переводить факсы представителю консалтинговой компании мистеру Дхоккару. Дхоккар (а с ним карма свела меня на целых три года) кормил меня жареными цыплятами и поил колой, щедро разбавляя ее виски. Оправдывая английскую поговорку «Indian job is a hell», платил пятьдесят долларов в месяц за частичную занятость. Да, фигня. Это же в удовольствие.

Однако, когда Дхоккар переставал донимать своими факсами, я возвращался темными снежными вечерами в одинокую комнату (сбежал даже географ!), изо всех сил выдыхая рвущееся изнутри отчаяние и тысячи вцепившихся в сердце когтей. Пустоте улиц вторила опустошенность внутри; я глушил ее темным пивом по пути от метро «Василеостровская» до Пятой линии Малого проспекта.

Месяцы летели, отчаяние уходило, я чувствовал себя спокойнее. Завязавшийся зимой нежный бутончик повторно встреченной любви пышно расцвел – ощутимо и физически, только чтобы при первом же дуновении ветра скоропостижно засохнуть. Розы завяли решительно и навсегда: из-за мелочи безжалостная подруга выпроводила меня ночью. Тащиться домой пришлось несколько часов. «Ну тебя в зад», – подумал я не без горечи. Горечь, правда, не могла прожечь наращенной брони бесчувствия.

Из общежития, в котором прошли все 90-е, я перебрался в квартирку на восточной окраине Питера. В довесок привязались, проникнув в сумки, тараканы и культурологическая Даша. Несмотря на последних, я стал по кусочку собирать себя. Как у алкоголика из анекдота, который нашел припрятанную за бачком унитаза чекушку водки и бычок, жизнь стала налаживаться. Я заставлял себя работать над переводами по двенадцать-пятнадцать часов в сутки. Хотелось найти потерянную в Индии голову и перестать улетать. Короче, get my feet back on the ground.

Двухтысячный год все расставил по местам. Появилось несколько работ, в кои-то веки денег стало хватать. Я возобновил занятия кунг-фу, ёжился и прекрасно ощущал свое тело. Все шло хорошо и правильно, безумие и хаос мира оставили меня в покое. Просто шик, если бы не пронзавший до костей холод. Холод могильных камней. Что бы ни происходило, я не мог избавиться от ощущения, что Питер, который я знал, исчез.

Меня окружали те же люди – мы встречались с ними, разговаривали, с кем-то пили, «говорили о мирах», смеялись. Однако теплота и чувство смысла исчезли, оставив зияющую пустоту. Индия неумолимо уничтожила эту действительность небрежным обесценивающим жестом. Ее пронзительный свет опустошил этот теплый мир, превратив его в некрополь. Я не встречал более друзей. Я ходил по кладбищу и читал на надгробьях имена из прошлого и скорее обрадовался бы, чем удивился, найдя на одном из камней свое имя.

Произошло и нечто более фатальное: я потерял предвкушение неминуемой встречи с чудом. Чудо, переживание, которое заставляло бессмысленно прыгать с трамвая на трамвай, часами бродить по ночным паркам и питерским улицам в попытке поймать нечто неуловимое. Что ты такое? Куда ты ушло? Неужели это Ты, к которой я всегда шел? Ушедшее чувство оставило незаметную, почти не причиняющую боли пустоту. Она стала частью реальности, которая вслушивалась в меня или, может, хотела, чтобы я вслушался в нее.

Последний год жизни в Питере я провел в сети нехило долбанутых отношений, сотканных из болезненной влюбленности, зависимости и умелых манипуляций. Странное, буквально содранное со страниц Мураками приключение. Долгие бессонные ночи этих эзотерических эскапад, перемежавшихся игрой на гитаре с глубоко ранящими, срывающими кожу песнями, сеансами оборотничества, внезапно возникающими стигматами и незащищенным сексом (если, конечно, не считать контрацептивом громкие вопли матом – клянусь, помогает!) … Эта постоянная жизнь on the whiteheat истощила меня и заставила сомневаться в собственном рассудке.

