- -
- 100%
- +
«Стойкость: 4/10. Усталость: 12%. Голод: отсутствует (следствие мутации)».
Строка всплыла в углу зрения — привычно, ненавязчиво. Система «Игры» следила за состоянием, как старый фитнес-браслет, только вместо шагов считала выживание.
Первым шёл он — следопыт. Не потому что так решили, а потому что так было. Тело шире, шаг увереннее, зрение острее. Левая половина лица не чувствовала ветра, правая — чувствовала каждый порыв, каждую пылинку, каждое изменение влажности. Это было полезно: одной половиной он видел мир, другой — ощущал.
Второй — Настя. Скальпель в чехле на поясе. Рюкзак с аптечкой — лёгкий, собранный за три года до автоматизма. Она смотрела не под ноги — смотрела вокруг. На горизонт. На тени. На всё, что могло быть угрозой для тел.
Третьим — Женя. Маленький, бледный, с мешочком у сердца. Он шёл и считал шаги. Не специально — просто считал. Мир для него был последовательностью чисел: шаги, пуговицы, дни. Числа не врали. Числа не предавали. Числа были якорями.
Замыкал — Денис. Огромный, серый, с белёсым глазом. Он нёс самый тяжёлый рюкзак одной рукой, как пустой. Второй рукой — ничего. Просто шёл. Медленно. С паузой после каждого шага, будто обдумывал: стоит ли делать следующий.
Пустошь гудела.
Низко. На грани слышимости. Не ушами — животом. Земля дышала им в спину, выдыхала в лицо, обволакивала, как одеяло, которое слишком тяжелое, чтобы сбросить.
Ветер нёс пыль. Пыль оседала на одежде, на коже, в волосах. Пыль пахла металлом и чем-то сладковатым — гнилью, которая не была гнилью, а была чем-то ещё. Чем-то, что росло на руинах и питалось бетоном.
Они шли уже два часа.
Солнце не двигалось. Оно висело — серое пятно за серой пеленой, как лампа, которую забыли выключить. Время здесь текло не так, как раньше. Не «утро, день, вечер», а «серый, серый, серый». Иногда — вспышка аномалии на горизонте (синий огонь без дыма). Иногда — скрип далёкой конструкции, рушащейся под собственным весом. Иногда — тишина, которая была громче любого звука.
«Расстояние до цели: ~16 км. Время в пути: ~4 часа».
Система подсчитывала. Он не смотрел на строку — знал и так. Следопыт чувствует расстояние ногами. Восемнадцать километров по Пустоши — это не восемнадцать километров по асфальту. Это — восемь часов. Или десять. Или никогда, если встретишь стаю Глубей.
Первый привал — через три часа. Второй — через шесть. Если повезёт — дойдут засветло. Если нет — ночёвка в Пустоши. А ночь в Пустоши — это не ночь. Это другое.
Денис остановился.
Все остановились. Когда Денис останавливался — это значило что-то. Он не останавливался просто так. Он останавливался, когда чувствовал.
Он стоял, глядя на землю. На обочину. На что-то, что лежало в пыли.
Максим подошёл. Остальные — за ним.
На обочине лежал ботинок.
Один. Левый. Чёрный. Кожаный. Со шнурками. Шнурки были завязаны. Аккуратно. Бантом. Как будто кто-то снял ботинок, завязал шнурки и поставил на обочину. Ровно. Носком к дороге.
«Обнаружен предмет: Ботинок (одиночный). Класс: Артефакт. Опасность: низкая. Свойство: неизвестно».
Он присел на корточки. Посмотрел ближе.
Ботинок был чистый. Не пыльный. Не грязный. Чистый. Будто его только что протёрли. Кожа — мягкая, без трещин. Подошва — не стёртая. Шнурки — белые. Новые.
Это было невозможно.
В Пустоши не бывает чистых вещей. Пыль оседает на всё за часы. За три года — всё должно было превратиться в серый ком. А этот ботинок — как из магазина. Как из витрины. Как из другого мира.
— Не трогай, — сказала Настя.
— Я не трогаю.
— Ты смотришь. Это тоже контакт.
Он встал. Отошёл на шаг.
— Чей? — спросил Женя.
— Ничей, — ответил Максим. — Одинокие ботинки в Пустоши — ничейные. Это правило.
— Почему?
— Потому что если ботинок один — значит, второй где-то ещё. А если второй где-то ещё — значит, хозяин рядом. А если хозяин рядом — значит, он не хочет, чтобы его видели.
Женя посмотрел на ботинок. Потом — на дорогу. Потом — снова на ботинок.
— А может, он просто потерял?
— В Пустоши не теряют. В Пустоши оставляют. Или забирают.
Денис тоже присел рядом с ботинком. Огромный, серый, с белёсым глазом. Посмотрел на него. Долго. Потом — булькнул.
— Что он сказал? — спросил Женя.
