Точка замерзания

Глава 8. Элин. "Вадим"

На этот раз он назначил встречу в ресторане. Не в кофейне, не в офисе, а в ресторане — с бордовыми скатертями, приглушённым светом и официантами, которые говорили вполголоса. Когда я вошла и увидела отдельный кабинет, заказанный на имя Вадима, внутри всё сжалось.

— Проходите, Элиночка, — он поднялся мне навстречу, на этот раз без галстука, в расстёгнутой на две пуговицы рубашке. От него пахло дорогим одеколоном, но под ним — что-то ещё. Что-то, что я не могла определить словами, но от чего хотелось немедленно вымыть руки.

— Мы договаривались обсудить детали поставки, — сказала я, не садясь.

— Обсудим, — он улыбнулся. — Но сначала поужинаем. Я заказал лосося. Вы, женщины, любите лосося, правда? Лёгкое, диетическое. Чтобы фигуру беречь.

Я села. Не потому что хотела, а потому что ноги устали за день, и мне некуда было идти, кроме как домой, где меня ждал или не ждал Мартин. Вадим разлил вино. Я не притронулась.

— Вы зря напрягаетесь, — сказал он, нарезая рыбу. — Я не кусаюсь.

— Я просто хочу решить вопрос со свитерами, — сухо. — Цена, сроки, логистика.

— Будет вам цена. Будет логистика. Кстати, по логистике — есть один вариант через Казахстан, дешевле на пятнадцать процентов. Но там нужны связи. У меня они есть.

Он потянулся через стол и накрыл мою руку своей ладонью. Я вздрогнула, отдёрнула руку, и он усмехнулся — не обиженно, а снисходительно.

— Не надо так реагировать. Это просто жест. Вы в бизнесе, в бизнесе люди касаются друг друга. Это ничего не значит.

— Для меня значит.

— Вы слишком принципиальная, Элин. Вам же сложно. Мужчинам не нравятся принципиальные женщины. Им нравятся те, кто умеют быть… гибкими.

Я встала.

— Кажется, нам не о чем разговаривать. Контракт аннулируйте.

Он не двинулся. Только поднял бокал и посмотрел сквозь вино на свет.

— Лера говорила, вы с характером. Не ошиблась. Но вы подумайте: новый поставщик сейчас — это золото. Без меня вы товар не получите. А без товара ваш павильон — просто коробка с арендой. Не дурите.

Я стояла, и внутри меня боролись два голоса. Один: «Уходи. Немедленно». Другой — голос Леры, которая умела убеждать, — нашёптывал: «Он просто играет по своим правилам. Подстройся, получи скидку, а потом забудь. Бизнес есть бизнес».

— Я подумаю, — сказала я и вышла, поймав его улыбку спиной.

На улице мороз ударил в лицо отрезвляюще. Я села в машину и не заводила её несколько минут. Мне было противно. От себя. От того, что я не дала ему пощёчину за «Элиночку». От того, что не разорвала контракт сразу. От того, что теперь я должна буду объяснять Лере, почему я «опять всё усложняю».

Телефон зажужжал. Лера.

— Ну что, как прошло?

— Он меня лапал, — сказала я ровным голосом. — И дал понять, что скидка зависит от моей «гибкости».

— Ой, да брось. Лапал! Это просто мужская привычка. Он итальянский типаж, эмоциональный. Ты его неправильно поняла. Контракт-то не аннулировала?

— Пока нет.

— Вот и умница. А насчёт «гибкости» — ну, может, ему просто нужно немного женского внимания. Пригласи его на деловой обед, улыбнись, сделай комплимент. Это не проституция, это деловая этика.

— Лера, — перебила я. — Ты бы согласилась, чтобы твой партнёр по бизнесу так с тобой обращался?

Пауза. На том конце что-то скрипнуло. Потом:

— У меня другой бизнес, Элин. И другие партнёры. Не сравнивай.

— Ага, — я нажала отбой.

В этот момент, кажется, я впервые поняла: Лера никогда не была на моём месте. Она даёт советы из зрительного зала, пока я на сцене, и не отвечает за последствия. И от этого понимания мне стало ещё холоднее, чем от мартовского ветра.

Дома меня встретила тишина. Мартин ещё не вернулся. Я переоделась, смыла макияж, который казался маской, и села на кухне, не включая свет. В темноте было легче думать. Я вспоминала его голос из того старого сообщения: «Просто будь». И лицо Вадима, который говорил: «Будьте гибкой». Два разных мира. Два разных мужчины. И я где-то между ними, потерянная и злая на себя за то, что не могу выбрать сразу и навсегда.

