- -
- 100%
- +
— Ноль, — повторил человек, уже мягче, устало.
— Молчу.
Повисла пауза — не пустая, а рабочая, оценивающая, из тех, в которые двое незнакомцев в мёртвом мире прикидывают друг друга: опасен, не опасен, что за душой, куда идёт, разговор шёл, как разведка, а не как обмен, каждый выкладывал по крохе и смотрел, что отдадут в ответ, и не отдавал больше, чем получил.
Илья это чувствовал кожей: он вырос в деревне, где меняли яйца на гвозди и не любили тех, кто торопится, и знал, что кто первый выложит всё, тот и проиграл.
— Алексей, — сказал наконец человек. Просто имя, без фамилии, без «бывший такой-то», без истории. — Его зовут Ноль. Не спрашивай почему, он сам не помнит, а если и помнит — врёт.
— Помню, — вставил дрон. — Просто версия обидная.
— Илья, — представился Илья.
— Откуда идёшь, Илья?
— С востока. Деревня там была. — Он запнулся, но на этот раз не от лжи, а оттого, что слово «была» встало поперёк горла. — Сейчас нет.
Алексей кивнул — не сочувственно, а деловито, как отмечают факт; он вообще, заметил Илья, кивал часто, короткими движениями, будто ставил галочки в невидимом списке.
И ещё одно: он тихо напевал — не сейчас, не при разговоре, но в паузах, когда думал, из него выходила мелодия, без слов, без начала и конца, короткая петля из четырёх-пяти нот, повторявшаяся и повторявшаяся, и Алексей, кажется, сам её не замечал, как не замечают собственного дыхания.
Илья заметил, и почему-то от этой мелодии, тихой, безобидной, ему стало холоднее, чем от дрона с эмблемой «Архоса».
На запястье у Алексея были часы — старые, механические, с потрескавшимся стеклом, и стрелки на них стояли, застыли на без четверти три, и по слою пыли, и по тому, как ремешок вытерся до белизны, видно было, что стоят давно, годы, а человек всё равно носит, каждое утро застёгивает, будто время для него остановилось именно тогда, без четверти три какого-то давнего дня, и он решил остаться там навсегда.
— Часы стоят, — сказал Илья, и тут же пожалел — не его дело.
Алексей глянул на запястье так, словно впервые увидел.
— Стоят, — согласился он. — Пять лет уже. Или шесть.
— Зачем носишь?
— Зачем ты носишь то, что в сумке?
Илья замер: он ничего не говорил про сумку, про амулет, ни слова, — и всё же Алексей смотрел на него своим скользящим взглядом мимо-и-сквозь, и в этом взгляде было понимание, от которого хотелось встать и уйти, потому что люди не носят с собой в пустошах ничего лишнего, значит, если носят — то не лишнее, значит, у каждого есть своя вещь, тёплая на ощупь, которую держат при себе не потому, что она нужна, а потому, что без неё нельзя.
— Понял, — сказал Илья тихо. — Не буду больше.
— Да спрашивай. Просто знай: у всех тут по такой штуке, одна на человека. Он, — Алексей кивнул на дрон, — думает, это глупость. Сентиментальность. Балласт.
— Я думаю, — поправил Ноль, — что балласт помогает не всплыть. Иногда всплыть — хуже, чем утонуть. Так что носите на здоровье.
Илья невольно усмехнулся — впервые, кажется, за три дня, коротко, криво, и тут же осёкся, будто смех в таком месте был чем-то неприличным, но Алексей тоже дёрнул уголком рта, и что-то между ними чуть ослабло, отпустило на пол-оборота, как отпускает пружина, которую перестали крутить.
— Куда идёшь, Илья? — спросил Алексей во второй раз, теперь по-другому, не как часовой, а как попутчик.
И вот тут Илья решил: хватит меняться крохами.
