Опер по имени Гарь

Глава 1

Я не люблю слово опер.

В ментовских коридорах оно звучит нормально, по-свойски. А для нормальных людей ты сразу превращаешься в клише из сериала: небритый мужик в кожанке, с перегаром и табельным. Я вообще не люблю, когда меня называют. Я просто делаю свою работу. Сижу в засадах, ловлю ублюдков, прихожу домой, когда дочь уже спит, и целую жену в щёку, пока она делает вид, что не проснулась.

Машка однажды спросила: «Пап, а ты ловишь плохих дядей?» Ей было три. Я сказал – да. Она подумала и выдала: «А ты их потом отпускаешь?» Я засмеялся. А потом подумал – а ведь иногда отпускаю. Не потому что хочу, а потому что система.

Но в ту ночь всё было по-другому. В ту ночь я его держал.

В 2026 году работать было почти комфортно. Сидишь в тёплой машине, в ухе наушник, на коленях планшет, над головой дрон жужжит так тихо что его не слышно. Преступник сидит в квартире и думает, что он неуловимый. А ты пьёшь кофе из термоса и ждёшь. Потому что рано или поздно они всегда выходят. Всегда. Это закон природы, как гравитация.

– Шевелится, – сказал Сёма в наушнике.

Сёма – мой напарник. Двадцать шесть лет, рыжий, веснушчатый, похож на школьника который случайно попал в полицию. Но работает как чёрт. Лучший напарник который у меня когда либо был.

Я поправил кобуру, глянул на планшет – тепловизор показывал ровный оранжевый силуэт. Гражданин Лямин, он же Лёнчик, который целый год разводил бабушек через фальшивые Госуслуги. Двадцать миллионов рублей. Бабушки откладывали с пенсии на похороны и лекарства, а он – раз, и в карман. И жил себе в однушке на окраине, заказывал суши по вечерам и думал что он гений.

Гений, блин. Который полгода сидел на одном и том же бесплатном VPN.

– Выходит, – сказал Сёма. – Пошёл к арке. В наушниках, бас на всю. Расслабился.

Я вышел из машины. Ночь, спальный район, фонари горят через один. Тишина, только собака где-то далеко брешет. Скользнул вдоль стены – хотя смысла не было, Лёнчик бы и слона не заметил.

– Он у арки. Бери.

Я ускорился. Вот арка, вот Лёнчик – щурится на свет фонаря, достаёт зажигалку. Я рядом, рука тянется к его шкирке, рот открывается для стандартной фразы – и вдруг…

Удар.

Не в грудь, не в спину. Изнутри. Будто кто-то дёрнул главный рубильник прямо в мозгу. Вспышка, белая, обжигающая – и абсолютная тишина. Ни боли, ни звука. Только одна дурацкая мысль которая успела проскочить: «Какого хера? Это же пешеходная улица…»

И последнее что я услышал – голос Сёмы, далёкий как из-под метра земли:

– Андрюха? АНДРЮХА!

И всё.

А потом я открыл глаза. И сразу пожалел.

Голова болела так, будто внутри неё трое мужиков долбили перфоратором. Во рту – будто нагадили всем отделением и ушли. А в нос ударило такой букет что я чуть задохнулся: трёхдневный перегар, дешёвый одеколон Шипр, жареный лук и что-то сладковатое тошнотворное.

И кто-то храпел. Прямо в ухо. С присвистом на вдохе и подвыванием на выдохе.

Я повернул голову и чуть не заорал.

Рядом на том же диване спала баба. Незнакомая. Лет сорока, с бигуди, с размазанной помадой, в халате который когда-то был розовым. Храпела так что шторы колыхались. Занимала три четверти дивана, а я был вдавлен в оставшуюся четверть, как селёдка в банку.

Я дёрнулся встал – и чуть не рухнул на пол. Ноги подкосились, в глазах потемнело. Вцепился в подлокотник, переждал пока мир перестанет вращаться.

И посмотрел на свои руки.