Я выпал в осадок, измученный осознанием собственной глупости и бесполезности. Кладбище перестало быть видением. Просыпаясь среди ледяных могильных камней, я натягивал одеяло, чтобы не видеть их. Конечность этого мира стала обескураживающе очевидной уже в тридцать лет. Я ничего не знал про кризис среднего возраста, да и не поверил бы, что это может быть применимо ко мне.

Слова из песни БГ об открывавшихся у наших дверей путях и нас, которые «только вышли, чтобы стрельнуть сигарет», били стальным стилетом. Еще глубже поражали его строки о пути, вписанном мелом в асфальт.

«Куда ты пойдешь, когда выпадет снег?»

Снег уже падал густыми хлопьями, а я все сидел, покрываясь изморозью и сжимая закостеневшими пальцами бокал с обратившимся в прах коктейлем, моля, чтобы не кончился сон, где я сижу на теплом морском берегу.

Я судорожно дергался, пытаясь выбраться, но ухватиться было не за что. Рассказывать о своих внутренних демонах я не умел и не мог. Да и кого это трогало?

Как ни странно, у меня шли подвижки в карьере, поступали заманчивые профессиональные предложения, в окружении появлялись люди, готовые продвинуть в академической среде. Оглядываясь на фотографии того времени, на юное лицо, понимаю, что если бы социальное признание и профессиональные амбиции что-то значили для меня, то выстроить вполне сытую и социально уважаемую жизнь не составило бы особого труда. Почему я не сделал этого? Что так отчаянно искал и не находил? Вопросы остались без ответов.

Город считывал мой настрой и не обманывался внешней активностью. А может, он мудро знал, что искомое сокровище действительно скрылось во тьме. Однажды Питер подтвердил: время истекло. Я услышал послание: «Можешь остаться, но для тебя здесь больше нет ни даров, ни благословения». В тот момент я явственно ощутил запах дыма и принялся оглядываться, пытаясь понять, что горит. Лишь спустя несколько минут до меня дошло: это полыхали мосты прошлого, посылая меня в пространство уже разворачивающегося будущего.

Точку на этом глубоком раздрае поставила мама приятеля, которая, послушав вполуха наши кухонные разговоры, припечатала откровением:

– Ребят, а вы так и будете сидеть и говорить о мирах до седых яиц?

Последняя фраза обладала мощью окончательности и на многие годы оставалась источником бесконечного вдохновения. Я понял, что хочу жить на Востоке, и если уеду, то, скорее всего, навсегда.

Когда я увидел выданный мне в индийском консульстве квиток об оплаченных в счет визы тысяче двухстах рублях, тело отозвалось взрывом нечеловеческой радости. Волна горячего тепла рванулась вверх по позвоночнику. Я опустился на стул в приемной, прикрыл глаза и бесконечный час просидел, давая сорванной на радостях крыше вернуться и закрепиться.

Оскал Кали

Рывком меня вернуло в келью. Тело хотело убедиться, что оно существует здесь и сейчас. Поток воспоминаний прервался, оставив зияющую в сердце рану. Я сверлил темноту глазами в попытке вцепиться в хоть какую-нибудь опору. Не быть сметенным лавиной захлестывающих чувств и неполученных ответов, обрушенных на меня безжалостной памятью. Не знаю, сколько еще я таращился бы во тьму, оглушенный разверзшимся хаосом, если бы новая волна, более плотная и жизнеутверждающая, не накрыла меня, решительно уничтожив саму идею страдательного созерцания.

Кульминацией воспоминаний стал предвиденный давно во сне момент отлета в Индию. «Боинг» туркменских авиалиний устремился в облачное с просветами небо над Москвой. Когда он лег на курс, мою жизнь резко развернуло. Реальности, в которую я был так безнадежно и окончательно вплетен, больше не существовало. Обнулилась.

Воспоминания накатывали с огромной скоростью. Похоже на окончательную перемотку событий перед касанием смерти. Индийская кинолента крутилась еще быстрее, события и чувства вспыхивали и гасли, не оставляя времени на осмысление. Иногда движение замедлялось, развертывая трехмерную картинку.

Первые дни в Варанаси. Движуха, взрывные краски индийского базара, залитые солнцем домики и храмы, деловая суета на гхатах, Ганга, несущая кишащие людской живностью воды в Бенгальский залив. Что за карма смывать столько грехов! Люди, собаки, буйволы… Как мне вас не хватало!