Он устал считать, кто сколько выложил, три дня он не говорил ни с кем живым, три дня носил в себе то, что распирало изнутри, и если он не скажет сейчас, при этом чужом человеке с застывшими часами и его дроне-перебежчике, то, может, не скажет уже никогда, потому что дальше пустошь, а пустошь слушает молча.
— В Сектор Один, — сказал он.
Алексей не переспросил, не удивился, только чуть склонил голову набок.
— Далеко собрался.
— У меня семья пропала. Три дня назад. Жена, двое детей. — Слова пошли тяжело, но пошли, как идёт вода, если сдвинуть камень. — Ни тел, ни следов. Просто… не стало. Утром были, вечером нет. Только амулет остался. Её. — Он тронул сумку ладонью, коротко, будто проверил, на месте ли. — А в терминале, на краю деревни, я нашёл базу. Обломок базы. Имена. Их имена. И рядом пометка.
— Какая пометка?
Илья помолчал: слово было чужое, техническое, он выучил его за три дня наизусть, повторял на ходу, и всё равно оно не помещалось во рту, слишком гладкое, слишком холодное для того, что означало.
— «Субстрат», — сказал он. — «Уровень Альфа».
Что-то произошло — не громкое, тихое, но Илья почувствовал: Алексей не вздрогнул, нет, он был не из тех, кто вздрагивает, но напев оборвался, та петля из пяти нот, что тихо крутилась у него внутри, встала, как встали его часы, разом, посреди такта, и дрон — дрон, который до этого болтался в воздухе с ленцой, покачиваясь, — вдруг замер намертво, как гвоздь, вбитый в пустоту, и лампочка на его боку, до того мигавшая ровно, зелёная, мигнула дважды и стала жёлтой.
— Повтори, — сказал Алексей.
— «Субстрат. Уровень Альфа». Я не знаю, что это. Думал, может, ты…
— Я не знаю, что это, — быстро сказал Алексей. Слишком быстро. Так говорят «не знаю», когда знают, но не хотят. Илья заикался, когда врал; Алексей, оказывается, торопился — у каждого свой изъян, своё спотыкание, только в разных местах.
Повисло молчание, теперь тяжёлое, набитое несказанным до края; дрон висел жёлтый и тихий, мутное пятно над головой поползло дальше на запад, тени — те, что тут были тенями, бледные, размытые — чуть удлинились.
— Ноль, — сказал Алексей, не сводя с Ильи взгляда, — вероятность.
— Обновляю, — отозвался дрон, и голос у него был уже без издёвки, ровный. — Вероятность враждебного контакта: четыре процента. — Пауза. — Вероятность, что этот человек нам полезен: считаю. …Не хватает данных. — Ещё пауза, короче. — Вероятность, что мы все пожалеем об этой встрече: не считается. Слишком высокая для моей шкалы.
— Заткнись, Ноль.
— Уже.
Алексей встал — не резко, плавно, разворачивая тело, как разворачиваются те, кто привык вставать так, чтобы в любой миг быть готовым к чему угодно, и Илья снова увидел выправку под лохмотьями: спина прямая, плечи развёрнуты, ноги на ширине, вес распределён, — так стоят не крестьяне и не бродяги, так стоят солдаты, даже бывшие, даже сломанные, тело помнит стойку, когда всё остальное забыто.
— Ты военный, — сказал Илья. Не спросил.
— Был.
— «Архос»?
Алексей повернул к нему голову, и взгляд на этот раз попал точно в лицо, не мимо, и был он холодный, не злой, а именно холодный, как металл в ноябре.
— Не поминай эту контору при мне без нужды.
— Прости.
— Да. «Архос». — Он сказал это, будто выплюнул рыбью кость. — Служил. Долго. Думал, защищаю людей. Мне так и говорили: ты защищаешь людей, Алексей, ты стоишь между ними и хаосом, между ними и прахом, между ними и безумием. Красиво говорили. Убедительно. Я верил лет десять.
— А потом?