Чужие. Грубые, широкие, с кривыми сломанными пальцами. С грязью под ногтями которая казалось жила там постоянно. На костяшках – наколка: СЕВЕР. Криво, по-тюремному, набитый иголкой и шариковой ручкой.

Я дошёл до треснутого зеркала в прихожей и выпал в осадок.

Из зеркала на меня смотрел мужик лет сорока пяти. Развалина. Лицо опухшее цвета несвежей сардельки. Под глазами не мешки – чемоданы. Щетина серая клочковатая. На лбу свежая царапина от виска до брови. Нос красный в прожилках, как у любого алкоголика со стажем больше десяти лет.

Но хуже всего были глаза. Красные, потухшие, прожжённые. Такие бывают у людей которые уже ничего не ждут от жизни.

– Это что за хрень? – сказал я. И голос тоже был чужой. Хриплый, прокуренный, низкий.

Комната – одна комната в общаге. Обои в цветочек висят лохмотьями. На стене ковёр с оленями. На тумбочке кассетник Электроника с разбитым стеклом, пачка Примы и чёрный прямоугольник с антенной.

Пейджер. Я такие в музее видел на школьной экскурсии. На зелёном экране горело: «ГОРЕЛОВ, ЗВОНИ В ОТДЕЛ. СРОЧНО».

Я обшарил куртку на стуле. Кожаная, потрёпанная, воняет табаком и кислятиной. В карманах:

Ментовское удостоверение. Горелов Андрей Петрович, старший лейтенант. С фотографией той самой рожи из зеркала. Мятые купюры с Лениным. Сорок семь тысяч. Ключи с брелоком Жигули. Записная книжка, вся в адресах и зачёркнутых именах.

Ни айфона. Ни планшета. Ничего. Ни одного предмета из моей жизни.

– Нет, – сказал я. – Это сон. Долбаный похмельный сон. Сейчас я проснусь рядом с Катей, Машка прибежит залезет под одеяло, и всё будет нормально.

Ущипнул себя. Больно. Зеркало – рожа та же. Баба продолжает храпеть. За окном каркает ворона.

Не сон.

Подъезд вонял кошками и жареной картошкой. Лифт не работал с девяносто первого года, как потом выяснилось. Я спустился во двор – и охренел.

Двор был мой. Тот самый двор в котором я вырос. Те же девятиэтажки, та же песочница, те же качели. Только тридцать лет моложе. Ржавые, обшарпанные, без ремонта. Во дворе Жигули, Москвичи, один дохлый Запорожец. Ни одной иномарки. Ни одного парковочного столбика. Ни одной камеры.

На лавочке три бабки с общим кулёчком семечек. При моём появлении повернули головы одновременно, как три турели.

– Горелов, ты чё как чумной? – крикнула одна с синими волосами. – Опять с перепою? Глянь на себя, страмина!

– Не на четвереньки пришёл, – поправила вторая. – На карачках. Это разное.

– Один хрен, – отрезала третья. – Позорище.

Я прошёл мимо молча. За углом стандартный железный ларёк. Продавщица с химзавивкой уставилась на меня сквозь окошко.

– Чего надо?

– Скажите. Какой год?

Она посмотрела на меня как на идиота.

– Горелов ты с дуба рухнул? Девяносто четвёртый. Четырнадцатое мая. А чё память отшибло? Я тебе говорила не пей у Михалыча, он палёнку гонит. Колька с пятого этажа три дня имя своё вспоминал.

Четырнадцатое мая 1994 года.

Мне ещё минус два года. Мама на третьем курсе пединститута. Папа ещё работает на заводе, который закроется ровно через один год и три месяца. Они ещё даже не познакомились.

А я стою здесь. В чужом теле. С наколками и похмельем.

Сел на лавочку закурил Приму. Закашлялся так что чуть лёгкие не выплюнул. Эта дрянь драла горло как наждачка. Но никотин подействовал, руки перестали трястись.

Факты. Соберём факты Горелов. Настоящий.

Я умер. Или почти. Что-то случилось в той арке. Сёма кричал моё имя.

