- -
- 100%
- +
— Я не хочу об этом говорить, — сказала она.
— Не хочешь? — Оля шагнула ближе. — Ты увела у меня единственного человека, а теперь «не хочешь»? Ты хоть понимаешь, что я…
— Понимаю, — перебила Татьяна. — Понимаю, Оля. И мне жаль. Правда жаль. Но я не буду говорить про него. Он для меня закрытая тема. Я стараюсь забыть. Каждый день стараюсь.
— Забыть? — Оля усмехнулась, и усмешка была горькая, как полынь. — Ладно. Тогда я скажу. Я скажу за нас обеих. Знаешь, каким он был в школе? Весёлый, да? Щедрый, да? Всем помогал, всем улыбался. А я тебе скажу, что он был свиньёй. Самой настоящей свиньёй. Не потому что злой — потому что трусливый. Не мог сказать мне в лицо: «Оль, я с Таней». Прятался. Улыбался. Брал мои записки и говорил «спасибо». Спасибо! Как будто я ему хлеб наломала. А потом сел в автобус и уехал. Даже не обернулся.
Оля говорила всё быстрее, и слова лились, как гной из нарывающего пальца — с болью, с облегчением, с отвращением к себе за то, что она это говорит, и с невозможностью остановиться.
— И знаешь, что? Я рада, что он меня не выбрал. Рада! Потому что если бы он выбрал — я бы сейчас была на твоём месте. Одна, с ребёнком, уставшая и никому не нужная. А он бы где-то вдалеке жил и переводил бы мне алименты. Как благотворитель.
— Оля, хватит, — тихо сказала Татьяна.
— Нет, не хватит! — Оля стукнула кулаком по прилавку, и баночки с мазями звякнули. — Двадцать лет я молчала. Двадцать! А теперь ты пришла сюда и смотришь на меня этими своими глазами — умными, грустными, как будто я тебя обидела. А я тебя не обижала. Это он нас обеих обидел. Обеих! Только ты это знаешь, а я двадцать лет не могла никому сказать!
Татьяна молчала. Не потому что нечего было ответить — а потому что Оля была права. Не во всём, но в главном: Серёжа был свиньёй. Не злодеем, не монстром — свиньёй. Трус, который не мог сказать правду ни Оле, ни Татьяне. Который улыбался и прятался. Который ушёл за месяц до родов, потому что испугался. Не «не потянул» — испугался. А испуганный мужчина — это не слабый мужчина. Это опасный мужчина.
— Негодяй, — сказала Татьяна. Тихо, почти шёпотом. Но Оля услышала.
— Что?
— Негодяй, — повторила Татьяна. — Ты права. Он свинья. И негодяй. И трус. Я двадцать лет жила с этим человеком и не видела. Или не хотела видеть. Он улыбался, шутил, говорил, что всё будет хорошо. А потом: «Тань, я ухожу…». И всё. Как отрезал. За месяц до родов.
— За месяц? — Оля замерла.
— За месяц. Без единого слова в глаза. Алименты приходят — раз в месяц. Он ни разу не видел сына. Ни разу не спросил, как его зовут.
— А как? — вдруг спросила Оля, и голос её дрогнул. — Как назвала?
— Лучезар, — ответила Татьяна. — Светоносный.
Оля моргнула.
— Что?
— Лучезар, — повторила Татьяна. — Так назвала.
Оля смотрела на неё — и Татьяна видела, как в её глазах медленно, как льдина на реке, проворачивается что-то тяжёлое. Не понимание — признание. Оля поняла: Татьяна не враг. Татьяна — такая же брошенная. Только позже. Той же рукой. Тем же молчанием.
— Он даже не приехал? — спросила Оля.
— Даже не позвонил после родов. Я лежала в реанимации. У меня было кровотечение. Ребёнок — асфиксия. Его вытащили синего. А телефон молчал.
Оля медленно опустила коробку на пол. Руки у неё дрожали.