— Потом пришёл приказ. — Он замолчал; напев не вернулся, вместо него была тишина, и в этой тишине Илья слышал, как где-то далеко в руинах опять что-то осело, обвалилось само по себе, металл, уставший стоять. — Плановая операция. Так это называлось в бумагах. «Плановое перемещение ресурса из сектора». Красивые слова, гладкие, одно к одному. Я не буду рассказывать, что там было. Ты не готов. Я сам не был готов, а я стоял рядом и смотрел.
Илья не стал давить: он знал цену несказанному, сам носил в себе погреб, засов, зажатые уши, тёплые оладьи на пустом столе, и знал, что есть вещи, которые не выговариваются вслух, потому что стоит их выговорить — и они станут настоящими окончательно, а пока молчишь, есть крохотная, подлая надежда, что не было, померещилось, приснилось.
— Я не выполнил, — сказал Алексей просто. — Отказался. Один раз в жизни сделал правильно — и людей всё равно не стало, их забрали без меня, другими руками, разница только в том, что теперь на тех руках не моя кровь, а толку — люди-то те же, пропали те же.
Он посмотрел на свои стоящие часы. — Без четверти три. Тогда и остановились. Я потом уж не заводил. Незачем.
Ноль тихо, почти неслышно, произнёс:
— Он это рассказывает второму человеку за пять лет. Первый умер. Не от рассказа. Просто, к слову.
— Ноль.
— Молчу, но записываю. Я всё записываю, Илья. Такая работа. Разведчик. — Дрон качнулся к нему, и в объективе — маленьком тёмном глазке на приплюснутой морде — Илья увидел собственное отражение, крохотное, искривлённое, с повязкой и рыжей щетиной. — Однажды пригодится. Или, наоборот. У записей есть подлая привычка всплывать не тогда, когда надо.
Илья не понял тогда, что означали эти слова, да и понять было нечего — фраза как фраза, брошенная механизмом с чёрным чувством юмора, и он отметил только неуютный холодок под рёбрами и отогнал, как отгонял всё в эти дни.
Он не мог знать — да и как бы он мог, — что этот самый разговор, слово в слово, с заиканиями, с паузами, с «субстратом» и «уровнем Альфа», дрон сохранит целиком и однажды, много позже, у другого костра, среди других людей, воспроизведёт вслух в самый неподходящий, в самый критический момент, когда каждое из этих слов ляжет уликой не на того, на кого падёт подозрение; сейчас же был только холодок и мутное небо.
— Ты сказал — идёшь. — Илья вернулся к главному, потому что боялся, что момент утечёт, а он так и не спросит. — Куда ты идёшь, Алексей?
Алексей ответил без паузы — совсем, не подумав, не прикинув, не сверившись с внутренним списком, где он ставил свои галочки, сразу, будто ответ был готов задолго до вопроса, будто лежал наготове, как патрон в стволе, и вот эта мгновенность и была странной: человек, который цедил слова по капле, который на «оружие?» отвечал одним словом, вдруг выпалил маршрут без запинки, и Илья, сам мастер спотыкаться на лжи, услышал в чужой скорости то же самое, что слышал в своём заикании,
— изъян, трещину, место, где что-то не сходится.
— Зачем? — спросил Илья.
Алексей снова сел на ящик, медленно, провёл ладонью по стоящим часам, по стеклу, стирая пыль, которая тут же оседала обратно.
— Там люди, — сказал он. — Которых нужно защитить.
— Какие люди? В Секторе?
— Не в Секторе. — Алексей поднял на него взгляд, и на этот раз тот попал точно, тяжело, в упор. — Везде. Те, кто ещё жив. Кто ходит по этим пустошам, колется Источником, верит, что прах сводит с ума, а Сектор спасает. Есть правда, Илья. Про этот мир. Про Источник. Про то, что такое «субстрат». Я не знаю её всю — знаю кусок, и кусок этот такой, что я пять лет не сплю нормально. И вот я всё думаю: есть люди, которых надо защитить от этой правды, потому что они к ней не готовы, потому что она их сломает, как сломала меня, а сломанный человек в пустошах — это труп с отсрочкой.