Когда входная дверь хлопнула, я вздрогнула. Мартин вошёл, уставший, с синяком на скуле. Я хотела спросить: «Что случилось?». Но вместо этого сказала:

— Как твоя зарплата? Есть новости?

И по его глазам поняла: я опять всё испортила.

Глава 9. Мартин. "Свои"

— Ну и дурак ты, Мартин, — сказал Костя, когда мы выехали на очередной вызов. — Я тебе как друг говорю: дурак. Можно было ведь просто смолчать.

Мы катили по разбитому асфальту промзоны, и Костя говорил, не глядя на меня. Он был зол — не на меня, а за меня. Это было заметно по тому, как он крутил руль и щурился на светофоры.

— Нельзя было, — ответил я. — Она мне пишет в три часа ночи: «Ты достоин большего». А днём советует Элин поставить мне ультиматум. Ты понимаешь, что это?

— Понимаю. Это классическая змея. Но ты зачем ответил? Теперь она знает, что ты её раскусил. И начнёт мстить. Например, расскажет Элин, что ты первый начал.

— Я ничего не начинал.

— А она вывернет. Поверь, я знаю таких.

Я отвернулся к окну. Костя, может, и прав. У него опыта в житейских дрязгах было больше, чем у меня в оперативной работе: алименты, раздел имущества, бесконечные суды с бывшей женой. Он знал, как женщины — и не только бывшие — могут переписывать реальность. Но я не мог иначе. Я не мог больше быть пешкой. Лера считала, что может дёргать за ниточки, и я обязан был показать ей, что ниточки порваны.

— Она может мстить, — повторил я. — Но я больше не позволю ей управлять моей жизнью. Даже если это будет стоить мне отношений.

Костя покосился на меня, но ничего не сказал. Только вздохнул. У него на такие разговоры был один ответ — вздох, который означал: «Ты всё равно сделаешь по-своему, зачем тогда спрашивать». Но я не спрашивал. Я ставил себе диагноз.

Выехали на адрес — драка в супермаркете. Двое поддатых парней не поделили тележку с гречкой. Это было бы смешно, если бы не было так тоскливо. Гречка в 2026 году опять подорожала, и люди бились за скидку в пять рублей. Я стоял, оформлял протокол, а сам думал: мы все — эти парни, эта женщина с ребёнком, что жалась к кассе, этот охранник с уставшим лицом — мы все дерёмся за свои крохи. И я дерусь. За крохи внимания. За крохи тепла. За крохи любви, которые когда-то давались просто так.

На обратном пути Костя вдруг сказал:

— Ты когда последний раз был счастлив? Не «всё нормально», не «работа идёт». А просто — счастлив?

Я задумался. Не потому что не знал ответа, а потому что боялся его произнести.

— Два года назад, — сказал наконец. — Когда она сказала: «Ты — мой». И мы сидели на полу в пустой квартире, ели доширак и смеялись. У нас не было денег на мебель, но нам было плевать.

— А сейчас?

— А сейчас мы спим в одной кровати, но между нами — список целей на квартал. И я не знаю, как его порвать.

Костя сжал руль и долго молчал. Потом тихо:

— Она поймёт. Если любит — поймёт. Но понять она сможет, только если ты перестанешь молчать. Ты ей вообще говорил про своё детство? Про мать?

Я покачал головой. Нет. Я никогда не рассказывал Элин про мать. Про то, как стоял в коридоре и ждал. Про то, как боялся, что она не вернётся. Про то, что я до сих пор иногда просыпаюсь в холодном поту от мысли, что меня опять оставят.

— Я не умею, — сказал я. — Меня не научили.

— Тогда научись сейчас. Или потеряешь её окончательно.

Я ничего не ответил. Я смотрел на серые дома, на облезлые вывески, на очередь в аптеку, где люди стояли за противовирусными — какой-то новый штамм опять гулял по стране. И думал: я ловлю преступников, я могу заломать руку здоровому мужику, я могу выдержать ночную смену без сна, но я не могу просто открыть рот и сказать женщине, которую люблю: «Пожалуйста, не бросай меня. Просто обними. Просто будь». Это страшнее, чем нож. Это страшнее, чем выстрел. Потому что если я скажу, а она ответит: «Не сейчас», — я не смогу пережить это снова.

