Цикл на «изломе времени» Книга 1 «Новогодний бой: Исходный рубеж»

ПРОЛОГ Новогодний бой

Лейтенант-коммандер Роберт Шербрук стиснул зубы так, что свело скулы. Сквозь рытвины в дымовой завесе, которую отчаянно ставил его эсминец «Онслоу», проглядывал кошмарный силуэт. Тяжёлый крейсер «Адмирал Хиппер». Серый исполин с флагом со свастикой на корме казался незыблемой скалой посреди ледяного хаоса.

Ещё один залп. Оранжевые вспышки на башнях главного калибра. Глухой, протяжный вой, заставляющий инстинктивно вжимать голову в плечи. Столбы воды, чёрные от взрывчатки и ила, вздымались в небо в ста ярдах по левому борту. Ливень ледяной солёной воды обрушился на мостик, сбив с ног сигнальщика.

– «Экорн» сообщает о серьёзных повреждениях в машинном, сэр! Сбавляет ход!

– «Акаста» ведёт огонь по эсминцам!

Голоса на мостике звучали надтреснуто, но без паники. Паника была роскошью, которую они не могли себе позволить. Их задача была проста, как приговор: задержать. Задержать этих стальных гигантов любой ценой, пока транспорты с танками, самолётами и боеприпасами для русских уходят на восток, в Мурманск. Цена – их жизнь, их корабли.

Шербрук посмотрел на фотографию, приколотую к штурвальной колонке: жена Мэри и крошечная дочь, которую он видел лишь однажды. Мысль была короткой, как вспышка: «Прости».

– Прибавить ход! Ложимся на курс 045! Сближаемся для торпедной атаки! – Его голос перекрыл грохот нового разрыва.

Они были мясом. Мясом для немецких одиннадцатидюймовок. Но и у мяса были клыки. И своя честь.

Внезапно радист, прижимая наушники одной рукой, обернулся с выражением полного недоумения на лице.

– Сэр… перехват с немецкой частоты. Сплошные помехи, но… они кричат о «новой цели». О «призраке». У них сходят с ума радары!

Шербрук бросил взгляд на свинцовое небо и штормовое море. Кроме дыма, снежной крупы и силуэтов врага, не было ничего.

– Не их проблемы! Держать курс!

Но где-то в эфире, в пространстве между реальностями, уже трещала и ломалась сама ткань времени. И помощь, о которой они не смели молиться, уже мчалась к ним из будущего со скоростью, которой не могло быть. Она была на семьдесят минут опозданием в восемьдесят лет.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ПРИЗРАК ИЗ ГРЯДУЩЕГО

ГЛАВА 2 Бой

На мостике Z16 «Фридрих Экольдт» царила тишина, нарушаемая лишь треском радиопомех и тяжёлым дыханием оберлейтенанта цур зее Мартина Фогеля. Он всё ещё вглядывался в стереотрубу, туда, где на воде висела странная, низкая тень. Его снаряд… его снаряд взорвался в воздухе. Не от близкого разрыва. Его *сбили*. Словно гигантская невидимая мухобойка прихлопнула стальную осу на полпути к цели.

– Was zur Hölle ist das? (Что, чёрт возьми, это такое?) – прошептал рулевой, молоденький матрос. Его лицо было зелёным от укачивания и теперь еще от страха.

Фогель проигнорировал его. Его мозг, вымуштрованный в военно-морских академиях, лихорадочно искал логическое объяснение. Секретное оружие союзников? Новая зенитная система невероятной точности? Но корабль… он не был похож ни на что из разведсведений. Ни труб, ни мачт, лишь гладкий, угловатый силуэт, отражавший свинцовый свет таким странным, матовым образом.

– Радар? – бросил он акустику.

– Ничего, герр оберлейтенант! Только помехи и… и какая-то металлическая масса. Без шума винтов. Без ничего!

В этот момент из репродуктора, сквозь нарастающий вой помех, прорвался голос с флагмана:

– «Экольдту» от «Хиппера». Неопознанная цель представляет угрозу. Провести сближение и идентификацию. В случае враждебных действий – уничтожить.

Приказ. Чёткий, ясный. И абсолютно безумный в данных условиях. Но приказ есть приказ. Фогель ощутил холодный комок в желудке. Он видел, что сделали с его снарядом. Что эта штука может сделать с его кораблём?

– Лево руля! Курс на сближение! Торпедные аппараты – к действию! – Его голос прозвучал хрипло. Он был офицером Кригсмарине. Он атакует.

Я видел, как немецкий эсминец разворачивается, подставляя нам свой борт. На инстинктивном уровне я понял его замысел – торпедная атака. Море здесь было наше, прозрачное для гидроакустики «Касатонова». Я видел на экране, как его торпедные аппараты наводились.