Я попал тридцать два года назад. В тело другого человека. Тоже Горелова. Совпадение?

Ни одного инструмента из будущего. Ни одного знакомого. Я один.

Я мент. От меня ждут работы.

Я понятия не имею как жить в девяносто четвёртом.

– Бывало и хуже, – сказал я вслух.

Подумал.

– Нет. Не бывало.

Докурить не дали. Из-за угла вылетела милицейская шестёрка – ржавая, дребезжащая, с маячками разного цвета. Тормознула рядом, из окна высунулся красномордый мужик с рыжими усами. И заорал так что бабки подскочили на лавочке.

– ГОРЕЛОВ! Ты чё сдох там падла?! У нас труп! Все уже на месте а ты тут солнышко греешь! Быстро в машину блядь!

Я сел. Пружина из сиденья сразу впилась мне в задницу. Красномордый газанул и мы полетели.

На заднем сиденье двое ментов в трениках играли в дурака.

– Ходи Лёха не тормози.

– У меня козырь.

– Какой нахуй козырь. Бубны козыри.

– А я думал черви.

– Ты вообще хоть раз в жизни думал?

Из приёмника на всю машину орало: «А я люблю военных, красивых здоровенных…»

Комбинация. Не в ретро плейлисте, не в меме. Вживую, из радио. Как будто так и должно быть.

– Чего молчишь? – спросил водитель не поворачивая головы. – Там ларёчника завалили. В упор из обреза. Местные говорят бригада Столяра. Ты ж Столяра знаешь?

Столяр. Фамилия упала в мозг как камень в колодец. Откуда то знакомо. Из старых архивных дел которые мы проходили на курсах повышения квалификации. Я точно знал это имя. Но не мог вспомнить откуда.

– Знаю, – сказал я на всякий случай.

– Ну и хорошо. Потому что если это он – нам пиздец. Дело закроют и забудут. Столяра не сажают Горелов. Столяра уважают. Понял?

– Понял.

– Хрен ты понял. Ты вчера тоже всё понимал, а потом нажрался и уснул в дежурке. Мордой в рапорт. Который кстати переписывай, весь в слюнях.

Сзади заржали. Красномордый рыкнул на них и представился сам: Виктор Палыч. Я запомнил.

Шестёрка влетела во двор. У подъезда толпа, ещё одна ментовская машина, скорая на базе Рафика. Понятые курят в стороне. Пацан лет двенадцати показал мне средний палец и убежал.

– Давай Горелов, – сказал Виктор Палыч. – Работай. А я пока позвоню скажу что ты живой. Ставки делали очухаешься или нет. Ты три к одному.

Я подошёл к подъезду. Из-за двери тянуло кровью, порохом и смертью. Знакомый запах. Который одинаково пахнет и в 1994 и в 2026.

– Труп так труп, – сказал я себе. – Работа есть работа.

И шагнул внутрь.

На первом этаже между батареей и почтовыми ящиками лежал человек.

Мужик тридцать два года. Худой, в поношенной кожаной куртке. На спине, одна рука откинута, вторая прижата к животу. Лицо серо жёлтое восковое. Глаза открыты, с выражением тупого удивления. Он просто не поверил что его действительно убьют.

На груди дыра. Огромная рваная обожжённая по краям. Обрез в упор – это не пистолет с аккуратной дырочкой. Это месиво.

Крови лужа. Тёмная загустевшая блестящая в свете мигающей лампочки.

Рядом эксперт в мятом белом халате писал в блокнот. Лысина, очки, усы. Больше похож на районного терапевта.

– Горелов. Наконец то. Я тут уже час торчу задубел.

– Привет. Что имеем?

Он поднял голову. Прищурился.

– Ты трезвый что ли?

– Допустим.

– Нифига себе. Историческое событие.

Он рассказал: Круглов Виктор, владелец того самого ларька на углу. Жил в этом же подъезде на третьем этаже. Жена, дочка три года. Одно ранение, обрез двенадцатый калибр. Смерть между двумя и четырьмя ночи.