— Не знаю, — сказала Настя. — Может, «красивый». Может, «опасный». Может, «хочу».
Денис протянул руку к ботинку.
— Денис, нет, — сказал Максим.
Денис замер. Рука в воздухе. Посмотрел на Максима. Посмотрел на ботинок. Посмотрел на Настю.
— Мммм-ааа? — спросил он. Вопросительно.
— Нет, — повторила Настя. — Не трогай. Мы не знаем, что это.
Денис убрал руку. Встал. Посмотрел на ботинок последний раз. И булькнул снова. Утвердительно. Будто сказал: «Ладно. Не трогаю. Но мне нравится.»
Они пошли дальше.
Ботинок остался на обочине. Чистый. Одинокий. С завязанными шнурками. Носком к дороге. Будто ждал кого-то.
Через час — ещё один привал. Короткий. Пять минут. Попить воды.
Вода была тёплой. Фляги висели на поясах, и вода в них нагревалась от тела. Пить тёплую воду в Пустоши — это как пить чай в морге: технически возможно, эмоционально — нет.
Они сидели на перевёрнутом бетонном блоке. Блок когда-то был частью здания. Теперь — скамейка.
— Сколько ещё? — спросил Женя.
— Часа три, — ответил Максим.
— Ты сказал «часа три» час назад.
— Значит, ещё часа три.
— Это не математика.
— Это Пустошь. Тут своя математика.
Женя замолк. Достал мешочек. Высыпал пуговицы на ладонь. Пересчитал. Ссыпал обратно.
— Девяносто восемь, — сказал он. — Всё на месте.
— Молодец.
— А если потеряю?
— Не потеряешь.
— А если?
— Тогда найдём другую.
— А если не найдём?
— Тогда будет девяносто семь. И это тоже нормально.
Женя посмотрел на него. Серьёзно. Так смотрят дети, когда пытаются понять, врёт взрослый или нет.
— Ты врёшь, — сказал он.
— Нет.
— Врёшь. Девяносто семь — это другое. Это не нормально.
Максим не ответил. Потому что мальчик был прав. Девяносто семь — это другое. Это — минус один. Это — потеря. А в мире, где ты не помнишь собственного имени, потеря пуговицы — это потеря якоря.
Настя смотрела на горизонт. Скальпель в чехле. Рюкзак с аптечкой.
— Денис, — сказала она вдруг.
Денис поднял голову. Он сидел рядом, на земле, и жевал. Ветку. Сухую. Серую.
— Денис. Выплюнь.
— Бульк.
— Выплюнь. Ветку.
— Мммм-ааа?
— Это не еда.
— Бульк!
— Это не еда. Это ветка. Сухая. Серая. Несъедобная.
Денис посмотрел на ветку. Посмотрел на Настю. Посмотрел на ветку снова.
— Кх-кх-кх, — сказал он.
— Он смеётся, — сказала Настя. — Он надо мной смеётся.
— Он не смеётся, — сказал Максим. — Он кашляет.
— Он смеётся. Я знаю. Он всегда так, когда я говорю ему не есть ветки.
Денис выплюнул ветку. Взял другую.
— Денис!
— Бульк!
— Если ты съешь эту ветку, у тебя будет заноза. В желудке. Я не буду её доставать. Настя не будет. Женя не будет. Ты будешь ходить с занозой в желудке и булькать.
Денис посмотрел на него. Долго. Серьёзно. Потом — выплюнул вторую ветку. Кивнул.
— Молодец, — сказал Максим.
Денис улыбнулся. Криво. Половина лица не двигалась. Но вторая — улыбнулась.
И они пошли дальше.
Пустошь менялась.
Не резко — постепенно. Как будто кто-то крутил ручку настройки, и картинка становилась другой. Пыль становилась гуще. Чёрные волоски на обочине — выше. Гул земли — громче.
И запах. Запах воска усиливался.
Он был везде теперь. Не сильный, не навязчивый. Фоновый. Как будто сам воздух пропитался им. Как будто мир помнил что-то, и это что-то пахло свечами.
— Чувствуете? — спросила Настя.
— Воск, — ответил Максим.
— Сильнее, чем утром.
— Да.
— Она близко.
— Кто?
— Вика.
Он не спросил, почему Настя уверена. Он знал. Следопыт чувствует следы. Лекарь чувствует присутствие. Они оба — чувствовали.
«Связь: +2. Присутствие: Потусторонний (рядом). Опасность: 8/10».
Строка всплыла — и погасла. Система не любила говорить о сверхъестественном. Система предпочитала физические угрозы: Глуби, аномалии, голод. А это — было чем-то, что система не понимала. Или не хотела понимать.
Они шли молча.
Пыль скрипела под ногами. Гул земли вибрировал в пятках. Ветер нёс запах воска.
И вдруг — Женя остановился.