– Цель Z16 готовится к пуску торпед, – монотонно доложил оператор. – Пеленг на нас.

– «Экорн»! Британский эсминец! Он на линии возможного запуска! – добавил Зарубин.

В голове пронеслись цифры, тактические схемы, голос Семёнова о «незыблемости истории». И поверх всего – картинка из бинокля: люди на палубе того самого «Экорна», тушащие пожар, даже не подозревая, что смерть идёт к ним с другого направления.

Я не бог и не судья. Я капитан. И сейчас я видел две угрозы: торпеды для моего корабля и для тех, кого, пусть и случайно, мы уже начали защищать.

– РЭБ! Максимальная мощность по цели Z16! Давить их прицельные системы! – скомандовал я. – Комплекс «Кортик»! Захватить головную торпеду, если она пойдёт на «Экорн»! Артиллерия, башня АК-192! Предупредительный огонь по носовым аппаратам Z16! Цель – обезвредить, не топить!

«Касатонов» вздрогнул, выпустив в эфир сокрушительный импульс помех. На экране РЭБ я видел, как аккуратные дуги немецких радаров схлопнулись в белый шум. Эсминец ослеп.

Но инерцию мышления не сломить одной помехой. С борта Z16 сошли две торпеды. Длинные тёмные сигары, оставляющие слабый след пузырьков, устремились в воду. Одна – чётко на нас. Вторая – веером, прямо на курс повреждённого британского эсминца.

Время замедлилось.

– Торпеда номер два – на «Экорн»! Перехват! – крикнул я.

«Кортик» сработал быстрее моего приказа. С характерным сухим треском выпущенная им управляемая ракета-перехватчик рванулась к цели. Раздался глухой подводный взрыв в сотне метров от борта британца. Столб воды взметнулся в небо. «Экорн» качнуло от гидроудара, но он остался на плаву.

Вторая торпеда шла на нас. Но её курс был предсказуем, а наша система противоторпедной защиты – слишком совершенна для 1942 года. Её уничтожили той же безжалостной эффективностью.

А потом заговорила наша 100-мм артиллерия. Не залп. Сухая, частая дробь – «тра-та-та-та-та!» – со скоростью тридцать выстрелов в минуту. Снаряды с программируемым взрывателем рвались не о борт, а в метре от него, обдавая палубу Z16 ливнем вольфрамовых шариков. Это была хирургическая операция. Мы не хотели убивать. Мы хотели обездвижить.

Я видел в оптику, как нос немецкого эсминца вспыхнул серией мелких, но сокрушительных взрывов. Оба торпедных аппарата превратились в груду искорёженного металла. Вспыхнул пожар – видимо, задели запасные торпеды. Дым окутал его надстройки. Z16 резко сбавил ход, начал беспомощно разворачиваться по инерции, яркий, пылающий факел на фоне боя.

Мы не потопили его. Мы калечили. Но в этом танце огня и стали было ясно – его война закончилась.

На мостике «Касатонова» повисла тишина, тяжелее любого грохота. Мы только что изменили ход истории. Уничтожили корабль, который должен был уцелеть.

И тут грянул ответ.

Капитан-цур-зее Ханс Хартманн наблюдал за гибелью Z16, и его профессиональная уверенность дала первую трещину. Он видел вспышки на неизвестном корабле, видел, как его эсминец вспыхнул, не успев дать полноценный залп. Радары молчали, захлёбываясь помехами. Связь с эсминцами прервана. А этот… этот *призрак* стоял неподвижно, не издавая ни звука, методично калеча его эскадру.

– Все орудия главного калибра! Цель – неизвестный корабль! Огонь на поражение! – закричал он, и в его голосе впервые зазвучала не командирская твёрдость, а ярость загнанного зверя.

«Хиппер» развернул свои башни. Секунда, другая… и чудовищный залп восьмидюймовок обрушился туда, где стоял «Касатонов».

Море вокруг нас вскипело. Столбы воды, поднятые снарядами, были вдвое выше наших мачт. «Касатонов» содрогался от близких разрывов, но его корпус держал. Наши системы РЭБ, уже работающие на полную, вносили решающие помехи в управление огнём немцев. Их стрельба была яростной, но неточной. Слепой гигант бил кулаками по воде.

– «Шеффилд» воспользовался моментом! Идёт на сближение с «Лютцовым»! – доложил Зарубин.

На экране я видел, как британский лёгкий крейсер, этот отчаянный дерзкий пёс, рванул вперёд, увидев, что внимание «Хиппера» отвлечено. Его залпы наконец начали достигать цели. И тогда я увидел это. То самое, историческое попадание.

