- -
- 100%
- +
Девочка долго молчала, глядя на огонь. Потом кивнула, приняв решение.
— Тогда я пойду с тобой. До ворот. А там… посмотрим.
— Сильвира, это опасно.
— Здесь тоже опасно, — перебила она. — Здесь я одна. Ты сказал, я свободна. Я выбираю идти с тобой. Хоть до ворот. А если у твоих ворот начнут кричать или бросать камни — я уйду.
— Там строгий порядок, а чужаков, особенно… таких, как ты, там не очень любят. К тому же у меня есть незаконченные дела. Но на полпути к обители есть таверна. Её хозяин хороший человек. Он не обидит. Переждешь там, пока всё не уляжется, а потом я навещу тебя. Быть может, и заберу к нам.
— Хорошо… Только обязательно возвращайся.
— Обещаю…
Они позавтракали остатками еды. Перед уходом он взглянул на озеро. Спокойное, чёрное, без малейшей ряби. Ничто не напоминало о вчерашней битве. Лишь обломок его меча навсегда остался на дне, застряв в ране исчезнувшей хозяйки этих вод. Шли молча, с взаимным пониманием двух существ, нашедших друг в друге опору. Габриэль нёс в руке свёрток с холодным, живым светом. А рядом шагал маленький полуволк, решивший, что её свобода — это право идти рядом с тем, кто впервые за долгое время увидел в ней не тварь, а личность.
Лес постепенно редел, уступая место заброшенной просеке, а затем и накатанной колее старого тракта. Чем ближе сквозь ветви проступал силуэт таверны с покосившейся вывеской, тем сильнее девочка замедляла шаг. Её пушистые волчьи ушки испуганно прижались к голове, скрывшись в спутанных волосах, а хвост судорожно поджался. Габриэль остановился и мягко сжал её холодные, дрожащие пальцы.
— Мы пришли, Сильвира. Посмотри на меня, — он дождался, пока янтарные глаза девочки встретятся с его взглядом. — Внутри люди, да. Но хозяин этого места, Бруно, не такой, как твой прежний хозяин. Он ворчит, любит порядок, но в нём нет жестокости. Ты побудешь здесь, пока я не разберусь с делами в обители.
Девочка сглотнула и едва заметно кивнула, хотя её костяшки пальцев, вцепившихся в его рукав, побелели от напряжения. Габриэль накинул на неё капюшон и решительно шагнул к крыльцу и толкнул тяжелую дубовую дверь. В лицо сразу ударила волна тепла старого домашнего очага. В этот послеполуденный час постояльцев почти не было — лишь пара местных лесорубов тихо переговаривались в углу над глиняными кружками. За массивной дубовой стойкой стоял сам Бруно, лениво протиравший холщовой тряпкой чистые бокалы.
— Разрази меня гром... Охотничек? — трактирщик навалился тяжелыми предплечьями на стойку, всматриваясь в уставшее, осунувшееся лицо юноши. — Живой. А мне тут купцы сказки сказывали, будто весь ваш отряд в лесах полег.
— Почти весь, Бруно, — глухо отозвался Габриэль, проходя в глубь зала. Каждое движение давалось ему с трудом, раны под одеждой всё ещё ныли. — Двое погибли, одна ранена.
Трактирщик на мгновение закрыл глаза, его челюсти сжались. Он тяжело, по-медвежьи вздохнул и швырнул тряпку на стойку. — Эх, мать её перемать... Упокой Свет их души, — его цепкий, привыкший подмечать детали взгляд скользнул ему за спину.
Сильвира осторожно высунулась из-за плеча охотника. Трактирщик нахмурился, уставившись на уши, торчащие из-под ткани.
— Это ещё что за диковина? — Бруно прищурился. — Охотник, ты притащил в мою таверну полукровку? Ты же знаешь законы этих земель. Если церковники прознают...
— Церковники не прознают, если мы сами им не скажем, — перебил его Габриэль, подойдя вплотную к стойке и понизив голос. Он аккуратно опустил на дерево свой загадочный сверток, из складок которого едва заметно струился мягкий серебряный свет. — Ей некуда идти, Бруно. В Дисцилюс мне её брать нельзя, там её сейчас не примут. Мне нужно вернуться в обитель, уладить дела. Это займет время. Пусть она побудет у тебя.
