Серия «Ядерный хоккей». Книга 2: «Уральский этап»

ПРОЛОГ

ЛЁД И ПУСТОТА

Лёд начинался там, где кончался город.

Не тот благородный, сверкающий под стадионными софитами лёд, где черёд шайбы решает судьбу кубков. Этот лёд был иным – белесой коркой смерти, намерзшей на руинах мира. Он скрипел под колёсами последнего «Урала» так, словно земля шептала костями всех, кто остался лежать в бетонных гробницах Петербурга.

Артём стоял на подножье, вцепившись в холодную поручень, лицом к отступающему призраку своего города. Ветер с востока нёс не запах моря, а сухой, металлический душок пустоши – смесь окисленной стали, радиоактивной пыли и чего-то неопределимого, биологического. Так пахло будущее. Так пахла дорога.

Караван был похож на растянувшуюся по шоссе рану: шесть грузовиков, выкраденных когда-то из воинских частей, два автобуса с закрашенными окнами, десяток мотоциклов-разведчиков. В кузовах – те, кто выжил. В их глазах – не надежда, а упрямая, звериная решимость двигаться, потому что оставаться значило сгнить. Джека Лондон назвал бы это «зовом степи», но здесь не было степей. Здесь была техногенная тундра, где законы природы переписали чьи-то безумные уравнения.

Лика поднялась рядом, завернувшись в плащ из брезента. Её лицо, исхудавшее за зиму, было похоже на карту их пути – резкие линии, тени под глазами, упрямый изгиб губ.

– Датчики фиксируют рост фона после отметки «Километр 15», – сказала она без предисловий, словно докладывала о погоде. Её голос был таким же сухим, как ветер. – Вода в придорожных канавах имеет голубоватое свечение. Биологические пробы показывают… несоответствие известным таксонам.

– Ты хочешь сказать, что всё только начинается, – не спросил Артём.

– Я хочу сказать, что мы вышли из чашки Петри под названием «Петербург» в полноценную лабораторию апокалипсиса. Правила изменились.

Правила. Артём усмехнулся беззвучно. Какие ещё правила? Единственное правило – продержаться до финальной сирены. Но теперь они покинули родную площадку. Теперь каждый метр – это выездной матч. Противник не выходил на лёд в одинаковой форме. Противником был сам воздух, земля, небо, не говоря уже о тех, кто мог прятаться в ржавых чревах заводов-призраков.

Он оглянулся на колонну. В кабине головного «Урала» сидел Профи. Его лицо, обычно искажённое гримасой боли или концентрации, сейчас было спокойно. Он изучал карту, на которой вместо городов были зоны заражения, а вместо дорог – гипотетические коридоры, проложенные по данным двадцатилетней давности. Авантюрная динамика Бушкова начиналась здесь – с одного листа бумаги и дикой ставки на удачу.

Мотоцикл с ревом вернулся из разведки, описав крутой вираж перед колонной. Наездник, юный парень по кличке «Шустрый», сбросил забрало шлема. Его глаза горели.

– Впереди, километров пять, – мост через какую-то речушку. Кажется, цел. Но… там что-то есть.

– Что? – Артём почувствовал, как мышцы спины напряглись сами собой.

– Не знаю. Движение. Быстрое, низкое к земле. Тени. Их много.

Суровый натурализм Лондона диктовал простой закон: незнакомое движение в пустоши – либо добыча, либо угроза. Чаще – угроза.

Караван двинулся вперёд, медленно, словно чувствуя ловушку. Когда показался мост – ржавый, арочный, поросший чем-то бурым и цепким, – они увидели их.

Степные тени.

Они появились будто из самой земли: низкие, поджарые, с гладкой, лишённой шерсти кожей свинцового оттенка. Головы – сплошной рецептор, огромные ушные раковины-воронки, крошечные, затянутые плёнкой глаза. Они охотились на звук. Стая замерла, повернув «лица» к рёву моторов. Их пасти, усеянные игловидными зубами, чуть приоткрылись.

Лёд под ногами. Вратарь видит, как шайба летит в «девятку». Мгновение на реакцию.

– Не стрелять! – крикнул Артём, но было поздно.

Один из молодых бойцов на автобусе, нервно сжав автомат, выдал короткую очередь – больше от страха, чем от ярости.