— Свинья, — тихо сказала она. Не зло. Не с торжеством. Просто как диагноз. — Настоящая свинья. Я-то думала, у вас там в городе — семья, квартира, счастье. А он…
— А он — свинья, — согласилась Татьяна. — Только я это поняла не сразу. Долго думала — может, это я виновата. Может, я не так что-то делала. Может, если бы я была другой…
— Не надо, — резко сказала Оля. — Не надо на себя брать. Он таким был уже в школе. Я просто не хотела видеть. Хотела — и не видела. А ты… ты хотя бы пыталась. Ты хотя бы жила с ним. Двадцать лет. А я — одни записки.
Татьяна посмотрела на неё. На треснувшие губы, на дешёвую тушь, на руки, которые всё ещё дрожали. И вдруг увидела не злую коллегу, не соперницу, а женщину, которая двадцать лет стояла за прилавками и считала сдачу, потому что ей некуда было идти. Не потому что не хотела — потому что не могла. Деревня, в которой не случилось ничего.
А Оля увидела Татьяну — не «умную из города», не «ту, что увела», а женщину, которую тот же мужчина изломал. Только позже. Той же рукой. Тем же молчанием.
И тогда Оля сделала то, чего Татьяна не ожидала. Она шагнула вперёд и обняла её. Не крепко — скорее оперлась, как человек, у которого подломились ноги. И Татьяна, не думая, обняла в ответ. Две женщины стояли посреди аптеки, между полок с собачьим шампунем и коровьими витаминами, и молчали. И в этом молчании не было ни соперничества, ни вины. Только усталость двух людей, которых один и тот же мужчина бросил — одну в восемнадцать, другую в тридцать восемь. Одну — не заметив. Другую — убив.
Потом Оля отстранилась, вытерла лицо тыльной стороной ладони и отвернулась к полке.
— Я тебе не буду нравиться, — буркнула она. — И ты мне тоже.
— Я знаю, — кивнула Татьяна.
— Но я тебе врезать хотела. Честно. Руки чесались.
— Я знаю.
— Не буду. Он не стоит. Ни тебя, ни меня.
И Оля пошла в подсобку. И больше они в тот день не заговаривали. Но когда Татьяна в конце смены собиралась уходить, на её полке лежал маленький пузырёк арники — мази от синяков. Без записки. Без слова. Просто стоял на краю, как белый флаг.
В этот момент в аптеку вошла Валентина Александровна. Хозяйка. Она остановилась на пороге, посмотрела на двух женщин, стоящих по разные стороны прилавка, и тяжело вздохнула.
— Что тут у вас происходит? — спросила она строго, но без ярости. — Вы тут клиентов распугиваете или работать собираетесь?
Оля тут же отвернулась, делая вид, что поправляет что-то на полке.
— Ничего, — буркнула она. — Просто… разговаривали.
Тётя Валя помолчала, глядя то на одну, то на другую. Она была женщиной наблюдательной — и видела, что у обеих глаза красные. Но не спросила.
— Так, — наконец сказала она. — Слушайте меня. Мне не нужны тут ваши школьные обиды. Мне нужны сотрудники, которые работают, а не выясняют, кто тут главный. Таня, ты молодец, что стараешься. Но не надо тут слишком умничать, ладно? Люди тут простые, они не любят, когда с ними как с детьми. Оля, ты тоже не права. Мягче будь. Строишь из себя принцессу, ходишь нос воротишь. Поняли?
Оля кивнула, не поднимая глаз. Татьяна тоже кивнула.
— Вот и хорошо, — вздохнула тётя Валя. — А теперь давайте работать. У нас сегодня ещё три заказа надо собрать.
После смены Татьяна вышла на улицу, и холодный ветер ударил в лицо, отрезвляя. Она шла домой, чувствуя, как дрожат ноги от усталости и пережитого напряжения. В голове крутились слова Оли: «свинья», «негодяй», «трусливый». И — хуже всего — «он не стоит ни тебя, ни меня». Татьяна знала это. Каждое утро просыпалась с этим знанием. Каждый вечер засыпала. Но знать — одно, а забыть — другое. Серёжа был как заноза, которая вросла так глубоко, что вытащить — значит порвать мясо. И Татьяна не вытаскивала. Она просто старалась не шевелить. Не трогать. Не вспоминать. Каждый день — не вспоминать.