Только стоп, почему мне так чудовищно хреново? Откуда этот раздрай? Почему Бенарес разрывает меня, давит прямо на клеточном уровне? Ах да, забыл – город-портал. Костры не гаснут три тысячи лет. Приветствую тебя, о город прибывших умереть, решивших навсегда оставить юдоль скорби, вырвавшись из бесконечной пытки смертей и рождений. А ты, вечный город, приветствуешь меня? О нет, Бхайрава, не так! Ты решил, что и мне туда же? Ты взялся за меня, Шив джи? Мне не сюда! Махадэв, а-а, Хар-Хар, Махадэв, а может, выкуп? Не хочу быть размолотым прямо сейчас, а, Махадэв?!

Индия той осенью – это взрыв мозга, священная помойка, неустроенность, ежесекундный напряг. Я скитаюсь по небольшим отельчикам. Где же мой уголок без пыли и шума? Несмотря на все попытки, найти место, подходящее для жизни и ученой работы, никак не удается. В комнате последнего гест-хауса, косо поглядывая на меня, шарахалась крыса, явно намекая на то, что погостили – и будет; снаружи атаковали полчища обезьян, пытаясь проникнуть во внутренний дворик через защитную сетку. С первого этажа доносились истошные вопли заезжих орисских баб, угрожавших порвать кого-то в вакхическом безумии. У входа возлежал эпический, размером со слоненка, козел. Темным вечером писающие в придорожную канавку индийцы поворачивали головы и с энтузиазмом, но без отрыва от производства восклицали: «Хеллоу!».

Я побывал в местных санскритских университетах, познакомился с пандитом Парамахамса Мишрой. С ним мы вгрызались в тексты кашмирского шиваизма. Я наконец – о боги! – сконцентрировался на своем проекте, переводе с санскрита.

В то же время исподволь покусывало осознание, что я опять занимаюсь чем-то не своим. Я второй раз в Индии, но касаюсь лишь поверхности, щекочу себя интеллектуальным знанием, тащусь от экзистенциальных переживаний, но по-настоящему не постигаю ее глубины. Практик во мне жаждет приключений на засиженный над текстами зад. И однажды, когда внутренний йог одержал победу, я отправился за шактипатом в Ришикеш и встретил там учителя-йогина.

Гуру вперился в меня третьим глазом и непреклонно поручил найти бабу, мужика или так просто, то есть соло… Видимо, чтобы избавиться от внутренней скверны. Оскорбленный в лучших даосских чувствах, искать бабу или «так» я отказался. В ответ на это раздался гомерический хохот Кришны, сопровождаемый издевательским комментарием: «Что, Марс, ты уж и по*рочить не можешь для собственного освобождения?» Сбежать от йога едва удалось: он буквально заставил мой автобус исчезнуть.

С Гималаев я вернулся с сияющими глазами и мантрой богини Дурги, в черной хламиде, с полированной бамбуковой палкой в руке. Люди почтительно и со страхом расступались, принимая меня за Кали-поклонника. После путешествия что-то изменилось: местная сеть зарегистрировала меня. Я сбежал от козлов и баб в приличную гостиницу на гхатах с видом на Гангу.

Первого марта 2003-го я открыл кошелек и обнаружил там последние двести долларов. Мой зад мгновенно вспотел. Да, финансы пели такие романсы, что мама не горюй! Кто бы мог подумать. И как я дошел до такого? По доброй русской традиции я принялся за самобичевание: можно было сделать значительно больше за это время! Находясь волею богов в центре санскритской учености, я должен был со слезами благодарности припадать ко всем доступным стопам пандитов и как минимум изучить Панини. Я же вел себя как безвестный русский студент Саша Покрышкин, за три месяца житья в Калькутте отважившийся только выбираться ранними утрами на пруд, которым брезговали даже слоны, и совершать там омовения по системе Порфирия Иванова. Какая неблагодарность к ведущим нас силам!

Вышеупомянутые прегрешения вкупе с непочтительными шуточками про Шиву и попытки малодушно сбежать из священного города оборачиваются кражей лэптопа с переведенным текстом. Ты взял свой выкуп, Махадэв?

