Четвёртый Рубеж

Глава 1. Страж Тишины

* * *

Сорокаградусный мороз сжал город. Воздух резал горло, и вдох отзывался в груди ледяной пылью. Снег под ногами скрипел так, будто кто-то тёр стекло о стекло, и этот звук разносился далеко, цепляясь за стены и пустые дворы.

В подъезде дома напротив двое присели на ступени и разминали пальцы под перчатками, выдавливая из них жизнь. Они держались в тени, но тень тут мало что решала. Тепло и свет в этом городе давно стали приманкой, а приманки рано или поздно находят.

Тот, что выше и лохматее, и правда тянул на Лешего. Свалявшаяся ушанка съехала на брови, из-под неё торчали колтуны. В рыжей бороде застряли хвоя и мелкие веточки, словно он ночевал в лесопосадке и вставал с земли вместе с мусором. На его рукаве темнели пятна, которые могли быть чем угодно, и выяснять это вблизи никто бы не захотел.

Второго звали Бес. Худой, со щеками, покрытыми коркой обморожения, он дёргал головой, словно прислушивался. Глаза бегали, цепляясь за окна, подъезды, просветы между машинами, за любые места, откуда могла прийти беда или добыча. В нём жил постоянный зуд, и мороз этот зуд не гасил.

Леший кивнул на девятиэтажку. Окна темнели, но стекла оставались целыми. На первых этажах виднелись решётки, выше по периметру тянулась колючая проволока.

– Видал? – Леший произнёс хрипло, будто горло у него тоже было изо льда. – Всё целое. Решётки… проволока.

Он сплюнул. Плевок упал и тут же стал твёрдым.

Бес облизнул потрескавшиеся губы сухим языком. Он смотрел на дом так, будто дом стоял перед ним живым и виноватым.

– Гнездо тёплое… – сказал он. – Свет у них есть. И жратва. Небось и баба молодая. Жить будем.

Леший молчал и втянул воздух носом. Из дома тянуло тёплой гарью и едой. Запах был слабым, мороз его ломал, но до конца не убивал. Там работало что-то, что горит, и горит постоянно. Это значило тепло, а тепло значило сон и силы. Значило шанс прожить ещё одну ночь и не проснуться деревяшкой под настом.

Бес втягивал другое. Он смотрел на окна так, будто за ними ему задолжали. В его глазах жила злость, которая копилась годами, хотя прошло всего несколько лет. “Флюкс” срезал прежний порядок и оставил голую кость. У кого-то эта кость обросла новым мясом, у кого-то осталась наружу. Бес жил снаружи.

Они поднялись. Леший проверил оружие и вынул из рюкзака тяжёлую монтажку. Двигался он медленно и точно, экономя силы. Бес рвался вперёд короткими шагами, и пальцы его постоянно искали спуск, будто там можно было снять зуд одним движением.

След прятать они не стали. Проломились через сугробы, оставляя широкую дорожку. В их мире сила была документом. Остальное решалось на месте.

За их спинами подъезд снова стал пустым. А впереди темнела девятиэтажка, в которой кто-то умудрился удержать свет. В этом городе такое не прощали.

* * *

На крыше пятиэтажки напротив лежал Максим. Иней схватил маскировочный брезент и металл прицела. Тело онемело, осталась схема: локти, ремень, щёка к прикладу, счёт вдохов. В такие минуты счёт шёл не на секунды. На решения.

Оптика показывала двор плоским, почти игрушечным. Пустые качели, занесённые машины, тёмные проёмы подъездов.

В перекрестие вошли двое. По тому, как они шли, Максим понял сразу: это не случайные. Они оглядывались, проверяли двор, держали дистанцию, и каждый шаг у них был рассчитан. Пьяные ходят иначе. Голодные тоже. Эти шли как на работу.

Один массивный, в грязной ушанке, второй тонкий и дёрганый. Тонкий всё время уходил плечом вперёд, будто ждал удара. Он был тем, кто чаще стреляет первым.

