Проект GENESIS: Первая Призма

— За последние двенадцать часов... — Васильев запнулся, сглотнул, его кадык дернулся, — четырнадцать случаев метрической болезни. Трое госпитализированы в тяжелом состоянии. Один, рядовой Козлов из второй роты, исчез ночью во время смены караула. Поисковая группа обнаружила его в трехстах метрах от позиции...

Громов, знавший этого офицера пять лет, видевший его в боях на Донбассе, где тот тащил на себе раненого командира под шквальным огнем, впервые услышал в его голосе настоящий, неподдельный страх.

— Однако что, майор? — Громов повернулся к нему, его серые глаза, холодные, оценивающие, встретились с бегающим взглядом Васильева, и в этом взгляде генерал прочитал то, что не было написано в сводках, то, о чем докладывали шепотом, в курилках, в медсанчасти, то, что солдаты боялись произносить вслух, опасаясь, что слова материализуются, превратятся в реальность.

— Рядовой Козлов... он изменился, товарищ генерал, — Васильев сглотнул снова, его пальцы сжали планшет так, что костяшки побелели, — он стоит, он дышит, однако не реагирует на команды, на оклики, на прикосновения. Его тело... оно стало плоским, товарищ генерал, словно его сжали в двух измерениях.

Васильев сделал паузу, переводя дыхание, прежде чем продолжить.

— Он отбрасывает тень, однако сама тень выглядит объемной, трехмерной, а он сам — нет. Медики не могут взять кровь, игла проходит сквозь кожу, не встречая сопротивления, словно под кожей нет ничего, нет мышц, нет костей, нет крови.

Громов закрыл глаза на мгновение, его челюсть сжалась так, что желваки заиграли под кожей, он видел таких — в сводках из Перми, в докладах разведки, в видео, присланных дронами, которые сами возвращались искаженными, с записями, на которых время текло в обратную сторону, — он знал, что это такое, он читал донесения ученых из закрытых НИИ, которые называли это «полным метрическим распадом личности», третьей стадией зомбирования, когда человек терял привязку к трехмерному миру, становился плоской тенью, пытающейся «сложить» живых в свои искаженные геометрические узоры, однако видеть это своими глазами, знать, что один из его солдат, вверенных ему людей, превратился в это... это было иное.

— Где он сейчас? — голос Громова прозвучал ровно, без эмоций, поскольку тридцать лет службы научили его отделять чувства от решений, поскольку эмоции на войне стоили жизни, однако внутри него что-то сжалось, что-то, что он не мог назвать, что-то, что напоминало вину, ответственность, бессилие.

— В изоляторе медсанчасти, товарищ генерал, под охраной, однако солдаты отказываются туда заходить, — Васильев опустил взгляд, — они говорят, что он... что он смотрит на них, хотя у него нет глаз в привычном понимании, что он улыбается, хотя у него нет рта в привычном понимании, что он зовет их, хотя он не произносит звуков.

Громов кивнул медленно, его взгляд снова обратился к противоположному берегу, к фиолетовому свечению «Призмы», пульсирующему в такт его собственному сердцу, словно установка знала о нем, чувствовала его, выбирала его следующей жертвой, и он понимал, что кордон, который он держит, — это не линия обороны, это иллюзия, что бетонные блоки и противотанковые ежи не остановят то, что не имеет физической формы, что солдаты с автоматами бессильны против пространства, которое перестало быть пространством.

— Усилить охрану изолятора, — произнес он наконец, — никого не впускать, никого не выпускать, если он попытается... измениться дальше, если он начнет воздействовать на окружающих — ликвидировать, это приказ.

Васильев кивнул, его лицо побледнело, однако он не стал спорить, не стал возражать, поскольку понимал, что генерал прав, что другого выхода нет, что они имеют дело не с врагом, которого можно уничтожить, а с явлением, которое можно лишь сдержать, и то временно.

Громов снова поднял бинокль, его взгляд скользил по позициям, по солдатам в тяжелых экзоскелетах «Барс», которые делали их похожими на роботов из фантастических фильмов, однако даже эта броня не защищала от метрической болезни, не защищала от галлюцинаций, от потери ориентации во времени, когда солдат мог стоять на посту час, а по ощущениям проходила минута, или наоборот, когда он мог забыть, какой сейчас год, какое время суток, кто он такой.

Он видел, как один из солдат, стоявший на дальнем посту, вдруг опустился на колени, схватился за голову, начал биться о бетонный блок, и двое сослуживцев бросились к нему, повалили на землю, связали, поскольку это был стандартный протокол при приступе метрической болезни, однако Громов видел, как часто эти приступы заканчивались тем же, чем закончился приступ рядового Козлова, — полным распадом, превращением в нечто, что не было ни живым, ни мертвым.