Дома её ждала Мария Ивановна. Она уже растопила печь, и в доме было тепло, пахло свежим хлебом и травяным чаем. Лучезар сидел на коврике, тряс погремушкой и радостно гулил, увидев маму.
— Ну что, моя пчёлка? — спросила Мария Ивановна, наливая чай. — Устала?
Татьяна села на стул, опустила голову на руки.
— Устала, — призналась она. — И там Оля. Оказывается, она Серёжу любила. До меня. В школе. А потом мы уехали, и она осталась.
Мария Ивановна замерла с чайником в руке.
— Что?..
— Да. Она его любила. В одиннадцатом классе. А он выбрал меня. И мы уехали. А она осталась здесь, и двадцать лет это носила, мам. Двадцать лет.
Мария Ивановна медленно поставила чайник на стол, села напротив дочери. Молчала долго. Потом тихо спросила:
— А ты?
— Что — я?
— Ты его любишь?
Татьяна закрыла глаза. Она не хотела отвечать. Не потому что не знала — а потому что знала. И ответ был стыдный. Стыдный, потому что Серёжа — свинья, негодяй, трус, и она это знает. И всё равно — знает.
— Нет, — сказала она. И выдержала паузу. — Нет. Не люблю. Я стараюсь забыть. Каждый день.
Мария Ивановна посмотрела на неё — долго, внимательно, как смотрят только матери: без осуждения, без страха, просто видя насквозь.
— Хорошо, — сказала она тихо. — Не любишь — не любишь. А если и любишь — перегоришь. Я тоже так думала, когда отец ушёл. Думала — не пережить. А потом просто однажды утром проснулась и поняла: не болит. Не потому что забыла. А потому что заросло. И у тебя зарастёт. Просто дай время.
Татьяна кивнула. Она не верила — но кивнула. Потому что хотела верить.
Татьяна взяла чашку, согрела пальцы о тёплый фарфор. В комнате было тихо, только Лучезар гулил, перекатываясь с боку на бок. За окном темнело, но в доме горел свет, и этот свет был самым надёжным на свете.
— Спасибо, мам, — прошептала Татьяна. — Спасибо, что ты тут.
— Всегда тут, — улыбнулась Мария Ивановна. — И всегда буду.
Глава 6.Мед
Прошло две недели. Две недели без скандалов, без колкостей, без едких замечаний. Оля и Татьяна работали бок о бок — молча, сжато, как две шестерёнки в одном механизме, которые ещё не притёрлись, но уже не скрипят. Оля подавала клиентам лекарства, не глядя на Татьяну. Татьяна расставляла флаконы на полки, не заговаривая с Олей. Тётя Валя ходила между ними, как между минами, и вздыхала, но напряжение спадало медленно, как спадает температура у больного — не сразу, а градус за градусом, и вдруг замечаешь: пот прошёл, дышит ровно.
Иногда Оля бросала короткое, как кашель: «Передай ту коробку». Татьяна передавала. Иногда Татьяна говорила: «У тебя там ценник отклеился». Оля клеила. Ни слова лишнего. Но и ни одного лишнего удара. И это уже было много — после того, что случилось между ними.
Пузырёк арники Татьяна не выбросила. Стоял дома на полке, между детским кремом и градусником. Она не пользовалась им — просто не выбросила. И иногда, когда Лучезар засыпал и дом затихал, она смотрела на этот зелёный пузырёк и думала: вот так и люди — иногда не выбрасывают то, что болит, а просто ставят на полку. Чтобы помнить.
Был ноябрь, четверг, раннее утро. Оля пришла раньше обычного. Татьяна уже стояла за прилавком, разбирала утреннюю поставку — коробки с витаминами для собак, бинты, ампулы. Оля повесила куртку на крючок, повертела в руках стакан с чаем, который заварила ещё дома, и вдруг сказала — негромко, словно сама с собой:
— Ну что, Таня. Подружились мы с тобой, как-никак.