– Ручку есть лишнюю?

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Протянул огрызок карандаша.

Я записал в книжку Горелова. Почерк чужой корявый. Я привык диктовать в диктофон, а тут огрызок дерева и жирное пятно от сала на обложке.

– Гильзы? – спросил я.

– Какие гильзы Горелов? Обрез. Гильза в стволе и остаётся. Найдёшь ствол будут тебе гильзы. – Он фыркнул. – Ты что первый день работаешь?

– Считай что да.

Чистая правда.

Я присел на корточки и начал осматривать место. В 2026 у меня была бы 3д модель подъезда, биллинг всех телефонов в радиусе триста метров, сто двадцать снимков со всех ракурсов. А тут два глаза и огрызок карандаша.

Лампочка в подъезде вкручена наполовину. Кто-то специально выкрутил чтобы было темно. Убийца ждал. Круглов открыл дверь вошёл – и получил.

Я провёл рукой под батарею. Туда куда никогда не достаёт швабра. И пальцы наткнулись на что то гладкое металлическое.

Гильза. Латунная блестящая свежая. Девять миллиметров. ПМ.

Стоп. Эксперт сказал один выстрел из обреза. А тут пистолетная гильза.

Я позвал эксперта. Он подошёл посмотрел и замолчал.

– Это откуда?

– Под батареей.

– Значит стреляли двое. Надо тело ещё раз смотреть.

Он вернулся к трупу. А я стоял и думал: как я знал что надо лезть именно туда? Рука сама пошла. Мой инстинкт? Или что то осталось от старого Горелова?

Мысль неприятная.

– Горелов.

Голос от входа. Негромкий спокойный. Я обернулся на автомате.

В дверях стояла девушка.

Невысокая худая жилистая. Тёмные волосы в хвост, чёлка на лоб. Джинсовая куртка чёрная водолазка кеды. Лицо острое скуластое. И тёмные глаза которые смотрели прямо в меня. Не испуганные. Не любопытные. Оценивающие. Как стрелок смотрит на мишень.

И на труп она даже не глянула.

– Ты кто? – спросил я.

Она не ответила. Зашла обошла лужу крови спокойно без брезгливости как обычную лужу после дождя. Присела рядом с телом. Пробежала взглядом по ране по стенам по полу. И подняла на меня глаза.

– Гильзу нашёл?

У меня внутри что то щёлкнуло. Она знала. Знала что гильза есть. Знала где она лежит.

– Ты кто? – повторил я жёстче.

– Живу тут. Пятый этаж. А Витьку знала. Он мне сигареты в долг продавал.

– Тебе двадцать лет какие сигареты?

– Двадцать два. И не твоё дело. Так нашёл или нет?

Она сидела на корточках в метре от трупа и на лице у неё не было ни тени страха. Только спокойный чуть насмешливый интерес.

Я достал гильзу показал на ладони.

Она кивнула как учительница которой ученик наконец то решил пример правильно.

– Вторая за почтовыми ящиками. Когда стреляют двое одновременно – гильзы летят ровно в эти две точки. Физика.

Я подошёл заглянул за ящики. Там в пыли лежала вторая гильза. Точно такая же.

– Откуда ты это знаешь?

Она пожала плечами.

– У отца тир.

Сказала это так как другие говорят «у отца гараж». Встала отряхнула колени.

– Удачи Горелов. Тебе пригодится.

И пошла наверх по лестнице. Кеды стучали по бетону ровно: тук тук тук.

– Как зовут? – крикнул я вслед.

Она остановилась на втором этаже перегнулась через перила. Тёмные глаза чёлка на лоб тень улыбки в уголке губ.

– Света.

И ушла.

Я стоял с двумя гильзами в руке и смотрел на пустую лестницу. Девчонка которая не боится трупов знает баллистику и у которой отец держит тир.

Кто ты Света с пятого этажа.

Эксперт нашёл второе ранение в бедре. Сначала пистолетом в ногу чтобы остановить. Потом обрезом в грудь чтобы добить. Чистая профессиональная работа. Не гопники.