Максим удержал перекрестие на затылке большого. Палец лёг на спуск. Сердце било ровно, и перекрестие дрожало только на этом ритме. Сила здесь решала меньше, чем привычка думать холодно. Он не любил такие моменты. Он просто умел их переживать.

На секунду взгляд зацепился за ушанку. Мех свалялся, грязь въелась. Всплыла похожая шапка дома, сшитая из старого тулупа, и голос из прошлой жизни, когда было время на хвастовство и улыбки. Мысль кольнула под рёбрами и ушла, как ожог. Такие мысли держат, когда вокруг тихо. Сейчас тишина была чужой.

Большой сделал шаг на чистое место, где вокруг только снег. Вдох. Пауза. Выдох, и в самом конце выдоха палец сдвинулся на ровное усилие, которое он отрабатывал сотни раз.

Выстрел вышел коротким, глухим. Большой споткнулся о пустоту и рухнул лицом в сугроб. Пятно крови вспухло и тут же потемнело, мороз забрал цвет быстро, будто торопился.

Тонкий метнулся к стене. Он дёрнулся, поднял оружие и дал очередь по окнам второго этажа. Ему показалось, что там мелькнул блик между досок. Это было похоже на логику, а логика в панике заменяет зрение. Он стрелял рвано, с паузами, и каждый раз оглядывался, словно ожидал ответа с любой стороны.

Максим уже отползал от парапета. Низко, без рывков, в заранее выбранную тень. Он не искал второй выстрел. Ему нужен был живой свидетель. Пусть уйдёт и разнесёт по району, что к этому дому подходить опасно. Пусть приведёт тех, кто считает себя сильнее. Тогда станет ясно, сколько их и на что они готовы.

Двор снова замолчал. В этой тишине Максим услышал главное: сегодня это была разведка.

Его мир ограничивался двором и подъездом. Четвёртый этаж был превращён в крепость: решётки, проволока по периметру, буферные квартиры, растяжки во дворе. И семья внутри. Варя. Борис, её взрослый сын. И их общие дети, Мила и Андрей. Всё, что оставалось настоящим. Всё, что было смыслом держать спуск и считать вдохи.

* * *

Он вернулся своим ходом: шахта, подвал, коридор, заваленный хламом. Три стука, пауза, два. Потом тяжёлый скрежет засовов, как будто открывали сейф.

На пороге стоял Борис с обрезом. Девятнадцать лет, взгляд жёсткий, плечи расправлены. В этом мире так быстро учатся держать спину.

– Ушли? – спросил Борис.

– Одного снял. Второму дал уйти. Пусть разнесёт по району, что здесь стреляет “призрак”. – Максим стряхнул снег с полушубка, сбил лёд с берца. – Скорее всего, будет штурм. Надо закрыть последний проём в пятой квартире.

Борис кивнул и отступил, пропуская его внутрь. Вопросов не было. Здесь вопросы задают, когда уже поздно.

В прихожей пахло едой, дымом и маслом. Из дальней комнаты тянулся ровный бас генератора. Он давал свет, воду и заряд, и за это приходилось платить: топливом, ремонтом и осторожностью. Ночью такой звук слышен дальше, чем хотелось.

Максим собрал систему из металлолома и чужих деталей. Печь кормила генератор, генератор кормил дом. Работало это только при одном условии: каждый день кто-то следил за мелочами, пока мелочи не стали бедой. Фильтры забивались, тяга капризничала, крепления отпускали от вибрации. Любая слабина могла закончиться тем, что дом погаснет. А погасший дом в этом городе живёт недолго.

– Папа! – Мила обняла его и тут же отступила на шаг, оглядывая, цел ли. – Ты ранен? Я слышала выстрелы.

Ей было шестнадцать. Две тугие косички, серьёзные глаза, в которых давно поселилась привычка оценивать обстановку. Она не играла в смелость. Она просто делала то, что надо, как и все здесь.