Татьяна подняла голову. Оля стояла у окна, смотрела на улицу, на серое утро, на мокрые деревья. Лицо у неё было странное — не злое, не грустное. Спокойное. Как у человека, который что-то решил и теперь привыкает к этому решению.
— Не знаю, подружились ли, — осторожно ответила Татьяна. — Но не воюем, и то хорошо.
— Не воюем, — кивнула Оля. Помолчала. Потом повернулась, и Татьяна увидела в её глазах что-то новое — не злость, не обиду, а голод. Голод по другой жизни. — Тань, ты была в городе. Ты видела, как там. А я тут… двадцать лет. Двадцать лет за прилавками. Двадцать лет одних и тех же лиц, одних и тех же собак, одних и тех же разговоров. Кто что сказал, кто кого бросил, у кого корова отелилась. Мне тут воздуха не хватает, Таня. Дышать нечем.
Татьяна молчала. Она знала это чувство. Сама приехала сюда недавно — не от хорошей жизни, а от безысходности. И вот теперь Оля стояла перед ней и говорила то же самое, только с другой стороны: не «я сбежала из города», а «я задохнулась в деревне».
— Я решила, — продолжила Оля, и голос её окреп. — На сэкономленные деньги начну другую жизнь. Я ведь копила, Таня. Двадцать лет работаю, получаю мало, но что-то накопила. Не на что-то конкретное — просто откладывала. Как белка. На чёрный день. А чёрный день всё не шёл. И вот я думаю: может, он уже пришёл и прошёл, а я и не заметила? Может, пора тратить? Пора жить?
— Оля, — Татьяна поставила коробку на пол. — Ты серьёзно?
— Серьёзнее некуда, — Оля усмехнулась. — Мне тридцать восемь, Таня. Тридцать восемь. Я не старая, но и не девочка. Если сейчас не уеду — потом будет поздно. Потом я тут состарюсь, и будет у меня другой кот, с аптеки, наверное, уйду… и могила за огородом. И всё. И никто не вспомнит, что я тут вообще была.
Она замолчала, отпила чай, скривилась — остыл.
— Я хочу ещё настоящего мёда попробовать, — вдруг сказала она, и Татьяна не сразу поняла. — Не того, что в магазине — сладкого, приторного, как извинение. А настоящего. Гречишного. Тёмного. Горьковатого. С хлебом. Чтобы тек по пальцам. Чтобы вкус был… как жизнь. Не сладкий, а настоящий.
— Это ты про мёд или про метафору? — не удержалась Татьяна.
— Про всё сразу, — Оля криво улыбнулась. — Мне тридцать восемь, Таня. Вдруг я встречу кого-то? Вдруг там, за поворотом, стоит человек, который ждёт меня двадцать лет, а я тут считаю таблетки и не знаю?
— Встретишь, — сказала Татьяна, и сама удивилась, как легко это вышло. — Обязательно встретишь.
— Устала я ждать и верить, — вздохнула Оля. — Да и тот Митя попался какой-то недоделанный. Пил, бил негодяй, храпел. Я три года думала — ну ладно, хоть кто-то. Хоть не одна. А потом он ушёл к соседке, и я поняла: лучше одна, чем с кем попало. Лучше стоять за прилавком одной, чем лежать рядом с тем, от кого пахнет водкой и чужой женщиной.
Оля поставила стакан на подоконник и посмотрела Татьяне прямо в глаза. Лицо её было спокойное, решительное, как у человека, который стоит на краю и знает, что прыгать надо.
— Пора, подруга, — сказала она. — Пора начинать другую жизнь. Хватит.
Татьяна смотрела на неё, и внутри что-то шевельнулось — не радость, не грусть, а узнавание. Зимой она сама стояла так — в квартире в городе, с чемоданом, с младенцем, с пустотой, — и говорила себе те же слова: «Пора. Хватит». И прыгнула. Не потому что была смелой — а потому что стоять было невыносимо.
— Когда уезжаешь? — спросила Татьяна.
— В конце месяца, — ответила Оля. — Тётя Валя уже знает. Ругалась, конечно. Но я ей всё объяснила. Она поняла. Будет новую искать. — Оля помолчала. — Тебе тут легче станет, наверное. Без меня.