Звук выстрела, как хлопок по стартовому пистолету, привёл стаю в движение. Они рванули не как звери, а как один сверхорганизм – бесшумно, стремительно, меняя направление единым порывом. Не к стрелку, а к источнику шума – к грузовику с ранеными, чей двигатель работал с перебоями, издавая металлический стук.

Техногенная эстетика Ливадного проявилась в этом моменте с леденящей ясностью: природа мутировала, приняв новые, машинные принципы эффективности. Эти тени были идеальными хищниками для мира, где главным смыслом стало тишина.

– Вперёд! На мост! Все машины – газ до упора! – заорал Артём, выскакивая на подножку.

Колонна рванула, поднимая облако радиоактивной пыли. Тени настигали. Одна из них, оттолкнувшись мощными задними лапами, взмыла в воздух и вцепилась в борт грузовица. Металл заскрежетал. Послышался крик изнутри.

Артём, не думая, схватил монтировку, висевшую на крюке. Его мир сузился до этого куска стали, летящего тела и рёва моторов. Удар пришёлся по чему-то твёрдому и упругому. Существо свалилось под колёса следующей машины с коротким, похожим на хриплый щелчок, звуком.

Это была не победа. Это был отбитый бросок. Свисток судьи не прозвучал. Игра продолжалась.

Когда последняя машина вырвалась на противоположный берег, а тени остались снующими пятнами у разрушенной въездной рампы, в караване воцарилась тишина, нарушаемая только всхлипыванием ребёнка и тяжёлым дыханием людей. Они потеряли бочку с горючим, сбитую в кювет. У одного из грузовиков был прорван бензобак. Цена первого «выездного периода».

Лика, бледная, подошла к Артёму. В руках она держала портативный спектрометр.

– Я поймала их частоту, – тихо сказала она. – Они общаются. Не звуком. Ультразвуковыми импульсами, модулированными… как двоичный код. Примитивно, но структурированно.

– Что это значит? – спросил Артём, вытирая с монтировки тёмную, маслянистую жидкость.

– Это значит, что это не просто мутанты. Это… новая формация. Продукт системы. Лаборатории под открытым небом. – Она посмотрела на восток, где небо сливалось с грязно-жёлтым горизонтом. – И лаборатория там.

В этот момент зашипела рация. Голос Профи был спокоен, но в нём слышалось напряжение скрипача перед сложным пассажем:

– Артём, смотри на небо. Вправо от солнца.

Артём поднял голову. Сначала он ничего не увидел. Потом заметил – крошечную, неподвижную точку, висевшую высоко в стратосфере. Она не двигалась. Просто наблюдала. Дрон Технократов. Теневой тренер, изучающий подопытных крыс в лабиринте.

Вот он – мифологический пласт Желязны, проступивший сквозь техногенный ужас. Они были не просто беженцами. Они были персонажами в чужом эпосе. Их путь был не просто дорогой к спасению. Он был испытанием, уготованным безличными, холодными силами, которые уже начали обрастать легендами – «Уральская Кузница», «Демиург», «Технократы».

Лёд под ногами был бесконечным. Соперник – невидим и безжалостен. Три периода игры – путь через зону, руины и предгорья – ждали впереди. А в финале их ждал не щит чемпионов. Их ждал создатель правил, которого предстояло либо низложить, либо понять.

Артём повернулся к каравану, к этим измождённым, испуганным, но не сломленным лицам. Он поймал взгляд Лики. В её глазах не было страха. Была та же холодная, расчётливая ярость, что горела в нём самом. Ярость игрока, которого загнали в угол, но который уже изучил первые комбинации противника.

– Готовьте машины к ночному переходу, – сказал он, и его голос прозвучал на удивление ровно, почти спокойно. – Первый тайм окончен. Впереди – второй. И мы ещё не проиграли ни одного вбрасывания.

Где-то далеко на востоке, в сердце Уральских гор, в соборе из титана и кремния, пульсировало Ядро. И, возможно, оно впервые за долгие годы получило сигнал – не данных, не запроса, а простого, человеческого упрямства. Сигнал начала Большой Игры.

