Цикл «Славянское фэнтези» : Книга 1. Чемпион и Спора

Глава 3: Узел на сучьей поруке

Утро третьего дня началось не со скрипа половиц, а со стука в оконницу. Не в дверь – в маленькое, замутненное слюдой окошко. Стук был осторожным, словно боялись не разбудить, а разозлить.

Чемпион, уже стоявший посреди горницы в низкой стойке, отрабатывая перенос веса с ноги на ногу, замер. В стекляшке, вставленной в свинцовые переплеты, мелькнула тень, а потом – белесый кружок, прижатый к слюде извне. Яйцо. Простое, деревенское, в крапинку.

Марфа, мешающая в чугуне похлебку из толченой крупы и сушеной рыбы, вздохнула – долго и знающе.

– оброк подносят. На откуп. Чтоб не гневался новый… хозяин споровитый.

Он подошел к окну, взял яйцо. Оно было теплым от чьей-то ладони. За окном, шаркая по пыльной тропинке, быстро удалялась спина в платке – бабуля, сгорбленная. Это была жертва лесному духу. Только дух этот теперь ходил в его теле.

Детали нового статуса множились:

На пороге лежал ломоть черного хлеба, посыпанный крупной серой солью – хлеб-соль, высшая форма извинения и задабривания у здешних.

К плетню была привязана ленточка-оберег, вышитая красной нитью по посконному полотну. Узоры – косые кресты и ромбы с крючками, символы земли и загробного мира. «Чтоб душа твоя, новая, в земле держалась, а не по чужим телам шастала», – как будто говорила вышивка.

Даже воздух вокруг избы изменился. Соседи, выходившие поутру, обходили ее широкой дугой, крестясь не на церковный манер, а по-старому – щепотью, от левого плеча к правому, да еще и сплевывали через левое плечо, где, по поверью, стоял бес-искуситель.

Он положил яйцо на стол, чувствуя смесь брезгливости и горькой усмешки. «Из загнанного дурачка – в почитаемого упыря. Прогресс».

– Что с этим делать?

– Съешь, – просто сказала Марфа. – Отказ от дара – хуже обиды. Обиженного лешего задобрить можно, а вот того, кто от дара отказывается… того считают гордецом, что выше местных правил поставил себя. А гордецов лес ломает, как сухие сучья.

Он сварил яйцо в кипятке над печкой и съел, чувствуя его вкус на языке – простой, земной. Ритуал был завершен. Теперь он был частью местного баланса страха и уважения.

Сегодняшняя тренировка была иной. Он не просто качал слабые мышцы. Он учился двигаться. Вспоминая пластику ринга, он пытался адаптировать ее к этому телу, к грубой одежде, сковывающей движения. Лапти оказались врагом номер один – скользили, не держали стопу. Он скинул их, остался в портках и рубахе, на босу ногу по земляному полу. Холод и шершавость грунта стали первыми учителями.

Потом – магия. Не вспышка страха или гнева, а осознанное усилие. Он сел на пол, скрестив ноги, упер ладони в земляную набивку. Закрыл глаза. Искал не силу, а… связь.

Сначала был лишь холод и мрак. Потом, постепенно, как проступающий на промокашке рисунок, он начал чувствовать. Не глазами, а чем-то в глубине грудной клетки, где спала спора. Он чувствовал тончайшую, невидимую сеть. Корни. Не только чахлой травки под полом. Старый, могучий корень, уходящий глубоко под избу – остаток того дуба, что когда-то здесь рос. Мелкие, суетливые корешки полевых мышей в норах за стеной. Даже тусклую, едва теплящуюся жизнь грибницы в нижних, гниющих венцах сруба.

Он был в центре паутины. И он мог дернуть за ниточку.

Осторожно, как сапер, он направил крохотный импульс – не команду, а предложение – к тому самому старому корню. «Шевелись».

Ничего. Камень.

Он собрался, сконцентрировался на образе: не силы, а пробуждения. Тепла после зимы. Сока, поднимающегося от земли.

И тогда спора отозвалась. Из ее ядра потекла струйка того самого странного тепла – не огненного, а влажного, растительного, жизненного. Она потекла по его рукам, влилась в ладони.

Под его пальцами земля вздохнула. Не метафорически. Раздался тихий, похожий на стон скрип, и из плотного грунта, обсыпаясь землей, медленно, как просыпающийся зверь, изогнулся черный, скрюченный, толстый в палец корень. Он был мертв и сух, но пошевелился, повинуясь приказу жизни, исходящей из паразита.

Чемпион открыл глаза. Корень лежал на полу, как сброшенная змеиная кожа. Контакт оборвался. Он чувствовал легкую тошноту и пустоту под ложечкой, будто отдал часть своего завтрака. Баланс. Всегда баланс.

– Научился будить мертвецов, – констатировала Марфа, глядя на корень без особого удивления. – Теперь учись их укладывать обратно. А то разбудишь не то, что под избой, а что поглубже схоронено.

Он встал, отряхнул руки. План на день был ясен. Подготовка к походу. Он не был суеверен, но логика мира диктовала свои правила. Нужны были не только карта в голове, но и вещи в руках.