Ветер усилился, принеся с противоположного берега не запах озона, а тяжелую, влажную вонь сырого бетона, смешанную с чем-то металлическим, похожим на горелую проводку, — тот самый «предвестник», о котором писали в донесениях сталкеров, и Громов почувствовал, как заложило уши, как в висках застучала тяжелая, ритмичная боль, как воздух вокруг начал дрожать, становиться вязким, поскольку начиналось очередное «Проявление», очередной импульс Зоны, который отбрасывал границу санитарного кордона еще на сотню метров, поглощая очередные кварталы, очередные жизни, очередные надежды.

— Всем постам, повышенная готовность, — его голос прозвучал в рации, ровный, спокойный, однако внутри него все сжалось, поскольку он знал, что «Проявление» — это не просто природное явление, это демонстрация силы, напоминание о том, кто здесь хозяин, о том, что люди — лишь гости, незваные, нежеланные, терпимые лишь до тех пор, пока Зона не решит иначе.

Небо над Кировским районом начало меняться, свинцовые тучи расступились, открывая вид на ядро «Призмы», которое пульсировало теперь не фиолетовым, а кроваво-красным светом, и Громов, видевший многое за свою службу, почувствовал, как по спине пробежал холод, поскольку красный свет означал не просто импульс, означал не просто расширение, означал нечто иное, нечто, о чем ученые предупреждали в своих докладах, однако никто не верил, никто не мог поверить, что Зона может быть разумной, что она может учиться, адаптироваться, планировать.

Асфальт под ногами начал плавиться, превращаясь в черную, вязкую массу, которая тянулась к сапогам Громова, словно живая, и он отступил на шаг, его рука легла на рукоять пистолета, хотя он понимал, что пули бессильны против этого, против пространства, которое отказывалось быть пространством, против реальности, которая переписывала сама себя.

В этот момент к наблюдательному пункту подошел человек в безупречном темном костюме, который выглядел чужеродно среди военных в камуфляже, среди бетонных блоков и мешков с песком, его лицо было гладким, без морщин, глаза холодными, оценивающими, и Громов, не глядя на него, понял, кто это, поскольку знал, что корпорации не дремлют, что они уже здесь, что они пытаются получить то, что военные пытаются сдержать.

— Генерал Громов? — голос человека прозвучал ровно, без акцента, однако в нем звучала та особая интонация, которая отличала людей, привыкших отдавать приказы, а не выполнять их, людей, для которых война — это бизнес, а не долг.

— Представитель Ростеха, — произнес Громов, не поворачивая головы, его взгляд был прикован к противоположному берегу, где красное свечение «Призмы» усиливалось, где пространство изгибалось, где начиналось нечто, чему он не мог дать названия, — я узнаю вас по тому, как вы стоите, по тому, как вы смотрите на моих солдат, как на ресурсы, как на активы, как на нечто, что можно купить, продать, использовать.

Человек в костюме слегка улыбнулся, однако улыбка эта не достигла его глаз, оставшихся холодными, расчетливыми.

— Александр Иванович, я здесь не для того, чтобы оценивать ваших солдат, — человек достал из портфеля прозрачный контейнер, внутри которого лежал кристалл неправильной формы, переливающийся всеми цветами спектра одновременно, — я здесь, чтобы предложить решение. Зона — не враг, которого можно уничтожить. Это ресурс. Возможность, которую нельзя упускать.

Громов медленно повернулся к нему, его серые глаза встретились с холодным взглядом представителя корпорации, и в этом взгляде генерала читалось презрение, усталость, понимание того, что мир изменился, что люди, которые сидели в московских офисах, которые считали прибыли и убытки, которые видели в Зоне лишь источник дохода, не понимали, что они имеют дело с чем-то, что не подчиняется законам экономики, с чем-то, что не может быть куплено, продано, контролировано.

— Решение? — голос Громова прозвучал тихо, однако в этой тишине звучала такая угроза, что человек в костюме невольно отступил на шаг, — ваше решение — это отправить моих солдат на смерть ради ваших артефактов, ради ваших экспериментов, ради ваших прибылей, ваше решение — это превратить Зону в полигон, в источник дохода, в нечто, что можно эксплуатировать, однако Зона не терпит эксплуатации, Зона отвечает, Зона мстит.

— Генерал, вы мыслите категориями прошлого, — человек в костюме протянул контейнер, — это «Кристалл Лобачевского», добытый нашими агентами вчера в периметре Зоны. Один грамм содержит энергии больше, чем вся Пермская ГРЭС. Это будущее, генерал. Будущее, которое вы пытаетесь остановить, однако будущее нельзя остановить, его можно лишь возглавить.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.