— Пуговица, — сказал он.
Все остановились.
На дороге — серой, пыльной, мёртвой — лежала пуговица.
Красная. Две дырки. Пластмассовая. Чистая. Как будто только что упала. Как будто кто-то шёл, и у него оторвалась, и он не заметил.
Но они шли по этой дороге уже час. И никто не шёл навстречу. И никто не шёл за ними.
Женя蹲 (присел). Поднял пуговицу. Подул на неё. Положил в мешочек.
— Девяносто девять, — сказал он. — Красная. Второй такой нет.
Максим посмотрел назад. На дорогу, по которой они пришли. Пыль лежала ровно. Следов не было. Ни их. Ни чьих-то ещё.
Но пуговица — была.
— Она идёт впереди, — сказала Настя тихо. — И оставляет их. Для тебя.
— Зачем?
— Не знаю. Может, чтобы ты не боялся. Может, чтобы ты шёл. Может, чтобы ты помнил, что она — здесь.
Женя сжал мешочек. Посмотрел на дорогу. На пыль. На горизонт.
— Она добрая? — спросил он.
Настя посмотрела на Максима. Максим посмотрел на Настю.
— Не знаю, — сказала Настя. — Но она не злая. Злые не оставляют пуговиц. Злые забирают.
Они шли ещё час.
Солнце не двигалось. Время не текло. Пустошь гудела. Ветер нёс пыль.
И вдруг — Денис остановился.
Все остановились.
Денис стоял, глядя на горизонт. На север. Туда, где должно было быть что-то.
Максим подошёл. Посмотрел.
На горизонте — что-то.
Не здание. Не руины. Что-то. Серое. Большое. С буквами. Буквы — ржавые, но читаемые. «ЗВЁЗДНЫЙ». Бывший торговый центр. Их цель.
Но что-то было не так.
Он прищурился. Следопыт видит дальше обычного. Левый глаз — серый, мутировавший, видит в два раза лучше правого. Он всмотрелся.
«Звёздный» стоял. Бетонный остов, выбитые витрины, парковка, заваленная машинами. Всё как обычно. Всё как должно быть.
Но — дым.
Тонкий. Серый. Поднимался из крыши. Не чёрный — значит, не пожар. Серый — значит, что-то горит, но не сильно. Костёр? Печка? Или — что-то ещё?
И — тишина.
Обычно «Звёздный» слышно издалека. Пятнадцать человек — это шум. Голоса. Смех. Плач детей. Лай собак (если есть собаки). Стук молотков (если что-то строят). Но сейчас — тишина. Полная. Абсолютная. Как будто там — никого.
«Обнаружена аномалия: Звёздный (цель). Отклонение от нормы: 87%. Рекомендуется: осторожность».
Система предупреждала. Редко. Но метко.
— Видите? — спросил он.
— Дым, — сказала Настя.
— Тишину, — сказал Женя.
— Ничего, — булькнул Денис.
Они стояли. Смотрели на горизонт. На «Звёздный». На дым. На тишину.
— Может, они ушли? — спросил Женя.
— Куда? — ответил Максим. — В Пустоши не уходят. В Пустоши остаются.
— Может, умерли?
— Пятнадцать человек не умирают одновременно.
— А если — да?
Максим не ответил. Потому что не знал. Потому что в мире, где призраки оставляют пуговицы, где мёртвые диктуют координаты колодцев, где система предупреждает об «отклонениях от нормы» — может было возможно.
— Идём, — сказал он. — Медленно. Осторожно. Денис — впереди.
Денис кивнул. Встал первым. Огромный, серый, с белёсым глазом. Пошёл.
Они шли за ним. Медленно. Осторожно. Как идут по минному полю, где мины — не под ногами, а в голове.
Чем ближе они подходили, тем страньше становилось.
Дым — усиливался. Но не пах гарью. Пах — воском. Тем самым. Свечным. Как будто в «Звёздном» горели сотни свечей.
Тишина — оставалась. Полная. Абсолютная. Ни голоса. Ни стука. Ни ничего.
И — запах.
Не только воск. Что-то ещё. Сладковатое. Гнилое. То самое, которым пахла Пустошь. Но — сильнее. Как будто в «Звёздном» что-то умирало. Медленно. Долго. И запах пропитал стены.
Они подошли к парковке.
Машины стояли. Ржавые. С выбитыми стёклами. С скелетами внутри. В одной — детский рюкзак. Розовый. С единорогом. Рюкзак был чистый. Как ботинок на обочине. Как пуговицы на дороге.
Это было невозможно.
Три года — и чистый рюкзак? В машине, где скелет?
— Не трогай, — сказала Настя.
— Я не трогаю.
— Ты смотришь.
Они пошли дальше. К входу. К выбитым дверям. К буквам «ЗВЁЗДНЫЙ», где буква «З» висела на одном болте и качалась на ветру.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.