— У меня? — Бруно сердито хохотнул, всплеснув руками. — Это таверна, а не приют для лесных сирот! Тут пьяные трактовые рабочие, солдаты, наемники. Да они из неё чучело сделают ради забавы!
— Она не будет обузой, — твердо сказал Габриэль, заглядывая Бруно прямо в глаза. — Сильвира выросла в лесах. Она знает каждую травинку, умеет готовить целебные отвары, мази. Она может помогать на кухне, мыть посуду, прибирать комнаты. Ты сам жаловался, что у тебя рук не хватает. К тому же, она тихая, на глаза постояльцам не покажется.
Бруно перевел взгляд с Габриэля на девочку. Старый трактирщик долго молчал.
— Что ж ладно… Это, как говорится, можно. Рук и правда не хватает, — наконец буркнул Бруно, потирая переносицу. — Пусть идет на кухню к Марте. Чистить котлы и перебирать овощи. Марта баба строгая, но справедливая, в обиду её не даст.
— Спасибо, — с облегчением выдохнул Габриэль. — Спасибо тебе, Бруно. Я твой должник.
Он повернулся к девочке, присел перед ней на одно колено и тепло улыбнулся. — Всё хорошо, Сильвира. Оставайся с Бруно и Мартой. Слушайся их и не бойся. Я вернусь за тобой, как только смогу. Обязательно вернусь.
Девочка посмотрела на него, её ушки немного расслабились. Она медленно отпустила его плащ и сделала несмелый шаг в сторону кухни, откуда доносился спасительный запах свежего хлеба.
— Ты обещал, — девочка посмотрела с детской наивной надеждой.
— И я вернусь.
Прошлое возвращается
Дорога к Дисцилюсу на последнем отрезке была самой трудной.
Ворота со скрипом приоткрылись ровно настолько, чтобы пропустить фигуру. Во внутреннем дворе их уже ждал брат Симеон. Он стоял неподвижно, как и всегда, но в его глазах, когда они упали на Габриэля, мелькнула быстрая, словно спрятанная вспышка — что-то очень похожее на облегчение.
— Габриэль. Жив. Слава Свету, — его голос был низким и ровным. — Ты пропустил похороны Боргара и Рована.
Симеон нахмурился, его взгляд переместился с Габриэля на его зажатый в другой руке свёрток, из-под которого пробивался слабый, но упрямый серебристый свет.
— Ты нашёл его? — спросил он, кивнув на свёрток.
— Да. Он здесь.
На лице старика что-то дрогнуло. Суровость на миг сменилась чем-то вроде уважения.
— Значит у неё есть шанс. — Он снова посмотрел на Сильвиру, затем тяжело вздохнул.
— Иди. Епископ Иларий ждёт.
— Ждёт меня?
— Он скоро придёт, — подтвердил Симеон. Его взгляд снова стал непроницаемым. — Иди. В башню.
Габриэль кивнул и, под карканье вороны, пролетавшей над площадью, направился к самой старой части монастыря, к высокой башне над архивом. Он поднялся по скрипучей винтовой лестнице и, не найдя в себе сил постучать, осторожно толкнул тяжёлое дубовое полотно. Дверь в кабинет была приоткрыта, и он вошёл. В комнате никого не было. В этот момент его взгляд упал на развёрнутый на столе лист. Сверху стояла печать Дисцилюса. Строгим, официальным почерком было выведено: «Доклад о происшествии на караванном тракте у Ржавого Леса для представителя Башни Магов, госпожи Лираэль». Глаза сами начали бегать по строкам:
«…катастрофа была спровоцирована неконтролируемой вспышкой тёмной эманации у одного из воспитанников, Габриэля. Его нестабильный дар, о котором не было известно, пробудил аномалии, перевозимые в контейнерах. В результате воздействия его энергии пойманные тени выбрались из ловушки и приобрели очертания волков, воспитанники Боргар и Рован получили несовместимые с жизнью раны, а воспитанница Элиана попала в лазарет, где и скончалась через неделю…».