ГЛАВА ПЕРВАЯ: ЗВОН ЛЬДА И ШЁПОТ ЗЕМЛИ

Стоянку разбили на ночь у сгоревшей деревни с дощечкой «Пролетарий» у въезда. Суровый натурализм Джека Лондона здесь царствовал безраздельно. Холод не был просто температурой. Это была сущность, вползающая в кости, высасывающая тепло из чая, заставляющая пальцы деревенеть на затворах. Они не жгли костры, которые могли привлечь тварей или чей-то алчный взгляд. Использовали химические грелки и выхлопные трубы прогреваемых раз в час машин.

Артём обходил периметр, и его мозг, заведённый на тактику, автоматически отмечал позиции: Шустрый с ручным пулемётом на крыше полуразрушенного магазина, Профи в кабине «Урала» с ночным прицелом, смотрящий в темноту, где шевелились тени другого порядка – от ветра, качающего ржавые вывески. Это была авантюрная динамика Бушкова – постоянная готовность, оценка углов, расчёт рисков. Каждые ворота – потенциальная ловушка, каждый угловой – возможность для атаки.

Внутри самого крепкого из уцелевших домов, где когда-то была пекарня, теперь царила Лика. Она разложила свои приборы на столе из плиты, заменявшей ей лабораторный стол. Воздух пах плесенью, пылью и слабым, едким запахом озона от работающего спектр-анализатора. Техногенная эстетика Ливадного проявлялась в этом контрасте: первобытная тьма, прошитая нитями светодиодов, древние стены, служащие фоном для цифровых экранов, показывающих карту радиационных аномалий.

– Результаты проб воды, – её голос был монотонным, усталым. – Тритий, цезий-137, стронций-90. Концентрация выше норм Четвёртого блока в три раза. Фильтры справятся, но ресурс сокращается на 40%. Плюс… биологический компонент.

– Мутация? – спросил Артём, сбрасывая с плеч налипший снег. – Симбиоз, – поправила Лика, указывая на микроскопное изображение. – Водоросли. Но в их клетках – нанокристаллы кремния. Они не просто живут в заражённой воде. Они её структурируют. Очищают для себя. Побочный продукт – вот этот голубоватый гель на берегу. Высокорадиоактивный. – То есть река сама себя лечит, создавая новые яды? – Она адаптируется. Как и всё здесь. – Лика посмотрела на него. – Мы тоже должны. Но не ценой превращения в… это.

Их прервал Шустрый. Он вошёл, сбив с порога снег, лицо под капюшоном было бледным не от холода. – Там… там кто-то есть. На окраине. Не тени. Человек. Машет факелом.

Артём схватил автомат. Мифологическая многоплановость Желязны начиналась не с богов, а с встреч. В новом мире каждый выживший был носителем своего микромифа, своей искажённой правды. Этот, машущий факелом, мог быть спасителем, безумцем, приманкой.

Оказалось – первым, вторым и отчасти третьим.

Его звали, если верить ему, Спиридон. Он был старовером, жившим здесь «испокон Беды» в подземном схроне – бывшем овощехранилище колхоза. Его борода, сплетённая в жгуты, и выцветшие, латанные-перелатанные одежды казались частью пейзажа. Но глаза – острые, чёрные, лишённые безумия, – видели слишком много.

– Не звал бы, да невмоготу смотреть, – проговорил он хрипло, угощая их чаем из сушёных, странно пахнувших листьев. – Идёте, как агнцы на заклание. К Той Кузне.

– К какой кузне? – насторожился Артём. – Уральской. Где демонов ковали. Железных, да неправедных. Которые мир скрутили в раскалённый прут да сломали. – Его речь была обрывистой, насыщенной образами из глубины народной памяти, смешанными с обрывками новостей полувековой давности. Это был не свод данных, а миф, рождённый катастрофой. – Она, Кузня, сперва молчала. Потом… воззвала. – Воззвала? Как? – спросила Лика, забыв про чай. – Голосом из земли. По проводам, что мертвы. По ветру, что ядовит. Зовёт сильных. Зовёт упрямых. Чтобы пришли и… дверь открыли. А что за дверью – никому не ведомо. Предтечи ваши были – такие же караваны. Не дошли. Лёд их пожрал. Или тени. Или своё же безумие.

Спиридон выжил, потому что не пытался идти. Он наблюдал. И создал своё кредо выживания: не бросать вызов богам, а прятаться от их взора. Его миф был мифом о бессилии, и в нём была своя горькая правда.