– Что берут в лес, чтобы вернуться?

– Ум да оберег крепкий, – отчеканила Марфа. – Да лапоть на запас. Нога в лесу – главное богатство. Порвется оберег – пропал. Порвется лапоть – станешь добычей, ибо на босу ногу да по хвойной подстилке далеко не уйдешь.

Они занялись сбором. Это был квест с нищенским бюджетом.

1. Обувь: Лапти плела сама Марфа, ее пальцы, кривые от возраста, летали с невероятной скоростью, вывязывая узор «на редкость» – чтобы нечисть запуталась в следах. В дорогу дали две пары: одни на нем, другие – запасные, перевязанные бечевой через плечо.

2. Одежда: Рубаху холщовую просмалили у огня, чтобы меньше промокала. Порты подтянули потуже, подпоясались не веревкой, а плетеным кожаным ремнем, снятым с сундука – единственной фамильной ценностью, доставшейся «Ваньке».

3. Провизия: Лепешка из грубой ржаной муки с лебедой, завернутая в лопух. Кусок сала в берестяном туеске. Горсть соли, завязанная в тряпицу – и для еды, и для обряда (бросить через плечо, если что-то преследует).

4. Инструмент: Топор был роскошью. Пришлось идти к кузнецу, отцу того самого Гришки.

Кузница стояла на отшибе, у ручья. От нее веяло жаром, углем и силой. Кузнец, мужик с бородой, как пожар в кустах, и руками, напоминающими молоты, встретил его настороженно, но без страха. Огонь и сталь, видимо, давали свою защиту.

– Барин. «Споры не высыплешь?» —спросил он прямо, по-рабочему, вытирая пот со лба грязной ветошью.

– Не высыплешь, – так же прямо ответил чемпион.

– Жаль. Топор нужен?

– Нужен. Не для рубки, для пути.

Кузнец кивнул, поняв. Топор в лесу – и орудие, и символ. Им можно прорубать чащу, им можно отбиваться, им можно отметить дерево, чтобы не сбиться, и бросить плашмя через голову, чтобы определить, где «живет» леший (куда рукоять ляжет).

– Денег нету, – сказал чемпион.

– Знаю, – хмыкнул кузнец. – Были бы – давно бы в кабаке пропили. Давай барщину.

– Какую?

– Гришку моего… отучи. Он дурак и задира, но чтоб не изувечил. Силу есть, а ума – с гулькин нос. Отпугни. Чтоб страх в дурную башку засел. Топор – в обмен.

Сделка была честной. Местный бартер: физическая угроза за физический инструмент.

– Договорились, – кивнул чемпион.

Кузнец, недолго думая, вытащил из-под наковальни старый, но смертельно серьезный топорик. Рукоять была отполирована до блеска множеством рук, лезвие – узкое, «против зверья», как объяснил кузнец, с выщербленной, но острой кромкой. Он сунул его в самодельные кожаные ножны.

– Возвращай, если жив останешься.

Вечером начались проводы. Не пир, а тихий, полный суеверных действий ритуал.

Марфа нашептала над кружкой воды заговор, потом плеснула ее на порог: «Скользко будет незваному, цепко ноге желанному».

Вынула из скрыни тряпичную куклу-стригушку, без лица, опоясанную красной нитью. «Сестра подорожная. Держи при себе. Если заблудишься – положи на землю, она встанет грудью к дому. Если что худое пристанет – брось ей под ноги, займется чужим вниманием».

Она же дала последний совет, уже совсем тихо, глядя в темнеющее окно: «Помни, в лесу два закона. Первый – тропа любит того, кто ее не ищет. Второй – никогда не ешь ягод с двойной косточкой и не пей воды, где отражение твое двоится. Первое – к болотному мороку, второе – к вечному сну».

Ночь перед походом он провел не во сне, а в странном, полусознательном бдении. Спora под сердцем вела себя неспокойно, словно чувствуя близость родной стихии. Ее тепло пульсировало в такт с каким-то далеким, глубинным ритмом, доносящимся, как ему казалось, из-под земли. Лес звал. Не сладкой песней сирен, а глухим гулом огромного, живого органа.

Перед самым рассветом, когда небо на востоке стало цвета сизой стали, он услышал за окном не вой, а странные звуки – будто кто-то большой и мягкий перекатывался по крыше, шурша соломой. Потом – тихий, детский смешок прямо под оконцем. Холодный, безрадостный, как звон сосульки.

Марфа, дремавшая на печи, не открывая глаз, прошептала: – Кикимора баловаться изволила. Чует, что добыча на вылет собирается. Не обращай. Она на пакость падка, а на силу настоящую – труслива.

Чемпион не шелохнулся. Он лежал и смотрел в черноту потолка, где в щели между бревнами пробивался первый бледный свет. Его кулак сжимал рукоять топора. Голодное, острое чувство азарта, знакомое по минутам перед выходом на ринг, смешивалось с холодной тяжестью ответственности и щекочущим душу страхом перед неизвестным.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.