За спиной скрипнула дверь. Габриэль резко обернулся, отбросив лист как ошпаренный. На пороге стоял Иларий. Его глаза медленно скользнули от Габриэля к бумаге на столе, а затем к хрустальному шару. Внутри шара свет по-прежнему жался к дальней стенке, оставляя сторону, обращённую к Габриэлю, мертвенно-прозрачной.
— Я вижу, ты уже ознакомился с официальной версией, — тихо произнёс старик, закрывая дверь и неторопливо направляясь к своему креслу. — Это упрощает разговор о тебе и Элиане. Девочка так мучается от потери зрения, но брат Гаюс пытается облегчить её страдания.
— Это ложь, — хрипло сказал Габриэль, чувствуя облегчение, что Элиана жива. — Я не…
— Ты не что? Не виноват? — Иларий сел, сложив руки на столе. Его голос был спокоен, почти устал. — Видишь шар, Габриэль? Интересный артефакт, не правда ли? Его называют «Лживым солнцем». Это детектор. Он реагирует на чистый свет души… и на его отсутствие. Посмотри, как он от тебя бежит. Как от прокажённого.
Габриэль снова посмотрел на шар. Сияние действительно съёжилось, будто пытаясь стать как можно меньше. Он почувствовал тошнотворную пустоту в груди.
— Но магия света не вредит мне! Я могу её создавать и пользоваться ею! Тени так не умеют! — в его голосе прозвучала отчаянная мольба, попытка ухватиться за разрушающуюся реальность.
— Исключение из правил. Не более. Ты мог имитировать свет, но не рождать его. Твоя природа иная. — Иларий откинулся на спинку кресла. — Дисцилюс — кузница воинов. Мы берём сирот и делаем из них щит для человечества. Но иногда… иногда к нам попадают другие отбросы. Дети, в чьих жилах течёт не кровь, а эхо первозданного мрака. Осколки. Церковная легенда гласит, что они — избранные, будущие победители Тьмы. Красивая сказка для утешения толпы.
Он встал и подошёл к окну, спиной к Габриэлю.
— В юности, будучи простым послушником, я стал свидетелем пробуждения такого «дара». Мальчик, с которым мы делили хлеб… Рядом с ним из мрака вышли тени — похожие на людей, вывернутых наизнанку, с клинками вместо рук. Они вырезали целую деревню. Стариков, детей… Ничего не осталось. А я ничего не мог сделать. Позже я изучал хроники. Девочка, призвавшая тени, которые задушили её семью. Юноша, чья аура вызывала безумие у всех вокруг. Вы не оружие против Тьмы. Вы — её самые опасные проявления. Вы — грех этого мира, порождённый древним вмешательством, которое люди называют «падением Камня». И этот грех имеет свойство… прорастать в самых неожиданных душах. Ты помнишь ту ночь, когда тебя привезли?
Габриэль молчал. Лишь смутные обрывки: стук копыт, холод, тёплый свет, женщину, и… Лицо, расплывчатое в памяти и почти полностью скрытое медными прядями.
— Я был тогда братом-хранителем, как Симеон, — продолжил Иларий. — Мне выпала ночная вахта. И я видел, как епископ Ранвальд взял тебя из рук твоей матери. Видел, как он смотрел на тебя. В его глазах было... Понимание. Он знал. И я тоже понял, что ты не обычный бастард, которого привезла богатенькая госпожа. Мне жаль, что не смог убить тебя ещё в младенчестве… И не смог убить сейчас. Я повредил контейнеры в надежде, что тени тебя разорвут, думал, что тебя сгубит лес, поглотит озеро, я даже дал тебе проклятый кулон…
Иларий обернулся. Его лицо было освещено косым лучом заката, и на нём не было ни фанатизма, ни ненависти. Только уверенность врачевателя, который знает, что для спасения тела нужно отрезать гниющую конечность.