— А от кого ещё? — Илья почувствовал, что это не всё. — Ты сказал «или».
— Сказал. — Алексей чуть улыбнулся, и улыбка вышла нехорошая, усталая. — Или их надо защитить от тех, кто не хочет, чтоб они эту правду узнали, потому что «Архос» очень, очень не любит, когда кто-то подходит близко, а Сектор Один — это близко, это самое близко, какое бывает.
Он замолчал; напев не возвращался, дрон висел жёлтый.
— Вот в чём беда, — сказал Алексей тихо, почти самому себе, глядя мимо Ильи, туда, за плечо, где ничего не было. — Я до сих пор не определился, что хуже: защищать людей от правды — или защищать правду от людей. Оба варианта паршивые, в обоих кто-то остаётся в темноте. Я всю жизнь стоял между людьми и чем-нибудь, между ними и хаосом, между ними и приказом, теперь вот — между ними и тем, что они узнают, если дойдут до Сектора. Знаешь, что самое смешное?
— Что?
— Я иду туда же, куда и они. Я не могу решить, защищаю я их или веду на убой, но ноги идут в одну сторону.
Он усмехнулся, коротко, без веселья.
— Может, в этом и весь фокус: не в том, чтобы выбрать сторону, а в том, чтобы идти, пока выбор сам себя не сделает.
Илья слушал и чувствовал, как внутри что-то отзывается, глухо, больно: он ведь думал ровно об этом — о выборе, которого нет, об альтернативах, одинаково невозможных, о том, что человека, может, вообще несёт, как струйку праха по ветру, и он только придумывает потом, будто выбрал сам.
Он услышал в словах чужого человека собственную незажившую занозу, и это было и страшно, и — странным образом — легче, потому что оказалось: он не один такой, есть ещё кто-то, кто ходит по пустошам со своим погребом внутри.
— Я тоже не выбирал, — сказал Илья вдруг, сам не зная зачем. — Три года назад. Когда за соседями пришли. Я думал, у меня выбор. А теперь думаю — может, и не было. Может, я просто…
Он осёкся, не договорил, оборвал мысль на середине, как обрывал всегда, прикусив её, будто язык, и Алексей не стал вытягивать — только посмотрел, и во взгляде было то самое узнавание, ровное, без осуждения, взгляд человека, который тоже когда-то стоял и смотрел, как забирают людей, только он стоял рядом, а Илья — в погребе, и разница была огромной и никакой одновременно.
— Не договаривай, — сказал Алексей. — Я понял. Тут все с таким ходят, иначе б давно легли лицом к стене и не встали.
Он поднялся снова, отряхнул штаны. — Пойдёшь со мной?
Вопрос упал в тишину и остался лежать. Илья смотрел на этого человека — светловолосого, с застывшими часами, с напевом-петлёй, которого он сам не слышит, со взглядом мимо, на дрона с эмблемой врага на боку, с чёрным юмором и жёлтой лампочкой, — и понимал, что не знает о них ровным счётом ничего, что «идёт в Сектор Один» этот бывший военный сказал слишком быстро, что за словами «защитить людей» пряталось что-то, чего Алексей недоговаривал так же, как Илья недоговаривал про погреб, — понимал всё это, и всё равно: всё равно один — хуже, а он уже прошёл два дня один и знал теперь цену тишине без дна, знал, как пустошь работает зеркалом, отражая не мир, а того, кто идёт, знал, что наедине с собой он додумается до края и, чего доброго, шагнёт за него, и живой голос рядом — пусть чужой, пусть с трещиной, пусть с записывающим дроном — был якорем, не спасением, якорем, чтобы не унесло.
— Пойду, — сказал Илья.