– Столяр, – сказал я вслух.

Он замолчал. Подошёл близко сказал почти шёпотом:

– Горелов. Двадцать лет я тут трупы осматриваю. И скажу тебе одну вещь которую ты забыл пока бухал. Столяр – это не фамилия. Это приговор. Начнёшь копать – закопают. Не бандиты. Свои. Он кормит половину отдела. Напиши в протоколе неустановленные лица и пойдём отсюда.

Я молчал. Смотрел на труп накрытый обычной домашней простынёй в голубой цветочек. На гильзы в руке. На выбоину в стене.

Круглов. Тридцать два года. Ларёчник. Тихий никого не трогал. Дочка три года. И его завалили в собственном подъезде потому что кто то решил что так надо.

А мне нечего терять. Катя, Машка, моя жизнь – всё за тридцать два года отсюда. Здесь я конченый алкаш в чужом теле. Невелика потеря.

Но труп вот он. И я единственный кому не похуй.

– Я разберусь, – сказал я тихо.

– Горелов…

– Напиши что хочешь. А я разберусь.

Эксперт покачал головой. Собрал чемодан. На пороге остановился:

– Меня зовут Геннадий Михайлович. Мы работаем вместе шесть лет. И ты за эти шесть лет ни разу так себя не вёл. Не знаю что с тобой. Может наконец протрезвел. Может по голове получил. Но будь осторожен.

И вышел.

Я опросил понятого. Мужик в телогрейке который нашёл тело. Он сказал ровно то что я ожидал. Две недели назад к Круглову пришли двое на чёрной девятке. Один здоровый в чёрном Адидас, второй поменьше в кожанке. Поговорили пятнадцать минут ушли. После этого Витька ходил серый как тень.

– Номер машины запомнил?

Он посмотрел на меня как на самоубийцу.

– Начальник ты ебанулся? Кто номера бандитских тачек запоминает? У меня семья. Мне до пенсии дожить надо а не в героя играть.

Я поблагодарил. Сказал что этого разговора не было. Он кивнул и ушёл быстро не оглядываясь.

Виктор Палыч пил чай из армейского термоса и разгадывал кроссворд. Увидел меня:

– Ну чего?

Я рассказал. Два стрелка. Два ствола. Заказуха. Двое на чёрной девятке две недели назад.

Он перестал жевать. Чай застыл в руке на полпути ко рту. Смотрел на меня пять секунд не мигая.

– Горелов. Что с тобой?

– Чего?

– Ты два года ни одного дела нормально не отработал. Протоколы с ошибками на место приезжаешь бухой. А тут приехал трезвый нашёл две гильзы опросил свидетеля выдал рабочую версию. Ты что блядь инопланетянин?

Если бы он знал.

– Просто выспался.

Он хмыкнул завёл машину. Мы поехали в отдел. По дороге я попросил у него всё что есть на Столяра. Он долго молчал. Потом сказал что серая безымянная папка лежит на третьей полке в сейфе. И что если спросят – я её не видел и он мне ничего не говорил.

Шестёрка свернула во двор ОВД. Обшарпанная трёхэтажка с табличкой Ленинский район и выцветшим красным флагом на крыше. Я вышел из машины посмотрел на здание.

Отсюда начинается. Первый шаг нового Горелова. Того который не пьёт не спит мордой в рапорт и не боится имени Столяр.

Где то на пятом этаже в том самом подъезде девчонка по имени Света стояла у окна. Или не стояла. Мне хотелось думать что стояла.

Первый день в девяносто четвёртом ладно поехали.

Глава 2

ОВД Ленинского района пах хлоркой, мокрыми шинелями и безнадёгой.

Коридор узкий, потолок низкий, лампы дневного света гудят и моргают – одна из трёх мигала с частотой эпилептического припадка. На стене стенд «Лучшие сотрудники» – фотки пожелтевшие, половина отклеилась, одна висела вниз головой и никто за полгода не поправил. Рядом плакат: «Милиция – щит народа». Кто-то дописал синим фломастером: «Щит с дырками». Другой почерк, красным: «И без зарплаты».