— Дар — это не благословение. Это проклятие. Зёрна хаоса, посеянные в мир падением Камня. Они несут только смерть и разложение. Ранвальд и те, кто был до него, верили, что этих детей можно воспитать, обуздать, направить их силу против самой Тьмы. Они ошибались. Их мягкосердечие стоило жизней невинных.
— И что же вы делали? — прошептал Габриэль, уже догадываясь.
— Я делал то, что должны были сделать все епископы Дисцилюса, — голос стал твёрдым, как гранит. — Я защищал мир. «Несчастные случаи» на тренировках или «внезапные болезни» в храме — обычное явление. А на их место в списки вписывали обычных сирот, чтобы чиновники не задавали лишних вопросов. Они верят, что мы готовим для них воинов света. Маги тоже выигрывают, они получают столь редкие тела осколков для опытов и благодарят нас за сотрудничество. Но дар есть. Он в тебе. «Лживое солнце» не обманывает. Ты — осколок. И твоя сила уже проявилась. На дороге. И сейчас, в этой комнате. Ты — ходячая аномалия, Габриэль. И, как и всякую аномалию, тебя необходимо нейтрализовать.
— Элиана... — с трудом выдавил из себя Габриэль, чувствуя, как мир рушится. — Она ни при чём. Отпустите её.
Иларий взглянул на донесение на столе, и в уголке его рта дрогнула тень чего-то, что могло быть сожалением.
— Она свидетель. И, к сожалению, её состояние... недостаточно наглядно демонстрирует опасность контакта с такими, как ты. В официальной версии её смерть — результат твоего неконтролируемого выброса энергии. Миру не нужны полуправды, Габриэль. Ему нужна простая история: герой-охотник, павший от рук чудовища. Или, в твоём случае, чудовище, которое было остановлено. Так в летописях останется чистая, понятная жертва.
И в этот момент Иларий двинулся. Габриэль, закалённый в сотнях спаррингов, даже не успел среагировать. Железная хватка вцепилась в его куртку. Он почувствовал нечеловеческую силу, которой не мог противостоять. Епископ протащил ученика несколько шагов в сторону окна, находившегося сзади. Стекло разлетелось с оглушительным звоном. Габриэль ударился спиной о каменную раму, боль пронзила рёбра, осколки впились в руки. Чистым усилием воли он успел опереться на подоконник, не вывалившись в двухэтажную пустоту.
— Жалко, — прозвучало прямо над ухом. Не дав Габриэлю опомниться, Иларий отдёрнул его обратно и со всей силой бросил через кабинет.
Он влетел в массивный дубовый стол. Дерево затрещало. Габриэль откатился на пол, оглушённый, с тёмными кругами перед глазами. Он попытался встать, мир плыл и качался. Сзади него, переступая обломки, стоял Иларий. В его руке теперь был длинный, узкий меч, который секунду назад висел на стене как украшение. Лезвие, поймав скудный свет, блеснуло холодной сталью. Он занёс меч для мощного вертикального удара — удара, способного разрубить лежачего пополам от плеча до пояса.
Инстинкт, вбитый годами муштры, сработал быстрее мысли. У Габриэля не было времени встать, не было пространства для уклонения. Он, всё ещё стоя на четвереньках, врезал ногой по боковой части колена Илария со всей силы. Раздался глухой, неприятный хруст, связки и сухожилия болезненно отозвались на грязный удар. Иларий, непоколебимый до этого, на миг дрогнул. Тело инстинктивно развернулось, защищая повреждённую ногу, а меч опустился на долю секунды, которой хватило, чтобы выбить оружие из рук. Бывший воин света поднялся, ударил наотмашь и через несколько шагов нырнул в разбитое окно, которое теперь казалось меньшим злом.
Падение было коротким и неконтролируемым. Не успев пролететь и метра, он врезался во что-то гибкое и прочное — в древко большого знамени ордена, торчащее из стены рядом с окном. Полотно с грохотом сорвалось, а древко, с треском вырванное из креплений, потащилось вниз вместе с ним. Оно не спасло от падения, но сбило скорость и изменило траекторию. Тело тяжело рухнуло на плоскую, покатую крышу низкой пристройки. Удар вышиб из него остатки воздуха. Он лежал на спине, глотая рваными глотками холодный воздух. Всё тело горело от боли, в ушах звенело, а в разбитые ладони и спину впивались острые камешки кровли. Но он был жив. И на свободе. Пусть и на крошечном клочке свободы между вторым этажом и падением вниз.