Пытаясь справиться с безденежьем, я записываю мельчайшие траты в потрепанную тетрадь, сжимаю в потной ладони каждую банкноту. Вырвавшись из Варанаси, еду в Калькутту в один из известных ашрамов в надежде, что пустят пожить за так. Ведь видел же я когда-то сон: глава этого индуистского ордена (он недавно ушел в мир Вишну) говорит, кивая на меня, другому монаху: позаботься об этом. Хотя ведь мог и повелеть: этого мудхаку гнать в шею! Но нет, я не сомневался, что меня приютят. И приютили: дали угол и время подумать.

Я в ашраме. Восстанавливаю по записям утраченный перевод. Работается хорошо, но нет ни заработка, ни внятных перспектив. Единственный вариант: купить на занятые деньги билет и возвращаться. Не могу. Тело леденеет – идет в полный отказ. Херня задача, piece of cake: купить билет на самолет до Петербурга. Дохожу до дверей агентства. Не могу войти, руке не взяться за ручку двери! Бреду назад. Тело знает лучше? Может, знает, но внутри сомнения и страшный душевный запор.

Не могу решиться! Кажется, что если будет еще одна ошибка, то падет карающая десница богов. Черт, где же мой островок покоя и стабильности в этом океане хаоса?

Мостики в Сиам: Бой и откровения Сиддхартхи

Среди лавины беспощадно атаковавших меня картин прошлого возникло лицо азиатского парня лет двадцати. Он с испуганным видом вглядывался в комнату. Я вспомнил его. Это был Бой, встреченный в Калькутте таец. Он стал странным эфемерным мостиком, приведшим меня в Таиланд.

Момент знакомства: наша компания странствующих неприкаянных иностранцев, изучателей санскрита и философских текстов, расположилась в столовой ашрама. Туда забрела и, пересиливая себя, подошла к нашему столу робкая восточная юноша лет двадцати. Помялся, ожидая, что погонят в шею, неуверенно сел.

Он выглядел настолько потерянным, что захотелось поддержать его:

– How are you?

Потом выяснилось, что я задал единственный вопрос, который не повергает тайцев в ужас и глубокий транс, ибо у них имеется заученный с двухлетнего возраста ответ: «I am fine, thank you. And you?» Парень, однако, одарил меня хитрым взглядом, показав, что он оценил шутку, но и предупреждая в то же время: «Не на простачка напал!» Он горделиво и многозначительно произнес:

– No! – И, изменившись в лице, бросился прочь из столовой.

Мы переглянулись, пожали плечами и продолжили обедать.

На следующий день, столкнувшись со мной в холле, парнишка схватил меня за рукав и торжествующе объявил:

– Хеллоу!

Так я познакомился с Боем.

Происходил он из Исана, северо-восточного региона Таиланда. Рядом с ним витало ощущение хаоса, отсутствующего центра, суровой даосской деконцентрации. Он – вполне логично – приехал учиться английскому в Индию и быстро осваивался: очаровал местного тайского консула и закорефанился с поваром тайского ресторана. Еду Бой почитал почище священной коровы. Он таскал мне жареное мясо и не без повода считал вегетарианство разновидностью опасного извращения.

Обретя уверенность в себе, Бой затеял флирт с японкой Минако, которая была на десять лет его старше, и как-то в порыве дружеских чувств хлопнул меня по заду.

– Гей? – ввела его в краску Минако.

– Нет! – возмутился Бой, посинев лицом.

Высказывания Боя вообще отличались глубиной и оригинальностью. Например, однажды он, пожевывая цыпленка, с пафосом заявил:

– Люблю я тампакс!

– ???

Выяснилось, что его любовь отдана индийской шипучке тхамз-ап (thumbs-up). Особенности тайского произношения, блин. Я довел до Боя смысл его реплики, но тот отгородился своим сакраментальным: «Но-о-оу».

Однажды Боем овладело желание похвастаться успехами в английском и новыми друзьями перед сестрой. Он позвонил ей и передал мне мыы-тхыы, т.е. мобильник.

– На, поговори с Джой.