Линолеум вздулся пузырями. Из-за закрытой двери с табличкой «Следственный отдел» доносился крик – кого-то допрашивали с такой страстью, что стены дрожали. Или не допрашивали. В девяносто четвёртом грань была тонкая.

В 2026 году наш ОВД выглядел как офис средней руки: кондиционеры, камеры, электронные пропуска, кулер с водой. Тут кулер заменяла ржавая раковина в конце коридора, из которой текла вода цвета слабого чая.

Дежурный – толстый мужик с лицом человека, который видел всё и давно перестал удивляться – сидел за стеклянной перегородкой и ел бутерброд с варёной колбасой. Колбаса была серая и подозрительная. Впрочем, как и всё вокруг.

– О. Горелов. Живой. – Он прожевал, запил чем-то из железной кружки. – С тебя Бычкову червонец – он ставил, что ты до обеда не дотянешь.

– Передай Бычкову – я бессмертный.

Он хмыкнул. Крошки посыпались на журнал регистрации.

– Тебя Фомин ждёт. С утра. Злой как собака. Три раза спрашивал.

Фомин. Фамилия мне ни о чём не говорила. Но по тону дежурного – надо было бояться ещё вчера.

– Кабинет?

Дежурный перестал жевать. Уставился на меня поверх бутерброда.

– Горелов. Ты шесть лет к нему ходишь. Третий этаж, направо, с табличкой «Начальник РОВД». Единственная дверь, которая нормально закрывается. Ты точно в порядке?

– В полном.

– Ну-ну. Рожа у тебя, правда, как у покойника. Но это как обычно.

К Фомину я решил подняться. Но сначала – свой кабинет. Инстинкт опера: осмотрись, закрепись, собери информацию. А ещё – мне позарез нужно было понять, кем был старый Горелов. Кроме алкоголика.

Кабинет угрозыска нашёлся на втором этаже. Дверь обшарпанная, краска облезла хлопьями, замок болтается – ткни пальцем и откроется. Внутри – два стола впритык, между ними проход в полметра. На подоконнике мёртвый кактус. На стене – карта района с красными флажками, выцветший портрет Ельцина в раме и перекидной календарь, открытый на марте. Два месяца никто не перелистывал. Или некому было.

Второй стол – пустой. На нём слой пыли и след от пепельницы. Бывший напарник? Ушёл? Уволили? Убили? Я не знал, и спросить было стрёмно – старый Горелов точно знал ответ.

Мой стол определил по табличке из картона, приклеенной скотчем: «ст. л-т Горелов А.П.» На столе – пепельница с горой бычков «Примы», стакан с мутной жидкостью. Понюхал – водка. Тёплая, несвежая. На рабочем месте. В стакане для чая. Старый Горелов, ты был полная скотина.

Я вылил водку в раковину в углу. Руки дрожали – тело помнило привычку. Организм требовал. Я сжал кулаки и переждал. Не сегодня.

В ящике стола – три пустые ручки, огрызок карандаша, засохший бутерброд в газете «Комсомольская правда» за февраль, пачка чистых бланков протоколов и фотография. Чёрно-белая, загнутая по углам. Молодой мужик в милицейской форме – худой, подтянутый, с живыми глазами и усмешкой. Старый Горелов? Лет двадцать назад? Не узнать. Совсем другой человек.

Я перевернул фото. На обороте выцветшей ручкой: «Воркута, 1978. С Лёхой после выпуска». Воркута. СЕВЕР на костяшках. Не зона – служба. Горелов начинал на Севере.

Убрал фото в карман. Не знаю зачем.

Зато сейф нашёлся сразу. Советский, тяжёлый, цвета болотной тоски, с крутилкой, как на подводной лодке. Ключ – маленький, латунный, с зелёной изолентой на головке – нашёлся в связке и подошёл со скрежетом, будто сейф открывали раз в полгода.

Первая полка – пустая бутылка «Столичной». Разумеется.