Я уже переживал. В детстве. И я знаю: у некоторых ран нет рубцов. Они просто открываются заново каждый раз, когда кто-то говорит «не сейчас».

Глава 10. Элин. "Мать"

Я поехала к ней без предупреждения. Просто села в автобус, потом в метро, потом в маршрутку, и через полтора часа стояла на пороге её квартиры — старой, с облупившимся дверным косяком и запахом жареного лука из общего коридора.

Мать открыла не сразу. Она смотрела в глазок, потом возилась с замком, и когда наконец дверь распахнулась, я увидела её лицо — уставшее, постаревшее, но всё ещё с тем же упрямым подбородком, который я видела в зеркале.

— Чего не позвонила? — спросила она вместо привет. — У меня не прибрано.

Я ничего не ответила, просто вошла и села на кухне, где всё было, как в моём детстве: старый холодильник «Минск», часы с кукушкой, которые не работали уже десять лет, и вечная банка с гречкой на столе. Мать поставила чайник и села напротив, сложив руки на коленях. Она не спрашивала, что случилось. Она всегда знала, что если я приехала без звонка, значит, случилось.

Мы молчали. Я смотрела на её руки — те же трещины от бытовой химии, те же морщины. И вдруг подумала: она ведь тоже когда-то была молодой. Строила планы. Мечтала. А потом пришла семья, и быт, и отец, который ушёл, не оставив ничего, кроме алиментов, которые приходили раз в полгода. И она сломалась. Но не призналась в этом. Ни разу.

— Мам, — сказала я, и голос дрогнул. — Как ты поняла, что с папой всё кончено?

Она подняла глаза, и в них мелькнуло что-то — боль, старая, но ещё живая.

— Когда перестала его ждать. Он уходил, а я стояла в коридоре. Как дура. А потом однажды поняла: я стою не от любви, а от привычки. И перестала. Легла спать, и больше не вставала, чтобы встретить.

Я вспомнила Мартина. Как он входит в дверь, а я не встаю. Как он просит чай, а я даю ему таблицу. Как он обнимает меня, а я говорю «давай потом».

— Мам, а если я не хочу переставать ждать? Если я его люблю?

— Тогда не переставай. Но ты сейчас приехала не ко мне за советом, доча. Ты приехала, чтобы услышать то, что сама уже знаешь. Говори. Я слушаю.

И я заговорила. Впервые за всё время — честно, без прикрас, без списков и таблиц. Про бизнес, который валится. Про подруг, которые советуют ультиматум. Про Леру, которая пишет Мартину сообщения за моей спиной. Про то, что я боюсь стать ею — мамой, которая всё тащила на себе и осталась ни с чем. Про то, что я, кажется, уже стала ею.

Мать слушала молча. Потом встала, налила чаю и поставила передо мной чашку. И сказала то, что я никогда не забуду:

— Ты не мной становишься, Элин. Ты становишься моим страхом. Я боялась нищеты — и научилась экономить. Я боялась одиночества — и научилась не ждать. А ты боишься провала — и учишься требовать. Но, доча, требовать легко. А ты попробуй дать. Дай ему то, что он просит. Он же не денег просит, правда?

— Он просит тепла, — прошептала я.

— Ну так дай. Ты не обеднеешь. Тепло — это не товар, его не надо закупать по курсу. Оно просто есть внутри. Если ты ещё не всё раздала.

Я сидела, держа чашку обеими руками, и слёзы текли по щекам молча. Мать не обнимала меня — она никогда не умела обнимать. Но она сидела напротив и смотрела, и в её взгляде было то, что я всегда искала: разрешение быть слабой.

— Он уйдёт, мам. Я чувствую, он уже на пороге. И я не знаю, как его удержать.

— А ты не держи. Ты просто будь. Иногда это единственное, что нужно.

Я вспомнила его голос — «просто будь». И заплакала в голос, потому что поняла: он говорил мне это. А я не слышала.

Вечером я вернулась домой с ощущением, что внутри меня что-то сдвинулось. Не исчезло, не рассыпалось. Но треснуло — та самая стена, которую я строила из списков и требований. Я вошла в квартиру, и впервые за долгое время не села за ноутбук. Я просто ждала его.

Он пришёл поздно. С разбитой губой. С глазами, в которых что-то погасло. Я посмотрела на него и хотела сказать: «Я поняла. Я всё поняла». Но он заговорил первым.