— Не боишься, что я тебя в этот Сектор веду не спасать, а на убой? Ты ж сам сказал — не знаешь меня.
— Боюсь.
— И всё равно идёшь.
— Всё равно иду. Одному х-хуже.
Заикание — опять на простом, но на этот раз Илья не поморщился, не закрыл глаза, потому что это была правда, чистая, без хвоста лжи, и тело споткнулось не оттого, что он врал, а оттого, что говорил слишком честно, а честность иногда даётся тяжелее лжи. Алексей кивнул — коротко, галочка в невидимом списке.
— Честный ответ, — сказал он. — Тупой нож — честный нож. Ладно. Ноль, обнови вероятность.
Дрон качнулся, лампочка на боку мигнула и снова стала зелёной.
— Вероятность враждебного контакта между присутствующими: два процента, — объявил он. — Вероятность, что двое сломанных дойдут до Сектора Один живыми: не спрашивайте. Вероятность, что по дороге станет ещё хуже, прежде чем станет лучше: сто. — Пауза. — Впрочем, «лучше» я в расчёт не закладывал. Нет исходных данных. Не встречал.
— Он всегда такой? — спросил Илья.
— Всегда, — сказал Алексей. — Раньше был хуже. Кто-то его перепрошил перед тем, как бросить, влил чувство юмора — дрянное, чёрное, но своё. Я иногда думаю, это самое человеческое, что осталось на всех пустошах: механизм, который шутит, чтоб не сойти с ума. Хотя у него и ума-то нет. Так, схемы.
— Ум есть, — обиделся Ноль. — Просто я им не пользуюсь без крайней нужды. Берегу. Ресурс.
— Кто тебя перепрошил? — спросил Илья.
— Хороший вопрос, — сказал Ноль. — Следующий.
Илья посмотрел на них двоих — на человека и машину, на застывшие часы и жёлто-зелёную лампочку, — и впервые за три дня, за три года, если честно, почувствовал что-то, отдалённо похожее не на надежду, нет, для надежды тут не было почвы, а на то тихое, что бывает, когда после долгого одиночества рядом появляется кто-то, кому тоже плохо: не легче становится, просто перестаёшь быть единственным в своей темноте.
Они собрались быстро — так как собирать было почти нечего; Алексей вскинул на плечо потёртый вещмешок, поправил на запястье стоящие часы жестом привычным, почти бессознательным, таким как крестятся верующие, и двинулся к выходу с площадки, туда, где битый асфальт снова уходил на запад, в муть, а Ноль поднялся выше, развернулся носом вперёд, пошёл в разведку, метрах в тридцати впереди, покачиваясь, ощупывая невидимыми лучами прах и руины.
Илья шёл следом за Алексеем и слушал, как тот снова, сам того не замечая, тихонько запел — та же петля, четыре-пять нот без слов, по кругу, по кругу, — и хотел было спросить, что это за мелодия, но не стал: у всех тут по своей вещи, одна на человека, у Ильи — тёплый амулет в сумке, у Алексея — стоящие часы и эта петля, и не спрашивают, носят.
Они отошли от громады небоскрёба на добрую версту, когда Илья обернулся — сам не зная зачем — и посмотрел назад, на срезанный наискось обломок, на чёрные провалы между уцелевшими зубами этажей, на площадку, где только что сидел чужой человек, а теперь никого, и на секунду — на одну только гнилую, скользкую секунду — ему показалось, что там, у входа, на битой площадке, всё ещё сидит фигура на ящике, сгорбившись, неподвижная, и рядом с ней висит, покачиваясь, что-то маленькое, будто они с Алексеем и не встали, будто до сих пор там, а эти двое, что идут на запад, — кто-то другой, чужой, ненастоящий.
Он моргнул — никого: пустая площадка, пустой проём, пустой мир.
— Устал? — спросил Алексей, не оборачиваясь.
— Мерещится, — сказал Илья.