– Цел, – сказал Максим. – Чужие подходили. Уже близко.

– Они ушли?

– Один остался. Второй убежал. – Он коротко кивнул, давая понять, что деталей больше не будет. – Как теплица? Держится?

У Милы в глазах вспыхнул огонёк, и на секунду она стала похожа на девчонку из прежнего мира, которая радуется ростку на подоконнике.

– Держится. Я датчики поставила, теперь видно, когда воздух пересушивает. Полив хочу переделать на капельный, труб хватит. Тогда урожай будет больше.

Из-за её плеча выглянул Андрей. Тринадцать, стрижка под машинку, упрямый лоб.

– Аккумы проверил, заряд полный. Рации тоже. И растяжку доделал, как ты показывал.

– Покажешь потом, – сказал Максим и провёл ладонью по его голове. – Сначала тихо. И рядом с мамой.

Андрей кивнул, стараясь выглядеть серьёзно, и всё равно в нём дрожал азарт, который у детей всегда прорывается, даже когда вокруг мёртвый город.

Варя протянула кружку хвойного отвара с ложкой мёда. Её руки огрубели от работы, но движения оставались точными. Усталость сидела в ней глубоко, и всё равно она держалась прямо. Максим видел: она уже всё услышала и уже всё просчитала по-своему.

– Ждёшь эфир? – кивнула она на стол с аппаратурой и КВ-станцией. – В полночь?

– В полночь, – подтвердил Максим. – Эфир ещё жив, пока там отвечают.

Радио было их тонкой ниткой к живым. Через него они узнавали, где появились стаи “спутанных”, кто сменил район, где можно обменять лекарство на патроны. Иногда эфир молчал неделями, потом вдруг оживал короткими позывными, как сердцебиение, которое то исчезает, то возвращается.

– Соленья держатся, – сказала Варя, словно отвечала на его мысли. – Огурцы хрустят. Капуста тоже. На пару месяцев точно есть.

– Хорошо.

Она смотрела внимательно, и в её взгляде было то, чего не услышишь по радио.

– Они близко подошли?

– Достаточно близко, чтобы понять, что дом живой, – ответил Максим. – Дальше всё зависит от того, сколько их и что они знают.

Борис прошёл вглубь квартиры, проверяя двери и коридор, как по привычному кругу. У них был порядок, и этот порядок держал их на плаву. Здесь никто не делал лишних движений и не тратил силы зря. Силы уходили на другое.

* * *

Стол был накрыт просто, и от запаха становилось ясно: сегодня они поедят как следует. Макароны с мясом и лёгкой зажаркой, солёные огурцы, квашеная капуста, зелень, в небольшой пиалке вяленые “черри”, которые Максим берег и ценил больше, чем сладкое из прежней жизни.

Заготовки Варя берегла как запасной воздух. Они держали их зимой так же уверенно, как генератор держал свет. Это был другой вид обороны, тихий и упорный.

Они ели вместе. За стенами был город, где любая семейная тишина давно стала редкостью, а в их доме она ещё существовала, как огонь под крышкой.

Андрей жевал быстро и смотрел на Максима так, будто ловил каждое движение.

– Можно потом послушать эфир? Я Морзе почти добил.

– После ужина. В наушниках. И тихо, – сказал Максим. Он посмотрел на сына. – Учись. Это пригодится.

Мила проглотила кусок и заговорила ровно, как привыкла докладывать, хотя в голосе у неё всегда оставалось тепло.

– Я сегодня всё пролила по норме. И придумала, как сделать капельный полив, чтобы меньше таскать воду и больше собрать.

Борис отложил вилку. У него мысли всегда шли списком, и этот список был тем, что держит дом в порядке.

– Боезапас проверил. Патронов хватит, всё равно надо искать ещё. Растяжек мало, сделаю. Гильзы есть, зарядим. Андрея потренирую.

Варя посмотрела на него внимательно.