Габриэль перекатился на бок, с трудом поднялся на колени. Боль пронизывала каждое движение. Он огляделся. Крыша, черепица, узкий желоб. Внизу — внутренний двор монастыря, уже полный вечерних теней. Выше можно было подняться по каменным карнизам, цепляясь за выступы и слуховые окна. Пути вниз были. Но и пути для погони — тоже.
Каждый вдох отзывался тупым ударом в ребрах, а ладони, впившиеся в шершавую черепицу, горели от порезов. Но адреналин и всепоглощающая мысль — Элиана — заставляли тело подчиняться.
Габриэль отполз от края крыши, в тень, где его не было видно из окна кабинета и сорвал с себя кулон, мгновенно почувствовав небольшое облегчение. Лишь птица задержалась напротив него на несколько мгновений, вглядываясь в его лицо, а затем бесшумно взмыла в ночное небо. Внизу, в сумеречном дворе монастыря, царила привычная тишина, нарушаемая лишь шагами патруля. Звон вечернего колокола уже отгремел, погружая Дисцилюс в состояние бдительного покоя. Идеальная тишина для того, чтобы его объявили в розыск.
Лазарет находился в старом крыле клуатра1, в одноэтажной пристройке с собственным внутренним садиком. Чтобы добраться туда, минуя основные проходы, нужно было спуститься по водостоку, пересечь кухонный двор и пролезть через разбитое окно в подсобке травника.
Водосток скрипел под его весом, железные кронштейны угрожающе гнулись.
Когда до земли оставалось полтора метра, он отпустил руки и сгруппировался для падения. Приземление было мягким, но боль в боку вскрикнула новой нотой.
Он замер, прижавшись к холодной стене, вглядываясь в сумрак. Два монаха-послушника с фонарями прошли в двадцати шагах, увлеченные разговором о предстоящем посте.
Габриэль дождался, пока их шаги затихнут, и рванул через открытое пространство, сливаясь с длинными вечерними тенями.
Кухонный двор пах дымом, квашеной капустой и мясным бульоном. Он спрятался за огромной бочкой для дождевой воды, когда дверь распахнулась и вышел повар с ведром помоев. Ещё несколько секунд, и путь был свободен.
Окно в подсобке действительно было разбито — он сам разбил его камешком год назад, чтобы тайком выбираться ночью. Он пролез внутрь, в темноту, пахнущую сушеным чабрецом, ромашкой и плесенью. И вот — тихий коридор лазарета. Из-за двери в конце доносился приглушенный голос брата Гаюса и слабый запах лечебных мазей. Габриэль подкрался и заглянул в щель.
Небольшая комната, освещенная одной свечой. Брат Гаюс, седой и сутулый, стоял у стола, растирал в ступке какие-то травы. На узкой кровати у стены лежала Элиана. Её лицо было бледным, а светлые волосы — растрепаны.
Глаза закрыты. Её руки лежали поверх одеяла, пальцы слегка подрагивали. Беглец толкнул дверь.
Брат Гаюс вздрогнул и обернулся. Увидев Габриэля — окровавленного, в порванной одежде, с безумным блеском в глазах — он отшатнулся, чуть не уронив ступку.
— Габриэль?! Что ты?..
— Молчи, — в его голосе прозвучала такая дикая, отчаянная угроза, что старый лекарь замер, открыв рот. — На объяснения нет времени. Я забираю её.
Он подошёл к кровати. Элиана не реагировала на скрип двери или шаги. Но когда он осторожно коснулся её руки, она вздрогнула всем телом.
— Кто...? — её голос был беззвучным шёпотом, полным паники.
— Это я, Эль, — он сказал как можно мягче, хотя собственный голос срывался. — Мы уходим. Сейчас.