И то, что он сказал, ударило меня сильнее, чем любое слово из бизнес-тренингов.

Глава 11. Мартин. "Задержание"

Всё пошло не по плану с самого начала.

Мы брали фигуранта в гаражах — классика, бетонные коробки за промзоной, где даже связь не ловит. Он был наркодилером средней руки, но с замашками: три ходки, нож, которым он однажды уже пырнул опера, и полная уверенность, что в этот раз он тоже уйдёт. Я видел таких десятки раз. У них особый взгляд — как у крысы, загнанной в угол: страх и агрессия в одном флаконе.

Костя страховал слева, Макс — справа. Я заходил первым. В гараже пахло соляркой и прелой листвой, и этот запах на секунду вернул меня в детство — мы с пацанами играли в таких же гаражах, пока матери не загоняли домой. Ностальгия длилась долю секунды, а потом из темноты вылетела арматура.

Я ушёл в сторону, но недостаточно быстро. Железо чиркнуло по голове, сорвав кожу над ухом, и в глазах вспыхнули белые искры. Дальше — инстинкты. Захват, подсечка, удар в корпус, наручники. Фигурант хрипел и матерился, а я прижимал его лицом к бетону и чувствовал, как по шее течёт тёплое. Кровь. Моя.

— Ты цел? — Костя подскочил, оттащил меня в сторону. — Дай гляну.

— Царапина, — сказал я, хотя голова гудела, как колокол. — До свадьбы заживёт.

В травмпункте мне наложили три шва и велели ехать домой. По протоколу — освобождение от службы на сутки. Я подписал отказ от госпитализации, потому что не было сил сидеть в коридоре среди пьяных и бомжей и ждать, пока меня осмотрит замученный врач с зарплатой, на которую не купишь даже гречку. Костя предлагал подвезти, но я отказался. Я хотел домой. Не в квартиру — домой. Туда, где меня, как я надеялся, ждут.

Я ошибся.

Элин открыла дверь с телефоном в руке. Она окинула меня взглядом — кровь на воротнике, повязка на голове, разбитая губа, — и лицо её не дрогнуло. Я ждал чего угодно: крика, испуга, «боже мой, что с тобой». Но она сказала:

— Ну и зачем? Ради зарплаты, которую задерживают?

Я стоял и не верил своим ушам. Голова гудела, швы стягивали кожу, и каждое её слово было как пощёчина по свежей ране.

— Там был человек с арматурой, — сказал я медленно. — Он мог проломить мне череп. Или Косте. Или Максу. Мы его задержали. Мы сделали свою работу. Я пришёл домой, и я хочу… я хочу…

Я не договорил. Потому что не знал, чего хочу. Чтобы обняла? Чтобы сказала «я рада, что ты жив»? Чтобы просто посмотрела на меня и увидела — не функцию, не проект, не «траекторию», а просто мужика, у которого сегодня был шанс не вернуться?

— Ты хочешь, чтобы я тебя пожалела, — она скрестила руки на груди. — Но, Мартин, я устала жалеть. Ты каждый день рискуешь жизнью за копейки, и считаешь это геройством. А я считаю — глупостью. Потому что геройство не кормит. Потому что семья — это когда ты думаешь не о том, как поймать очередного урода, а о том, как обеспечить тех, кто тебя ждёт.

— Ты меня ждёшь? — спросил я тихо. — Ты правда меня ждёшь?

Она замолчала.

Я вышел на балкон. Без куртки, в одной футболке, на минусовой ветер, который обжёг лицо отрезвляюще. Внизу, под балконом, спал район: панельки, редкие фонари, чья-то забытая машина с работающей аварийкой. В другой квартире кто-то смеялся — громко, пьяно, беззаботно. А у меня внутри была тишина.

Я думал: сегодня я мог умереть. Не драматично, не героически — просто получить арматурой в висок и остаться на бетонном полу гаража, где пахнет соляркой и прелой листвой. И последнее, что я услышал бы от женщины, которую люблю, было бы: «Вечером нужно обсудить твою карьерную траекторию». Меня бы хоронили в закрытом гробу, и она бы стояла в чёрном платке и думала: «Он так и не выполнил KPI».