– Борис, – сказала она тихо, – без геройства. Делай аккуратно.

– Понял, – ответил он коротко.

Максим поднялся и подошёл к окну, закрытому досками, поликарбонатом и листовым металлом. Он приоткрыл маленькую створку и посмотрел наружу. Снег внизу был гладким, и по нему тянулись следы. Две дорожки, одна шире, другая мельче. Следы разведки. Следы, которые скоро могут привести к большому следу.

Снаружи темнота давила на дом, и вместе с темнотой приходили люди. Генератор гудел ровно. Это было хорошо и опасно одновременно.

Воду качали из трубы, забитой глубоко в землю. Насос щёлкал реле, и Максим уже думал, чем приглушить звук. Бак стоял наверху, и туда всё равно приходилось подниматься даже в метель, если падало давление. На такие подъёмы он брал Бориса, пока Андрей не подрос окончательно. Риск был всегда, даже в мелочах. Особенно в мелочах.

Максим обернулся. Варя разливала чай. Мила собирала посуду и одновременно бросала взгляды на блокнот с записями. Андрей уже горел своей растяжкой и ждал, когда можно будет показать. Борис сидел ровно, и руки его держались ближе к оружию, чем к хлебу. Такая у них теперь была привычка, и привычка эта спасала.

Они были вместе не из красивых слов. Из работы и ответственности, которые делили на всех.

– Сбор через десять минут, – сказал Максим. Голос вышел ровным. – Варя, карта. Борис, топливо и боезапас. Мила, Андрей, медикаменты и провизия. Работать будем быстро.

Варя кивнула. Мила подтолкнула Андрея локтем, и тот подхватил миски. Борис поднялся первым и пошёл к шкафу, где хранились инструменты и расходники для укреплений. Он не спрашивал, выдержат ли. Он знал, что это решают не слова.

Максим задержал взгляд на каждом лице в тёплом свете ламп. За стеной был мороз и пустой двор, где следы ещё не успели засыпать. Он слушал генератор и думал о тишине снаружи. Сегодня тишина уже стала чужой, и завтра она могла прийти к ним вплотную.

Он закрыл створку окна и проверил замок, как проверяют ремень перед подъёмом. В этом доме всё держалось на простых вещах: порядок, труд, связь и умение заранее видеть угрозу. А ещё на одном человеке, который брал на себя право решать в темноте.

Максим вдохнул, медленно, глубоко, и выдохнул так же. Счёт вдохов возвращался в тело, как инструмент в ладонь. Впереди была ночь, и ночь обещала работу.

Глава 2. Каменный Щит

* * *

Генератор умолк ровно в полночь. Крепость погрузилась в тишину – только потрескивание углей в камине да тихий скрип гильзы под пальцами Андрея. Мальчик сидел на корточках у стола, снаряжал патроны 12-го калибра. – Пап, а картечь – это как дробь для птиц? Только для больших? – прошептал он, не отрывая взгляда от работы.

Максим улыбнулся уголком рта, но голос его остался твёрдым, как сталь. – Дежурный свет, – тихо скомандовал он, не желая нарушать концентрацию семьи.

Мила щёлкнула выключателем. Комнату осветила лишь одна тусклая лампа Ильича, питаемая от аккумулятора. В её жёлтом свете лица выглядели усталыми и резкими, тени под глазами глубже, чем обычно, подчёркивая следы бессонных ночей и постоянной тревоги. Варя сидела у камина, подбрасывая щепки, её руки дрожали чуть заметно – не от холода, который проникал даже сквозь утепленные стены, а от внутренней тревоги, которая не отпускала ни на минуту. Борис стоял у окна, всматриваясь в темноту за поликарбонатом, его силуэт был неподвижен, как статуя стража, готового к любому движению снаружи. Семья ждала.

Максим натянул наушники. Рука на регуляторе частоты – неподвижная, сухожилия напряжены. Сосредоточен, как снайпер перед выстрелом. – Пап, а дедушка расскажет про старые времена? – прошептал Андрей. Максим поднял палец.