— Может, и нет, — сказала Татьяна. — Ты хоть знаешь, где что стоит.
Оля фыркнула — но не зло, а по-прежнему, по-олиному. И Татьяна вдруг поймала себя на том, что улыбается. Впервые за всё время их совместной работы.
Оля уехала в конце месяца. Собрала два чемодана — один с одеждой, второй с мелочами: кружка, тетрадка с телефонами, фотография матери в рамке. На автобусной остановке стояли трое: Оля, Татьяна и тётя Валя. Тётя Валя сунула Оле в руку пакет с пирогами — «дорога длинная, проголодаешься» — и отвернулась, чтобы не показать, что у неё защипало глаза. Татьяна стояла молча, с Лучезаром на руках. Лучезар тянул ручки к Оле, хватал за рукав, гулил.
— Ну, — Оля поправила куртку, вздохнула. — Вот и всё.
— Вот и всё, — кивнула Татьяна.
Оля посмотрела на неё — долго, как смотрят в последний раз, не зная, увидятся ли ещё. Потом протянула руку. Не обняла — протянула руку. Татьяна сдвинула Лучезара на левую руку, правой пожала. Рука у Оли была жёсткая, шершавая, с мозолями от коробок и разгрузок.
— Не дури там, — сказала Татьяна.
— Ты тоже, — ответила Оля. —Береги себя.
Автобус подошёл, Оля села у окна, махнула рукой. Машина уменьшилась за поворотом. Татьяна стояла на остановке, прижимая к себе Лучезара, и думала: вот так из жизни уезжают. По одному. За поворотом. И не обернувшись.
Три месяца прошло. Три месяца тишины, работы, зимы, которая медленно уступала весне. Лучезар начал говорить — не словами, а звуками: «ба», «ма», «да». Мария Ивановна уверяла, что он говорит «баба», Татьяна говорила, что просто мычит. Спорили. Смеялись. Колька-Николай спал на печке и не участвовал.
Хозяйка ветаптеки нашла новую сотрудницу — Лену, молодую девочку из соседнего села, тихую, старательную, но без Олиного огня. Татьяна учила её, где что стоит, как вести учёт, как общаться с фермерами. Лена кивала, старалась, но каждый раз, когда Татьяна говорила «тот Митя приходил за лекарствами для коровы», она спрашивала: «Какой Митя?» — и Татьяна вздрагивала, потому что Оля бы не спросила. Оля бы сказала: «Митя-алкаш? Опять его корова болеет?» И они бы посмеялись. А с Леной не смеялись. С Леной работали.
Татьяна привыкла. Не к Лене — к отсутствию Оли. Привыкла, что не фыркают за спиной, не звякают банками, не говорят «передай ту коробку». Привыкла, что тишина — это не всегда плохо. Иногда тишина — это просто пауза между двумя главами.
В одно апрельское утро, когда снег уже сошёл, а дороги превратились в кашу, телефон Татьяны завибрировал на столе. Она посмотрела на экран. Незнакомый номер. СМС.
От Оли.
«Тань, живу в Рязани. С мужчиной. Его зовут Роман. Он старше меня на пять лет. У него есть сын — Тимка, которому шесть лет. Жена его бросила. Ушла к другому. Он один его растил. Мы встретились в магазине. Я выбирала мёд. Настоящий, гречишный. Он посоветовал. Мы заговорили. Смешно, да? Мёд. Я ждала принца, а встретила человека с мёдом и сыном. Люблю его, Тань. Тимку обожаю, — называет меня Оля". Мы ждём маленького в сентябре. Не знаю, как так вышло, но я наконец-то счастлива. Пиши. Оля.»
Татьяна перечитала трижды. Лучезар сидел на полу, играл с машинкой, и не знал, что в этот момент его мать впервые за год улыбнулась так, что щёки заболели.
— Что? — спросила Мария Ивановна, входя с банкой молока.
— Оля, — сказала Татьяна. — Нашла мужчину, с которым живет в Рязани. Его жена бросила. У него есть сын, который с ними живет. А еще, ты представляешь, Оля беременна.