Я засмеялся — беззвучно, горлом, как кашляют простуженные. Смех был горький. Я смотрел на свои руки — они дрожали. От холода или от того, что только сейчас отпустило. Вспомнил, как держал голову тому подростку в сугробе, как говорил ему: «Всё будет хорошо, дыши». А потом пришёл домой и услышал про деньги. Я вспомнил Костиного фигуранта и то, как я уходил от арматуры. И то, как Элин сказала «ты опять в телефоне». И понял, что я больше не могу.

Не могу просить любви. Не могу заслуживать её, как щенок заслуживает лакомство, выполняя команду «голос». Я не щенок. Я человек. И я, чёрт возьми, достоин просто тепла. Без условий.

Я простоял на балконе ещё пять минут. Потом вошёл обратно в квартиру. Элин сидела на кухне, всё с тем же телефоном.

— Завтра я уеду к Косте, — сказал я ровным голосом. — Надо пожить отдельно.

Она подняла глаза. В них что-то дрогнуло — может быть, страх, может быть, обида. Но она не сказала «не уходи». Она сказала:

— Если ты так решил.

Я кивнул, прошёл в спальню, взял сумку и начал собирать вещи. Она не вошла. Я слышал, как она сидит на кухне, не двигаясь. И в этой тишине между нами было больше правды, чем во всех словах, которые мы не сказали друг другу за последние полгода.

Я лёг спать на диване, сумку поставил рядом — как готовый чемодан перед дорогой, в которую не знаешь, когда отправишься и вернёшься ли вообще. Я закрыл глаза и увидел мать. Она стояла в коридоре и молча смотрела на меня. Я хотел спросить: «Мама, зачем ты меня не обнимала?». Но она уже растворилась, а на её месте возникла Элин, которая смотрела на свою таблицу и не замечала, как я замерзаю.

Я отвернулся к стене и впервые за долгое время не стал ждать, пока она подойдёт. Я просто перестал ждать вообще.

А утром я проснулся от того, что входная дверь хлопнула. Элин ушла раньше обычного. На столе лежал её список целей. Пять пунктов. Шестой — новый, дописанный вчера: «Понять, кто я без своих требований».

Я смотрел на эту строчку и думал: может, она всё-таки ищет. Может, ещё не всё потеряно. Но потом я провёл пальцем по швам на голове, почувствовал боль, и понял: искать — мало. Нужно действовать. Нужно говорить. И нужно перестать ждать.

С этого утра я начал искать слова. А Элин — себя. И мы оба ещё не знали, встретятся ли наши поиски когда-нибудь в одной точке.

Глава 12. Лера. "Чужая земля"

Я всегда знала, что у меня нет того, что есть у Элин. Но потребовалось два года, чтобы это осознание превратилось из лёгкого укола в постоянную, ноющую боль где-то под солнечным сплетением.

Она не замечала. Она вообще многого не замечала, эта девочка с идеальными таблицами и наивной верой в то, что мир можно спланировать. Она думала, что я её лучшая подруга. Что я желаю ей счастья. Что мои советы — это забота. Может быть, когда-то так и было. Но теперь, сидя в своей пустой квартире с видом на парковку и мусорные баки, я точно знала: я не желаю ей счастья. Я желаю ей потерпеть крах. Чтобы она поняла, каково это — быть мной.

У неё был Мартин. Смешной, серьёзный парень с руками, которые пахли металлом, и глазами, которые смотрели на неё так, будто она — единственный источник света в этой чёртовой стране. Когда мы познакомились на той вечеринке, я подумала: вот, это мой шанс. Он стоял у окна с бутылкой минералки — не пил, потому что был за рулём, — и рассказывал что-то про свою работу, про то, как они раскрыли серию краж. Я смеялась, трогала его за рукав, говорила: «Ты, наверное, очень смелый». А потом подошла Элин — просто взяла его под руку, и он забыл обо мне в ту же секунду.

Я тогда улыбнулась. Я всегда улыбаюсь. Улыбка — мой главный инструмент, более острый, чем нож. И в тот вечер я решила: я отниму его. Не сразу. Неделя за неделей, месяц за месяцем. Капля за каплей. Как мышьяк.

Метод был прост: под видом поддержки подтачивать её веру в него. «Ты достойна большего» — это звучит как комплимент. «Ты тащишь всё на себе» — это звучит как сочувствие. Но под этим — яд. Я знала, что Элин слаба там, где она считает себя сильной: в гордости. Она боится стать как мать — и я играла на этом. Она боится, что её не оценят, — и я каждый день подтверждала: да, он тебя не ценит. Смотри, он опять без повышения. Смотри, он опять не заработал. Смотри, он просит чай, вместо того чтобы решать проблемы.