Эфир после апокалипсиса стал другим. Грохот цивилизации ушёл, осталось чистое, звенящее пространство – редкие щелчки атмосфериков, шорох далёкого Солнца. В этой пустоте каждый человеческий голос звучал невероятно громко. Максим ждал одного.

И вот он – чёткий, уверенный, с лёгкой хрипотцой, прорезавший шумы, как нож сквозь лёд.

– "Ури", "ури", как меня слышно?… Тьфу ты. "Бастион", "Бастион", я – "Скала". Приём.

Голос отца. Не слабый, не дрожащий. Усталый – да, но твёрдый, как гранит, выстоявший против бурь. У Максима непроизвольно разжались челюсти. Он сделал вдох, чувствуя, как напряжение в комнате нарастает, как семья затаила дыхание. Варя замерла с щепкой в руке, Мила прикусила губу, Андрей отложил гильзу и уставился на отца.

– "Скала", "Скала", вас слышу. Это "Бастион". Сообщите обстановку. Приём.

На другом конце короткая пауза, будто Николай переводил дух, собираясь с мыслями в своей далёкой крепости.

– "Бастион", слушай, соколик. Обстановка… управляемая. Мать простужена, но в норме. Температура есть, но не критично. Запасы: картофель в погребе, вёдер 40. Капуста квашеная – бочка. Мясо – свои кролики. Куры несушки. Дрова – половина дровяника, хватит до весны. Помощь имеется. Двое местных, "немного того" после болезни, но руки золотые. Дядя Витя, бывший механизатор, и Марья. Колют дрова, носят воду, по периметру ходят. Кормлю, грею, они – работают. Понял?

Максим кивнул, будто отец мог его видеть сквозь эфир. – Понял, папа, – Андрей, повторяя за отцом, его глаза сияли от радости услышать о дедушке.

– Понял, "Скала". Угрозы? Внешние факторы?

Голос Николая стал чуть тише, настороженнее, как будто он оглядывался через плечо.

– Факторы… есть. Со стороны староверческого поселения, что в лесу за озером, народ похаживает. Не бандиты. Вежливые. Но… настойчивые. Предлагают "объединение", "взаимопомощь" в трудные времена. Говорят красиво: мол, вместе переживём, знаний общими силами больше. Но глаза… глаза оценивающие. И не только запасы, сынок. На меня смотрят, как на станок, который можно использовать. На мать – как на обузу. Вчера старший ихний, Степан, так прямо и сказал: "Тяжело вам, Николай Петрович, одним. У нас община, порядок. Перебирайтесь к нам, место найдём". Я ответил, что подумаю. Но думать тут нечего. Мой дом – моя крепость. Только вот… – голос впервые дрогнул, выдав усталость старого воина, – крепость, Макс, старая стала. И гарнизон в ней… не тот уже. Силы не те. Если решат, что мы слабое звено… Не выстоим. Понимаешь? Не из-за голода. Из-за нехватки крепких плеч. Пора, сынок. Пора собираться. Вещей у нас – две сумки. Да старый фотоальбом. Решай.

Молчание в эфире повисло плотной завесой. Максим смотрел на зелёный глазок индикатора уровня сигнала, его разум уже просчитывал маршруты, риски, ресурсы. Решай. Не "спаси", а "решай". Отец не просил о помощи. Он ставил стратегическую задачу. Объединение ресурсов. Укрепление клана. Варя сжала кулаки, её глаза блестели от слёз, Мила обняла Андрея.

– Понял, "Скала". Задачу принял. Будет проведена операция по эвакуации. Срок подготовки – одна неделя. Держите оборону. Избегайте прямых конфликтов. Ждите условленного сигнала за сутки. Конец связи.

– Ждём, сынок. Конец связи.

Щелчок. Тишина. Максим снял наушники. В комнате все смотрели на него, лица напряжённые, но полные решимости и любви.