Она медленно повернула голову в сторону его голоса. Её пустой, невидящий взгляд скользнул мимо его лица.
— Габ...? Ты... ты здесь? Я не вижу.
— Я знаю. Но ты слышишь меня. И чувствуешь. Доверься, — он быстро, но бережно снял с неё одеяло. Она была в простой больничной рубахе. Её собственные вещи наверняка лежали где-то тут. Некогда искать.
-----------------------------------------------------------------------------------------------------
Клуатр1 — это внутренний двор монастыря, окружённый крытой галереей. Проще говоря: закрытый дворик с крытой дорожкой по периметру, где монахи гуляли и молились.
Он сдернул с вешалки у двери чей-то старый, толстый плащ и укутал её.
— Подними руки. Держись за мою шею.
Она послушалась, движения её были неуверенными, скованными страхом. Её пальцы вцепились в его куртку. Он поднял её на руки — она была легкой, хрупкой, как птица со сломанным крылом. Её голова упала ему на плечо.
— Не говори, куда мы пошли, — бросил он через плечо окаменевшему Гаюсу.
Габриэль не стал ждать ответа. С Элианой на руках он выскользнул обратно в коридор, к разбитому окну. Выбраться с ношей было вдвое сложнее. Он посадил её на подоконник, вылез сам и затем помог ей спуститься. Подруга спотыкалась о каждую неровность, её слепота делала каждый шаг пыткой.
Но они были на воле. Вернее, в другом, более опасном плену — в стенах монастыря, который теперь стал вражеской крепостью. Но они были вместе. Он чувствовал её дрожь, слышал её прерывистое дыхание у своего уха.
— Куда? — едва слышно прошептала она.
— Прочь, — ответил он, оглядываясь в поисках следующей тени, чтобы в неё нырнуть. Гул в его висках теперь звучал не как предупреждение, а как биение сердца нового, чудовищного мира, в который он только что шагнул. Но впереди была дорога. И он понесёт её на себе, если потребуется.
Друг мой - тень
Тени стали их единственными союзниками. Пара силуэтов двигались через знакомые с детства закоулки — тыльные проходы, служебные арки, узкие щели между складами. Пахло сыростью, прелым сеном и мышиным помётом. Каждый шорох заставлял ведущего вздрагивать, каждый далёкий шаг отдавался в висках тем самым гулом, который теперь не умолкал, а лишь нарастал, словно далёкий набат беды. Элиана шла, беспомощно цепляясь за его руку. Её пальцы были холодны и дрожали. Она спотыкалась о каждую неровность плит, и каждый раз он ловил её, шепча бессвязные слова утешения, которые уже ничего не утешали.
Они уже прошли половину пути, когда из-за поворота прямо на них вышел монах, простой брат-послушник, несший охапку дров для утренних очагов. Его звали Тобиас. Габриэль знал его — тихий, немногословный парень их возраста, всегда красневший, когда Элиана дразнила его на тренировках. На мгновение оба замерли. Тобиас широко раскрыл глаза, глядя на окровавленного брата, на бледную, слепую сестру в чужом плаще, на дикий, животный ужас в их позах. Его взгляд метнулся к ножнам у пояса Габриэля — они были пусты.
— Стой! — его голос, обычно тихий, прозвучал неожиданно громко в каменном переулке.
— Отойди, Тобиас, — глухо сказал Габриэль, прикрывая Элиану собой. — Просто отойди и забудь, что видел нас.
— Мне приказали... задержать всех, кто попытается покинуть монастырь без разрешения, — монах сделал шаг вперёд, и его пальцы дрогнули на рукояти. — Ты ранен? На тебя напали? Я могу помочь, отведу к Гаюсу...
Габриэль отшатнулся, толкая Элиану за спину. — Тобиас, не надо… Пропусти нас. Ради всего святого.
— Ты… ты беглец, — пробормотал монах, роняя дрова. Его рука дрожащей ладонью легла на рукоять тренировочного меча — хоть и не боевого клинка, но всё же оружия. — И она… что с ней? Габриэль, что ты наделал?