Мария Ивановна поставила банку, вытерла руки о фартук.
— Ну вот, — сказала она. — Дождалась. Я же говорила — дай время.
— Она мёд покупала, — тихо сказала Татьяна. — Настоящий. Гречишный. А он подошёл и посоветовал.
Мария Ивановна посмотрела на дочь, покачала головой и молча обняла. Не сказала ничего. Просто обняла. И Татьяна прижалась к ней, как в детстве, когда болело, а мамины руки были единственным, что помогало.
А потом пришёл Виктор.
Виктор Сергеевич Каменев — учитель биологии из местной школы. Ему было сорок два, он был высок, худ, с нервными длинными пальцами и очками, которые вечно сползали на нос. Он пришёл в ветаптеку за средством от блох — у него был пёс, старый лабрадор по кличке Дарвин, — и разговорился с Татьяной.
— А вы ведь из города? — спросил он, разглядывая флаконы. — Я слышал. Новенькая.
— Не такая уж новенькая, — ответила Татьяна. — Больше года уже тут.
— Больше года — это новенькая, — улыбнулся он. — Тут полжизни прожить — всё равно новенькая. Местные вас примут, когда у вас внуки тут родятся.
Татьяна усмехнулась. Он был приятный — не яркий, не громкий, а тихий, как погода в безветренный день. Разговаривал спокойно, не напирал, не пытался понравиться. Просто говорил.
Он пришёл ещё раз — за кормом для Дарвина. Потом — за витаминами. Потом — «просто мимо шёл». Татьяна замечала, что он задерживается у прилавка чуть дольше, чем нужно, что ищет повод, что глаза за стёклами очков становятся мягче, когда он смотрит на неё. Она не подавала виду. Но отмечала. И сердце, это глупое сердце, которое она столько месяцев уговаривала «не вспоминать, не вспоминать», вдруг начинало стучать чуть быстрее. Не от любви — от привычки. От голода по нормальности. По тому, чтобы мужчина смотрел на тебя не как на жертву, не как на обузу, а как на женщину. Просто — как на женщину.
Виктор стал заходить чаще. Он приносил Лучезару не игрушки — а интересные находки: красивый камень с полосы реки, желудь, шишку, однажды — засушенную стрекозу в спичечном коробке. Биолог. Он не мог иначе. Он говорил: «Вот, это кварц. Видишь, грани? Ему миллионы лет. А ваш сын грызёт его, как сухарь». Татьяна смеялась. Лучезар хватал камень, тянул в рот, фыркал и бросал. Виктор поднимал, вытирал, клал обратно в карман.
— Хороший мальчик, — говорил он. — Тихий. Сообразительный.
— Откуда знаете? — спрашивала Татьяна.
— Я биолог, — пожимал он плечами. — Я знаю, как дети смотрят. Он смотрит внимательно. Не как в восемь месяцев. Как в год.
Татьяна молчала. Она не знала, что чувствует. Не любовь — нет. Слишком рано, слишком больно, слишком свежо. Но что-то. Тёплое, слабое, как первые подснежники, которые боишься тронуть — вдруг заморозки.
Однажды Виктор предложил погулять. Просто погулять — по берегу, с Дарвином, с Лучезаром в коляске. Татьяна согласилась. Они шли молча, Дарвин бежал впереди, виляя хвостом, Лучезар спал. Виктор рассказывал про птиц — какие прилетели, какие ещё на подходе. Про то, как берёзы пробуждаются, как сок поднимается. Татьяна слушала и думала: вот так, наверное, и бывает. Не лучом, не трещиной в небе, а тихо. Вот так — птицы, пёс, коляска, молчание.
На обратном пути Виктор осторожно взял её за руку. Татьяна не отдёрнула. Его ладонь была сухая, тёплая, с мозолями — не от ножа и дерева, а от лопаты и поводка. Не как Серёжины — влажные, мягкие, всегда куда-то спешащие. Виктора руки были медленные. Надёжные. Татьяна сжала его пальцы — и тут же отпустила. Как будто спохватилась. Виктор ничего не сказал. Только улыбнулся — краем рта, чтобы она не заметила.