– Дедушка? – первым нарушил тишину Андрей, его голос дрожал от волнения. – Он… он в порядке? Расскажи, что он сказал про бабушку! Она поправится? А кролики – они большие?

– Жив. Здоров. Держится, – сказал Максим, но в голосе скользнула нотка тепла. – Бабушка простужена, но ничего страшного – температура не критичная. У них запасы на зиму: картошка, капуста, мясо от кроликов, яйца от кур. Дрова хватит. Есть помощники – дядя Витя и Марья, они помогают с работой. Но… одной его твёрдости теперь мало. Нужны штыки. Наши штыки. Мы едем. Борис – со мной. Варя, Мила, Андрей – остаётесь.

Варя ахнула, сжав руки у груди, её глаза наполнились слезами, но она не заплакала – годы выживания научили её держаться. – Максим, двести километров! Зима! Ты видел, что творится за окном! Сугробы по пояс, мороз режет, как нож! А если… если вы не вернётесь? Что с детьми? Как мы без тебя?

– Видел, – холодно ответил он, но подошёл ближе, обнял её за плечи, чувствуя тепло её тела сквозь одежду. – Поэтому и еду. Потому что там, за окном, скоро решат, что два старика и двое "спутанных" – лёгкая добыча. И придут не с пустыми руками. А с идеей. С самой опасной идеей – что они имеют право ими распоряжаться. Этого допустить нельзя. Мы – семья, Варя. Мы спасём их, как они спасли нас когда-то. Я обещаю вернуться.

– Я еду с тобой, – тихо, но чётко сказал Борис, его голос был твёрдым, как у взрослого мужчины, глаза горели решимостью. – Две винтовки – не одна. Я не оставлю тебя одного, пап. Мы вместе.

– Едешь, – подтвердил Максим, хлопнув его по плечу с отцовской гордостью. – Но наша задача – не бой. Наша задача – транспорт и безопасный проход. Боестолкновения – только в случае полной безвыходности. Понятно? Ты – мой напарник, Борис. Ты вырос в этом мире, ты знаешь, как выживать. Ты – сила нашей семьи.

Борис кивнул, в его глазах вспыхнул тот самый огонь, которого так боялась Варя. – Мама, не волнуйся. Мы вернёмся с дедушкой и бабушкой. И тогда семья будет полной, как раньше, – он, пытаясь успокоить мать, обнимая её.

– А мы? – спросила Мила, её голос был тихим, но в нём звенела решимость, глаза смотрели на отца с доверием. – Что мы? Просто ждать? Я могу помочь, пап. Я знаю схемы, я могу следить за всем, за теплицей, за запасами.

– Вы – крепость, – Максим повернулся к дочери, его взгляд смягчился, он присел, чтобы быть на уровне её глаз. – Вы – наш тыл и точка возврата. На следующей неделе я буду учить вас всему, что нужно, чтобы выжить здесь без нас. Вы станете не жильцами, а гарнизоном. Мила, ты – мозг, ты будешь думать за всех. Андрей – глаза, ты увидишь угрозу первым. Варя – сердце, ты держишь нас вместе. Без вас мы не вернёмся. Вы – наша сила.

Андрей подпрыгнул с места: – Я буду на посту! С биноклем! Никто не подойдёт! И если что, я стрельну, как ты учил, пап!

Варя вытерла слёзы, кивнула, обнимая детей. – Хорошо. Мы выдержим. Для вас. Для всей семьи.

* * *

Подготовка к отъезду стала похожа на странный, интенсивный курс выживания внутри уже существующей системы выживания. И каждый шаг, каждая проверка механизма, каждый упакованный паёк вызывал в памяти Максима отголоски того, как всё это начиналось. Борис помогал с УАЗом, Мила упаковывала медикаменты, Андрей носил инструменты – вся семья была вовлечена, превращая подготовку в урок единства.