— Я ничего не делал! — голос Габриэля сорвался на шёпот, полный отчаяния. — Они… Иларий… Он хочет её убить! Он хочет убить нас обоих!
Тобиас покачал головой. Он видел только нарушителя устава, беглеца, который тащит за собой искалеченную девушку. И его долг был ясен. Тобиас принял стойку — неуверенную, школьную, но решительную.
— Сдайся, Габриэль. Я не хочу тебя ранить.
Но бывший товарищ уже не слышал. Он видел только меч. Видел лицо Тобиаса — испуганное, но от этого не менее опасное. Мир сузился до острия клинка и до дрожи руки спутницы у него за спиной. Монах попытался обойти беглеца сбоку, взять его в захват. Но годы спаррингов сделали своё. Тело Габриэля, порядком уставшее за последние сутки, на этот раз среагировало само. Он рванул навстречу, блокируя выпад локтем, и ударил головой в переносицу. Хрящ хрустнул, монах отшатнулся с хриплым стоном, и тогда его рука, наконец, выхватила меч.
Клинок просвистел в воздухе. Габриэль отпрыгнул назад, толкая Элиану к стене. У него не было оружия. Только разбитые руки и усталость.
— Не заставляй меня! — крикнул Тобиас, заливаясь кровью из носа, и замахнулся для рубящего удара.
Противник ушёл под удар, почувствовал, как лезвие задевает волосы, и вцепился в руку. Они сцепились в мерзкой, неистовой борьбе посреди двора. Звон металла о камень. Хриплое дыхание. Монах был сильнее и, по крайней мере, не измучен предыдущими схватками. Он прижал Габриэля к стене, лезвие меча опасно близко соскользнуло к его шее. В тот миг по голове противника прилетел камень, запущенный девочкой-волком, тогда её товарищ со всей силой рванул рукоять меча на себя и вниз, перекрутив меч направляя в стену. Раздался треск. Клинок монастырского меча, не самого лучшего качества, сломался выше гарды. Длинная часть с лязгом отлетела в сторону, оставив в руке защитника веры рукоять с жалким, обломком лезвия, длинной в две ладони, больше похожим на длинный нож. На секунду воцарилась тишина. Через мгновение монах начал резко и хаотично махать лезвием из стороны в сторону, так, что противнику оставалось только уворачиваться. Разум Габриэля, затуманенный паникой, на секунду прояснился. Убить своего — значит навсегда стать тем чудовищем, в котором его уже обвиняли. Но и сдаться — смерти подобно. Рука рванулась к тяжелому мешку у собственного пояса. И он швырнул кожаный кошель прямо в лицо Тобиасу.
Удар пришёлся несильно, но мешок, слабо затянутый, развернулся в воздухе. Монеты рассыпались, превратившись в слепящий, хаотичный ливень. Тобиас ахнул от боли и неожиданности, инстинктивно зажмурился, взмахнул руками, пытаясь отгородиться от невидимой атаки. На мгновение он полностью потерял ориентацию.
Преступник рванул вперед, не на обломок в руке монаха, а на саму руку. Его левая ладонь обхватила запястье Тобиаса, а правая нанесла короткий, хлёсткий удар по тыльной стороне локтя противника, прямо в сустав. Раздался сухой, болезненный щелчок. Тобиас вскрикнул от пронзительной боли, пальцы его разжались, и обломок меча со звоном упал на камни. Но Габриэль не остановился. Его нога описала низкую дугу и с силой врезалась в подколенную ямку Тобиаса. Нога монаха подкосилась, и он с тяжелым стоном рухнул на одно колено, всё ещё пытаясь схватиться за онемевшую, неестественно выгнутую руку. Третий удар был почти милосердием после двух предыдущих. Точный, сконцентрированный удар в основание челюсти Тобиаса, чуть ниже уха. Звук был глухим, костяным. Глаза Тобиаса закатились. Его тело обмякло и безвольно сползло на камни, в лужицу разбросанного серебра. Он не был мертв. Дышал — прерывисто, хрипло. Но сознания в нем не осталось.