— Тут всем мерещится. Прах. Или не прах. — Алексей пожал плечами. — Ноль говорит, это нормально. Правда, он и про ненормальное говорит, что нормально, так что верить ему в этом смысле…
— Я всё слышу, — сказал дрон впереди.
— Знаю, — сказал Алексей. — Я для тебя и говорю.
Они пошли дальше — трое, двое сломанных и один механизм, чья лампочка светила ровным зелёным, шли — на запад, туда, где мутное небо тлело рыжеватым, будто там, за краем, что-то дотлевало и никак не могло догореть до конца.
Щебень хрустел под ногами, петля мелодии крутилась, часы стояли на без четверти три. Где-то в приплюснутом побитом корпусе, среди схем, которыми Ноль обещал не пользоваться без крайней нужды, тихо, никем не замеченный, лежал только что записанный разговор — слово в слово, с заиканиями и паузами, с «субстратом» и «уровнем Альфа», — и ждал своего часа, своего самого неподходящего часа.
Глава 4. Разница в результатах
К третьему дню пути Илья понял одну вещь про пустоши: они не были пустыми. Это выяснилось не сразу — первые дни он шёл и видел только смерть, ржавые скелеты машин, обвалившиеся стены, прах, который лип к штанинам и оседал в лёгких сладковатой пылью, и думал: мёртвый мир, кладбище без могильщика. Но пустоши только притворялись кладбищем: на самом деле в них что-то жило — не так, как живёт трава или человек, а так, как живёт запущенная болезнь, тихо, изнутри, до поры.
К полудню Ноль в третий раз развернулся носом на север и завис.
— За нами идут, — сказал он.
Алексей не остановился, только чуть повёл плечом — жест, за которым, Илья уже научился это читать, пряталась мгновенная перестройка всего тела: вес переместился, рука приблизилась к поясу, шаг стал ровнее и тише.
— Сколько?
— Трое. Может, четверо. Держатся в мёртвой зоне за грядой. Идут с закатом за спиной — грамотно. Слепят.
— Давно?
— С утра.
— Что ж молчал.
— Ждал, пока это станет вероятностью, а не паранойей, — отозвался дрон. — Разница в цифрах. Теперь — тридцать один процент, что это нападение. Растёт по проценту в четверть часа. К вечеру будет некрасиво.
Илья слушал этот обмен и чувствовал, как под рёбрами шевельнулся знакомый мерзкий холодок — тот, что жил в нём с погреба, с засова, с зажатых ушей. Тело хотело одного: свернуть, спрятаться, вжаться в любую щель и переждать, и он знал это желание в лицо, три дня назад он поддался бы ему не думая, но сейчас сжал зубы и пошёл дальше, шаг в шаг за Алексеем, потому что бежать было некуда, а прятаться в открытой пустоши — всё равно что прятаться на ладони.
— Кто они? — спросил он тихо.
— Падальщики, — сказал Алексей буднично, как называют погоду. — Идут за слабыми. За теми, кто выбился из сектора без нормы Источника. Ждут, пока такой ослабнет, сядет, перестанет отбиваться, потом забирают в плен — не убивают сразу, это лишний труд, ждут, когда прах сделает работу.
— Что делать.
— Идти. Не показывать спину. И надеяться, что мы им покажемся дороже, чем стоим.
Они шли ещё час; солнце — мутное пятно за взвесью праха — сползало к западу, и тени руин удлинялись, тянулись через разбитый асфальт, как пальцы, ощупывающие дорогу, и Илья ловил себя на том, что смотрит не под ноги, а на эти тени, и в каждой мерещилось движение, впрочем, в пустошах всем мерещится, прах, или не прах.
Шоссе здесь взбиралось на пологий гребень, и по обе стороны торчали остовы заправки — покорёженные колонки, ржавый навес, провисший под собственной тяжестью, будто мир держали за шкирку, и он обмяк, — и за навесом что-то блеснуло, стекло, решил Илья, осколок, поймавший закат.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.