А потом всё рухнуло.
Татьяна узнала случайно. Не от Виктора — от Зои Петровны, соседки, которая работала в школе уборщицей и знала всё раньше, чем что-нибудь случалось.
— Таня, — сказала Зоя, встретив её на улице, — ты с Каменевым гуляешь?
Татьяна остановилась.
— Что?
— Ну, с Виктором Сергеевичем. Он же женат, Таня.
У Татьяны похолодело внутри.
— Женат?
— Женат. И не разведён. У него жена —Нина ,работает в райцентре, в поликлинике. И дочь, Лера, четырнадцать лет. Он вам что — не говорил?
Татьяна молчала. В ушах звенело.
— Он всем говорит, что они с Ниной «как бы не вместе», — продолжала Зоя, и голос её был не злой, а осторожный, как у человека, который сообщает дурную новость. — Они уже три года так. Он живёт тут, она — у матери в райцентре. Но развода нет, Таня. Он не подавал. И она не подавала. Просто — «не вместе». А по документам — семья.
Татьяна шла домой и не чувствовала ног. Лучезар в коляске гулил, хватал ручками подвески, тянул в рот. Колька-Николай бежал впереди, как всегда. Всё было как всегда. Но внутри — пусто. Как в доме, из которого вынесли мебель.
Она не позвонила Виктору. Не стала выяснять. Не стала кричать, требовать, спрашивать «почему». Она просто перестала отвечать на его звонки. Когда он пришёл в аптеку — сказала: «Витя, не надо». Он стоял, смотрел на неё, открывал рот. Потом кивнул. И ушёл.
«Сдался, — подумала Татьяна. — Даже не попытался удержать. Наверное, для него это и не было ничем серьёзным. Так, способ скоротать время, пока всё как бы не вместе». Но Нина — жена — узнала. Не от Зои, не от Татьяны. В маленькой деревне слухи расходятся быстрее, чем пожар в сухую траву. Кто-то видел их на берегу — с коляской, с собакой, под ручку. Кто-то рассказал кому-то, кто-то — кому-то ещё. И слух дошёл до Нины.
Она приехала не на следующий день — через неделю. Пришла не в аптеку — домой. Стучала в дверь так, что Колька-Николай дугой вылетел на печку и зашипел. Мария Ивановна открыла. Нина вошла — высокая, полная, с красным лицом и сумкой, из которой торчал зонт.
— Где мой муж? — спросила она, не здороваясь.
— Извините, — Татьяна вышла из кухни, вытирая руки. — Вы кто?
— Я — жена Каменева. Нина Викторовна. И я хочу знать, почему мой муж ходит к вам.
Татьяна почувствовала, как пол уходит из-под ног. Мария Ивановна шагнула вперёд, встала между ними.
— Нина Викторовна, — сказала она ровно. — Не надо кричать. Таня ничего не знала.
— Не знала! — Нина рассмеялась. — Не знала она! А гуляли они под ручку по берегу — она тоже не знала? А камни он ей ребёнку носил, стрекоз в коробках — она тоже не знала?
— Не знала, — тихо сказала Татьяна. — Он сказал, что разведён.
— Разведён! — Нина махнула сумкой, и зонт выпал, стукнулся о пол. — Он всем говорит, что разведён! Три года говорит! А документы не подаёт. Ему так удобно: живёт отдельно, гуляет, никто не спрашивает. А я — одна. Дочь одна тяну. Ни алиментов, ни помощи. Потому что по документам мы — семья. Семья! А по жизни — я ему жена, которую можно не замечать. Можно не кормить. Можно не звать. Три года «как бы не вместе»! Она этими высказываниями маскировала большую боль.
Татьяна стояла и молчала. Она не оправдывалась. Не защищалась. Потому что внутри не было сил. Потому что это было второй раз. Второй мужчина, который улыбался, говорил красивые слова, делал вид — а за его спиной стояла жена, ребёнок, жизнь, о которой Татьяна не знала. Серёжа — ушёл. Виктор — не ушёл. Оба врали. Только по-разному.