Флешбек 1: Первый звонок.

Три года назад. Офис проектного института "Хакасгражданпроект". Кондиционер гудит монотонно, на экране компьютера – чертёж узла теплового пункта, линии и расчёты, которые казались такими важными в том, старом мире. По телевизору в углу, включённому на новостной канал, миловидная ведущая с профессиональной улыбкой рассказывает о новом штамме гриппа в Юго-Восточной Азии. "Симптомы включают высокую температуру и временные когнитивные нарушения… ВОЗ не рекомендует паниковать…"

Коллега Максима, Саша, скептически фыркает, откидываясь на стуле: "Очередная птичка. Напугают, продадут вакцину, все успокоятся. Не впервой".

А Максим отрывается от чертежа и пристально смотрит на экран, его инженерный ум уже анализирует информацию. "Когнитивные нарушения" – стёртая, медицинская формулировка, но для него это сигнал тревоги. Он, инженер, мыслит системами. Мозг – это система управления всем телом, всей жизнью. Вирус, который нарушает его работу… Это не просто болезнь, это сбой в основе цивилизации. Он открывает браузер, забыв о чертеже на экране. Ищет научные публикации. Находит отрывочные отчёты в узкоспециальных журналах. Вирус из семейства Encephaloviridae. Высокая контагиозность. Нейротропность. Способность сохраняться в нервных тканях… Его разум уже строит сценарии: хаос, потеря контроля, конец нормальности.

Вечером он говорит Варе за ужином, глядя на Милу, делающую уроки за столом, и на Андрея, играющего на полу с машинками: "Надо сделать кое-какие запасы. На всякий случай". Варя смотрит на него с вопросом, её глаза полны доверия, но и лёгкой тревоги. "Какой случай? Грипп?" – "Случай, когда всё, что мы знаем о мире, перестанет работать", – отвечает он, и в его голосе нет ни паники, ни истерики. Есть холодный расчёт, как в проекте, где каждый элемент на своём месте. "Для детей, Варя. Для нас всех. Мы должны быть готовы, как семья".

Флешбек 2: Выбор камня.

Город ещё дышит, но дыхание прерывисто, хриплое. Магазины разграблены или закрыты, очереди за пайковым хлебом тянутся кварталами, люди шепчутся о странной болезни. Максим с Борисом (шестнадцатилетним) объезжает районы на старой машине, изучая здания, как инженер изучает конструкцию.

"Почему не частный дом?" – спрашивает Борис, глядя на руины вокруг, его юное лицо уже отмечено серьёзностью.

"Дом – периметр в десятки метров. Он у всех на виду. Первый на пути мародёров или больных".

"А этажка?"

"Панельная девятиэтажка. 'Космос'. Смотри: Один подъезд, что значит меньше входов для обороны. Но главное – вертикаль. Мы берём не квартиру. Мы берём башню. С четвёртого по девятый этаж – шесть этажей, пятнадцать квартир. Наша территория. Верх – для жизни, где тепло и свет. Низ – для обороны. Четвёртый – сердце, штаб, где мы все собираемся. Пятый и шестой – мастерские, склады для инструментов и запасов. Седьмой и восьмой – теплицы на балконах, резервные жилые помещения для детей. Девятый – технический этаж: насосы, баки с водой, чтобы всегда была вода. А три нижних… станут нашей броней. Ловушкой и фильтром. Окна глушим решётками. Лестничные клетки превратим в лабиринт. Кто захочет добраться, должен будет пройти девять кругов ада, греметь, пока мы готовимся наверху. Рядом промзона – металл, инструменты для ремонта. И главное – канализационный коллектор рядом. Если откачать и утеплить ближайшую КНС, будет работающая канализация на годы. Это не убежище. Это проект. Наша крепость для семьи".

В этот момент из соседнего подъезда выносят на носилках бредящего мужчину. Женщина идёт рядом, плачет беззвучно. Это не грипп – это начало "Флюкса".