– Hallo… – сказал я.

Перепуганная Джой прощебетала робкое «Хай!». Ее слова вылезали из трубки в виде лапши розово-романтических флюидов. Разговор получился, прямо скажем, нехитрый, но по сияющей физиономии Боя казалось, что мы уже шли вокруг свадебного костра.

Как бы то ни было, иметь маячки в стране, куда уедешь, значило очень много. Брат и сестра стали эфемерными, но работающими мостиками.

Бой был не единственным виновником моего окончательного решения уехать в Таиланд. Приложился и старый приятель йог Сиддхартха, волею Будды оказавшийся в Таиланде. Я попросил его просканировать меня, посмотреть, что, собственно, не так. После нескольких месяцев випассаны сделать это для него было раз плюнуть. Он не судил, просто констатировал: я с энтузиазмом рвался в нескольких направлениях, каждое из которых требовало огромных энергозатрат.

– Марс, есть предел человеческим возможностям. Смертному не дано смочь выполнить все, что ты хочешь. Это не конфетку, а как целую шоколадную фабрику сожрать и залезть, покряхтывая, на целый лес елок. Здесь и академиком стать, и просветления достичь, и – вуаля – танцевать сальсу на белом песке. И постоянно – бабы. Опять за какой-нибудь юбкой ухлестываешь?

Прикусив губу, я сознался, что втюрился в озабоченную тайванку, которая, вопреки моим воздыханьям, стала трахать израильского журналиста.

– Ну, молодец. Что тут сказать… Ничто так не отрезвляет влюбленного безумца, как женщина, которая просто хотела старого доброго фака. Без привязок и прочей романтической лабуды. Марс, отпусти все и приезжай сюда, – сказал он. – Я чувствую, у тебя здесь все наладится. Как – не знаю. Приезжай.

***

Индийское воспоминание наполнило отчаянным смехом. Во всем имелась внутренняя структура и смысл. Хотя… какой смысл? Иди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что.

Тело включило режим глубоко сосредоточения. Какое-то время я парил между сном и явью в хрустальной пустоте, пока не коснулся точки сияния в сердце. Она вобрала меня в себя.

Я пробуждался. Сознание примирялось с лежащим на полу телом. Первый день в Таиланде, правда? После всех проблем с визами я здесь.

Ощущения бесконечно изменились. Вчерашнее путешествие в прошлое выбило из меня годы жизни во грехе самоосуждения. Пафосно, прям обделаться можно. Хотя что это меняет? Да, нет греха, нет ошибок! Чтобы это понять, пришлось проснуться в состоянии новорожденного, беспомощным, невинным младенцем.

Мир Сиама, его правила и законы были пока неизвестны. Только что огромная часть меня, сотканная из напряжения и переживаний, отмерла и растворилась. Ее сведенные судорогой и болью пальцы и испепеленные нервы превратились в легкий ветер, невесомый поцелуй на губах. Напряжение и страх последних лет, насильно вырванные у судьбы поцелуи, надрывные экстазы среди щелкающих зубами демонов в адских глубинах – все просто ушло. Я лежал на полу, тридцатилетнее дитя, у которого забрали его историю, багаж опыта; которому нужно растить все заново: органы чувств, смыслы, видение мира. Я чувствовал себя как никогда слабо. И в то же время – нелепый, в ошметках рассыпающейся на мне одежды и с вонзившимися в кожу осколками старой жизни – я знал, что доплыл до своего берега. Робинзону осталось лишь подняться и собрать сундуки с разбитых кораблей. Ну и неплохо бы выжить. Назойливый тонкий голосок нашептывал, что шестьсот бат в моем кармане вряд ли долго продержат жизнь в этом бади. Что ж, будем выживать. Господи, неужели только выживать?!

От этих мыслей меня отвлек шорох: Пим, монах, доставивший меня сюда, молча собирался на священный виндабад – утренний сбор подаяний. Он перебросил через плечо оранжевую платяную суму и, открыв дверь, растворился в свете зарождающегося утра. Я продолжал лежать на полу в прострации, пока монах не вернулся с сумкой, под завязку набитой едой. Ее пухлые бока нашептывали, что голодной смертью я не помру.