Вторая – стопка дел. Тонких, формальных. Заглянул в верхнее – кража велосипеда, приостановлено. Следующее – драка у магазина, материал отказной. Горелов работал по мелочи и даже мелочь не дорабатывал.

Третья полка.

Серая папка без надписи. Тонкая, завязана на тесёмку. Лежала в глубине, за стопкой пустых бланков – специально спрятана.

Развязал. Семь листов, машинопись на печатной машинке – буквы прыгают, «о» пробивает дырку. Пометки от руки, два разных почерка. И фотография – зернистая, чёрно-белая, явно снятая скрытно. Крупный мужик в длинном тёмном пальто выходит из чёрной «Волги». Тяжёлая челюсть, короткая стрижка, взгляд прямо в камеру – случайно, но от этого ещё страшнее.

Столяр.

Столяров Алексей Дмитриевич, 1949 года рождения. Уроженец Свердловска. Не судим. Служил в армии – ВДВ, Афганистан, 1981–1983. Официально – директор ООО «Пегас», стройматериалы и строительные услуги. Юридический адрес – Пролетарская, 34. Неофициально – рынок, шесть ларьков, автосервис на окружной, две точки палёной водки, контроль над вещевым рынком «Южный». Бригада – от десяти до двадцати человек, точный состав неизвестен. Основные: Дыня (Дынин Сергей Викторович, 1969 г.р., дважды судим – разбой и нанесение тяжких) и Чех (Чехов Олег Николаевич, 1971 г.р., судим за вымогательство, условно).

Афганистан. ВДВ. Я задержал дыхание.

И строчка, от которой у меня похолодело: «Контакты в органах МВД – предположительно на уровне руководства РОВД. Точные данные отсутствуют. Возможно покровительство на уровне УВД области (не подтв.)».

Руководство РОВД. Фомин? Или кто-то ещё?

Последний лист – записка от руки, аккуратным мелким почерком с характерными завитушками на «д» и «у»:

*«Андрей! Это всё, что удалось собрать за два года. Больше – опасно. С. не трогай – он прикрыт сверху, и не нами. Если полезешь – не прикрою. Не потому что не хочу. Потому что не смогу. В.П.»*

Виктор Палыч. Красномордый с рыжими усами. Собрал, систематизировал, спрятал в моём сейфе – и дальше не пошёл. Потому что не дурак. Потому что у него семья и пенсия через шесть лет.

А я, значит, дурак. Потому что у меня ни семьи, ни пенсии, ни даже собственного тела. И я полезу.

Перечитал ещё раз. Запомнил. Спрятал папку обратно, за бланки. Запер сейф. И пошёл к Фомину.

На лестнице между вторым и третьим этажом курили двое в форме. При виде меня замолчали. Один – молодой, с усиками – посмотрел с любопытством. Второй – постарше, с погонами капитана – отвернулся. Демонстративно.

– Здорово, мужики, – сказал я.

Тишина. Молодой кивнул. Капитан затянулся и выпустил дым мне в спину.

Понятно. Горелов, ты тут на хорошем счету.

-–

Фомин оказался высоким сухим мужиком лет пятидесяти пяти. Седой ёжик, впалые щёки, глаза как два ввёрнутых шурупа – серые, неподвижные, буравящие. Подполковник. На кителе – две планки: «За безупречную службу» и ещё что-то выцветшее. Единственный человек в этом здании, чей стол не был завален хламом.

– Садись.

Кабинет – аскетичный до звона. Флаг в углу, портрет президента, графин с водой на подносе. На столе одна папка, одна ручка, одна пепельница – чистая. Ни пылинки. Ни одного лишнего предмета. Человек, у которого всё под контролем. Или который хочет так выглядеть.

Я сел. Стул скрипнул.

Фомин молчал секунд десять. Смотрел на меня, как энтомолог на жука. Потом:

– Мне доложили, что ты сегодня на месте работал. Нормально работал. Две гильзы нашёл, свидетеля опросил, версию выдал. Правда?