И она верила. Потому что я умная. Потому что я знаю, как устроены женщины вроде неё: они привыкли всё контролировать и страшно боятся потерять контроль над своей жизнью, в том числе над мужчиной. Я давала ей иллюзию контроля: «Сделай так, поставь ультиматум, ты имеешь право». И она послушно выполняла мои инструкции, думая, что управляет ситуацией, а на самом деле управляла ситуацией я.

И всё работало. До этого вечера.

Когда я написала Мартину то самое сообщение — «Ты достоин большего», — я знала, что он его прочитает. Знала, что он удалит, потому что он слишком порядочный, чтобы вовлекаться. Но я хотела, чтобы зерно упало. Чтобы он задумался: а вдруг и правда достоин? А он, вместо того чтобы задуматься, ответил мне. Жёстко. Чётко. Как пощёчина.

«Лера, я всё знаю. Если ты ещё раз напишешь мне или посоветуешь Элин что-то про наши отношения, я расскажу ей всё. Ты не желаешь ей добра. Ты хочешь разрушить то, что у нас осталось. Не лезь».

Я читала это, и внутри у меня всё сперва сжалось, а потом загорелось. Не от стыда — стыда я не чувствовала уже давно. От злости. Он посмел меня отвергнуть? Он, простой опер с вечно задержанной зарплатой, который живёт в хрущёвке и чинит свою машину в гараже, — он поставил меня на место? Он сказал «я всё знаю», как будто я какая-то змея подколодная?

Но самое страшное — он был прав. Именно это меня и бесило. Я действительно хотела разрушить. Потому что не могла вынести мысли, что у Элин есть то, чего у меня никогда не было. Искренний мужчина. Человек, который смотрит не на размер твоей груди и не на сумму на карточке, а в глаза. Который готов занимать деньги, лишь бы её бизнес не рухнул. Который молча уходит в душ, чтобы не сказать грубости, хотя она методично выгрызает ему душу своими списками.

У меня никогда не было такого. У меня были связи, интрижки, романы на месяц, спонсоры, которые дарили сумки и растворялись в тумане. Они все хотели что-то получить — тело, статус, свободный доступ. А Мартин хотел просто любви. И это раздражало меня до зубного скрежета.

Я налила себе бокал белого — итальянское, Pinot Grigio, единственная роскошь, которую я могла себе позволить в этом месяце, потому что Вадим задерживал оплату за консультации по логистике, а больше у меня источников дохода не было. Да, я жила не на одну зарплату, но зарплата была смешной, а накоплений не было. Вадим обещал долю с поставок — тех самых свитеров, которые я помогла ему заключить с Элин. Но Вадим был скользкий тип, и я знала: свои деньги я увижу не скоро и не полностью.

Я сделала глоток и посмотрела на своё отражение в окне. Красивая женщина. Ухоженная. Одинокая. В тридцать два года — одна в съёмной квартире с мебелью из масс-маркета и чайником, который протекает, если налить больше двух чашек. Без семьи. Без детей. Без человека, который ждал бы меня с работы и спрашивал: «Ты как?». У меня были только подруги, и тем из них, кто был счастливее меня, я помогала. По-своему.

Я допила бокал и написала Элин. Не Мартину — он разгадал меня, и с ним игра окончена. Но с ней — нет. С ней игра только начиналась, потому что теперь, когда Мартин рассказал ей (а я была уверена, что он расскажет, иначе зачем было угрожать), её доверие ко мне треснет. Но трещину можно замазать. В конце концов, я всегда могу сказать: «Да, я написала ему, потому что беспокоилась о тебе, потому что хотела, чтобы он знал, как тебе тяжело». Всё можно перевернуть с ног на голову, если у тебя хорошо подвешен язык.

Моё сообщение Элин было коротким:

«Привет. Как ты? Давно не виделись. Может, встретимся на неделе? Есть идеи насчёт твоего бизнеса. И про Мартина поговорим. Я вижу, что ты переживаешь».

Отправила. И стала ждать. Ждать и смотреть на огни ночного города за окном — чужие окна, чужие жизни, чужие мужчины, которые никогда не будут моими по-настоящему.

Я когда-то тоже хотела любви. Но потом поняла: если ты не умеешь её давать, остаётся только брать. Брать и разрушать. Потому что разрушать — это единственное, что у меня получается хорошо.