– Зачем ты вышел к нам? – спросил Артём, глядя ему прямо в глаза. – Чтобы сказать: поверните назад. Или… чтобы дать вам шанс. Там, в ложбине за бывшей фермой, есть родник. Вода чистая. От камня идёт. Системы древние, ещё прадедов, не тронула скверна. Координаты знаю.

Это была не милость. Это был экзистенциальный выбор, поданный в прагматичной обёртке. Старик давал им ресурс, но вместе с ним – последнее предупреждение. Его мотивы были не метафизическими, а глубоко человеческими: он не мог больше пассивно наблюдать за обречёнными. Ему нужно было либо остановить их, либо помочь, чтобы снять с себя груз соучастия в их гибели.

Лика, как учёный, искала факты среди легенд. – «Голос из земли». Вы записывали его? Фиксировали? Старик усмехнулся, обнажив беззубые дёсны. – Записывал. Кровью на стене. Знаками, что от дедов знаю. Он разный бывает. То, как комиссар орать будет, пятилетку за два года. То, как поп – апокалипсис читать. А то… как дитя малое, плачет и просит: «Откройте».

Техномиф оживал в этих словах. Система на Урале не просто деградировала. Она порождала семиотические вирусы, скрещивая обрывки кодов, пропаганды, фольклора в нечто чудовищно-осмысленное.

Ночью, пока караван пополнял запасы у чистейшего, ледяного ключа (Спиридон не солгал), Артём стоял на краю деревни и смотрел на восток. Дрон исчез, но чувство наблюдения не покидало. «Технократы» давали им передышку. Подкармливали лабораторных крыс, чтобы те шли дальше по лабиринту.

К нему подошёл Профи, прихрамывая. Его рана от пули «Рыси» заживала медленно. – Ну что, капитан? – спросил он. – Первый перерыв. Счёт? – Ноль-ноль, – хмыкнул Артём. – Но мы уже на чужой площадке. И у них есть свой запасной вратарь, – он кивнул в сторону неба, где висел дрон. – И свой главный тренер, где-то там, у Кузницы.

– А старик? Он кто? Вольный болельщик? – Зритель, который уже видел, как много команд разбиваются об этот лёд. Он просто не хочет смотреть на очередное падение. – Артём обернулся к лагерю, где в свете фар механики чинили пробитый бак. Авантюрная динамика требовала движения, риска, но здесь, в тишине мёртвой деревни, царствовал суровый натурализм выбора: идти на верную гибель за мифом или остаться и медленно сгинуть в этом подземелье, как Спиридон.

Утром Спиридон отказался идти с ними. Он стоял у входа в своё подземелье, неподвижный, как менгир. – Не поминайте лихом, – сказал он на прощание. – И запомните: Кузня любит сильных, но боится упрямых. Сила у неё своя есть, неисчерпаемая. А упрямство… оно человеческое. Ей не сломать, не понять. Только сжечь может. Так не давайтесь на уговоры огня.

Караван тронулся, оставляя за собой дымок от двигателей и старика, постепенно превращавшегося в ещё один тёмный силуэт на фоне руин. Он дал им воду и первый ключ к легенде. Цена – осознание, что они не первооткрыватели. Они – очередные претенденты.

Когда деревня скрылась за холмами, Лика показала Артёму экран планшета. На карте маршрута, составленной по словам Спиридона и спутниковым снимкам десятилетней давности, замигал тревожный значок. – Следующая крупная точка на пути. Нижне-Заводск. Химический комбинат. Мощная аномалия. И… признаки жизни. Не биологической. Техногенной. Очень активной. – «Осколки Империи»? – предположил Артём, вспоминая отрывочные данные Профи. – Или что-то ещё. Но одно ясно, – Лика посмотрела на него. – Учебные матчи кончились. Впереди – первая настоящая игра на выезде. И нам не знают правил.

Впереди, на фоне грязно-жёлтого неба, уже начали вырисовываться контуры первых заводских труб – чёрные, расплывчатые, как мачты корабля-призрака. Лёд под колёсами сменился на жёсткую, пропитанную солями и мазутом землю. Период «Перехода через Руины» начинался.

А где-то высоко, в холодной синеве, невидимый глаз дрона фиксировал их движение, отправляя в эфир сухие пакеты данных: «Объект «Караван-1». Принята легенда «Кузница». Направление: зона конфликта «Нижне-Заводск». Вероятность выживания: 34,7%. Продолжать наблюдение. Эксперимент продолжается».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.