Снаряд с «Шеффилда» угодил «Хипперу» в кормовую часть. Вспышка, затем огромный язык пламени, вырвавшийся из ангара – горел авиационный бензин. Попадание в паропроводы. В учебниках это описывалось сухо. Видеть это вживую, знать, что, возможно, мы спровоцировали этот удар своей mere presence… было сюрреалистично.

– Командир! – голос Семёнова был полон отчаяния. – Мы должны отходить! Сейчас! Каждая секунда здесь – риск непоправимого! Мы уже убили одного! Мы изменили ход боя! Немцы отступают раньше и в панике!

Он был прав. Картина на экране менялась. «Хиппер», охваченный пожаром, начал разворот. «Лютцов», лишённый поддержки флагмана и ослеплённый помехами, последовал за ним. Немецкая эскадра, ещё минуту назад бывшая грозным охотником, теперь превращалась в стаю раненых зверей, удирающих под прикрытием дымзавес.

Бой стихал. Конвой уходил. Мы остались одни среди плавающих обломков, пятен мазута и криков в ледяной воде.

– Всем постам, – сказал я, и голос мой звучал чужим. – Подготовиться к спасательной операции. Спустить шлюпки. Подбираем всех. И наших, и… их.

Мы перешли ещё одну грань. Мы не только изменили историю. Мы начали собирать её осколки.

ГЛАВА 3 Тишина после боя

Тишина после боя оказалась громче любого грохота. Её заполняли стоны, крики о помощи, треск горящего на воде мазута и отдалённые гудки уходящих транспортов. «Касатонов» замер в центре этой ледяной, маслянистой бойни, как инопланетный корабль, совершивший вынужденную посадку в аду.

Мы спустили на воду все шлюпки и надувные плоты. Наши моряки в современных тёмно-синих гидрокостюмах, со светящимися нашивками и фонарями на шлемах, выглядели пришельцами из далёкого будущего – для тех, кого они спасали, так оно и было.

Я наблюдал с крыла мостика. Первый надувной плот подошёл к группе людей, цепляющихся за обломки шлюпки с буквами «KMS»… Немцы. Спасение врага. Ирония судьбы была горькой, как морская вода. Наши ребята молча, без агрессии, вытаскивали их из ледяной воды. Немцы в промокших, обледеневших шинелях смотрели на своих спасителей пустыми, шоковыми глазами. Они видели лица без ненависти, видели невообразимую технику, и это ломало их реальность сильнее любого снаряда.

Вторая шлюпка направилась к британскому эсминцу «Экорн». Он держался на плаву, но был беспомощен. С его палубы на наши плоты перегружали раненых. Среди них, как позже доложили, был молодой штурман, Артур Клейтон, с ожогами на руках, но живой. Тот самый, который в нашей, исходной истории, должен был погибнуть.

Алексей Семёнов стоял рядом со мной, молчаливый и осунувшийся. Он смотрел на эту сцену, и я видел, как в его глазах борются историк и человек. Историк кричал о недопустимом вмешательстве. Человек молчал, видя спасённые жизни.

– Двадцать семь немцев. Пять британцев, – тихо сказал Зарубин, подходя к нам со свежим докладом. – Все размещены в изолированных кубриках на нижней палубе. Охрана выставлена. Врач Сорокина делает, что может. У некоторых… признаки глубокого шока. Они не понимают, где находятся.

– А мы понимаем? – горько бросил Семёнов.

Мой взгляд упал на горизонт, где таяли в дымке последние силуэты немецкой эскадры. Они уходили, унося с собой историю о корабле-призраке, о невидимых пушках, о колдовстве. Какие выводы они сделают? Как это повлияет на ход войны? Мы уже не узнаем. Мы создали новую, параллельную ветку реальности. И теперь были её пленниками.

– Командир, – к нам подошла Кириллова. Её лицо было испачкано сажей, но глаза горели холодным, профессиональным огнём. – Первичный осмотр корпуса. Прямых попаданий нет. Но есть повреждения от близких разрывов. И… и кое-что ещё.

– Что?

– Датчики внешней обшивки. Они фиксируют… остаточное излучение. Не радиационное. Что-то иное. Инерционное, что ли. Как будто корпус «помнит» тот переход. И ещё… – она понизила голос. – Гидроакустики слышат фантомные шумы. То винты тех эсминцев, то крейсеров. Они слабые, эхообразные. Но они есть. Это место… оно заражено.

Заражено. Прекрасное слово. Мы не просто попали в прошлое. Мы заразили его собой. И, возможно, принесли заразу в своё будущее.

– Подготовьте корабль к возможному переходу, – приказал я. – Все системы на диагностику. И попробуйте выйти на любую связь. Хоть на что-то.

Но эфир по-прежнему был мёртв. Мы были в пузыре. В пузыре неправильного времени.

Генерал-майор Тихонов смотрел на большую электронную карту. На ней горела одна-единственная метка – последняя известная позиция «Касатонова» перед исчезновением. Рядом с ним стоял адмирал, командовавший учениями. Оба молчали. Отсутствие новостей было самой плохой новостью.

– Прошло шесть часов, – наконец сказал адмирал. – Ни сигнала «Перископ» (код бедствия), ни всплесков связи. Спутники ничего не видят. Только… – он кивнул на монитор оператора.

– В районе исчезновения фиксируется слабая, но аномальная электромагнитная активность, – доложил оператор. – Не похожа на техногенную. И фоновая температура воды в локальной точке… она на три градуса выше окружения.

– Подлодка? – спросил Тихонов.

– «Северодвинск» проверил квадрат. Ничего. Чисто.

В дверь постучали, вошёл офицер с листком бумаги.

– Срочное донесение от станции РТР на Новой Земле. В 14:32 по местному они зафиксировали кратковременный, мощный всплеск радиоперехвата в диапазоне УКВ. Голосовая речь. Обрывки.

– И?

– Расшифровка… она неуверенная. Но фразы: «…атакованы тяжёлыми кораблями… «Хиппер»… помощь…». И позывные… позывные соответствуют британскому конвою времен Второй мировой. JW 51B.

В центре управления воцарилась ледяная тишина.

– Помехи? Ошибка? – попытался найти логичное объяснение адмирал.

– Станция перепроверила трижды. Запись чистая. И источник… источник был в том же квадрате, где пропал «Касатонов».

Тихонов медленно подошёл к окну, за которым уже сгущались полярные сумерки.

– Прикажите всем поисковым силам сосредоточиться в этом квадрате. И приготовьте для доклада наверх материалы по… историческому сражению в Баренцевом море 31 декабря 1942 года. Всё, что есть.

– Вы думаете, это как-то связано? – недоверчиво спросил адмирал.

– Я думаю, что мы имеем дело с чем-то, чего нет в наших уставах, – тихо ответил Тихонов. – И если «Касатонов» там, где я начинаю подозревать… то Бог ему в помощь. И нам всем.

Оберлейтенант Мартин Фогель сидел на краю жесткой койки, уставившись в стальную стену. Его мокрая шинель валялась в углу. На нём была серая, мягкая, тёплая одежда, которую дали русские. Она пахла чем-то химически чистым. Всё здесь пахло иначе. Воздух был без запаха дыма, мазута и страха. Он был стерильным. И от этого было ещё страшнее.

Его вытащили из воды. Его, командира эсминца Кригсмарине, вытащили люди в странных костюмах, с лицами, на которых не было ни ненависти, ни презрения. Только сосредоточенность и какая-то неземная усталость. Их корабль… он был внутри тихим, как гроб. Не слышно гула машин, только тихое гудение. Свет исходил от самих панелей на потолке. Двери открывались сами.

Ему показали на койку, дали еду в странных мягких пакетах и металлическую банку с водой. Он всё выпил. Не из-за жажды. Из-за потребности сделать хоть что-то нормальное.

Дверь открылась. Вошёл не тот, кто спас его, а другой. Высокий, в похожей форме, но с другим выражением лица – умным, изучающим. И говорил он на чистом, хотя и с акцентом, немецком.

– Оберлейтенант Фогель. Я капитан второго ранга Семёнов. Вы на борту российского военного корабля.

– Российского? – Фогель хрипло рассмеялся. – Советского, вы хотите сказать. Где я? Что это за корабль? Что за оружие вы применили?

– Много вопросов. Я не могу на все ответить. Но знайте: война, ваша война, закончилась. Очень давно. Германия проиграла.

Фогель уставился на него. Это была плохая, жестокая шутка. Психологическая атака.

– Вы лжёте.

– Вам покажут доказательства. Позже. Сейчас вам нужно отдохнуть. Вы в безопасности.

– Безопасности? – Фогель снова засмеялся, и в его смехе слышались слёзы. – От чего? От вас? От этого… этого места? Я командовал кораблём! Я был офицером! А теперь я что? Пленник в доме с привидениями?

Семёнов смотрел на него с жалостью, которая обжигала сильнее ненависти.

– Вы – свидетель. Свидетель того, что не должно было случиться. Постарайтесь заснуть, оберлейтенант. Завтра будет… сложный день.

Он ушёл, оставив Фогеля наедине с гулом «дома с привидениями» и с нарастающим ужасом от понимания, что этот русский, возможно, не лжёт. И это было самым страшным.

Ночь наступила внезапно, как падение занавеса. Полярная ночь, абсолютная, беспросветная, если бы не наши огни, выхватывающие из тьмы пятна мазута и одинокие обломки. Мы закончили поиски. Больше живых не было. «Касатонов», тихо урча двигателями, медленно описывал круги на месте боя, словно страж на братской могиле.