Тени над Солнечным Колодцем

Пролог. Каменное Сердце

Над Аэлионом когда-то кружилось два солнца. Одно, золотое и жаркое, утонуло в волнах Западного моря в эпоху Войны Певучей Крови. Другое – холодное, серебряное – было вырвано с небес и вбито в жерло горы, что стояла на пупе мира. Так, гласили скрижали, люди и эльфы выковали Солнечный Колодец, дабы свет не ушёл из мира навсегда.

Они не просто сдержали тьму. Они приковали её. Заточили в каменные чрева, наложили печати из лучей и слов, заставили служить. Колодец был не источником. Он был тюремщиком. И, как всякий тюремщик, должен был кормить своих узников, чтобы те не взвыли от голода и не принялись грызть решётки.

Прошли эры. Пупы мира обрастали мраморной Солярией, её шпилями, устремлёнными к небу, как жадные пальцы. Люди научились черпать из Колодца силу: лечить посевы одним жестом, закалять сталь до алмазной остроты, продлевать жизнь магистрам до трёхсот лет. Они назвали это благодатью. Забыли про цену. В роскошных залах Храма Света говорили о «даре», а слово «долг» покрылось пылью, как древние скрижали в подвале.

Но долг, особенно кровавый, не растворяется в воздухе. Он стекает вниз. Капля за каплей. Луч за лучом. По узким, как артерии, кристаллическим жилам, прорубленным в толще гранита, свет должен был сочиться в Нижние Миры. Это был паёк. Это было условие. Единственная нить, державшая дверь в Бездну на заржавевшем крюке.

А потом кто-то – из страха, из жадности, из тупого, благонамеренного невежества – эту нить перерезал.

Не сразу. Не в один день. Это случилось тихо, как рост раковой опухоли. Маги Солярии, озабоченные мощью щитов и яркостью праздничных фейерверков, нашли способ перенаправить потоки. Создали клапаны. Заслонки из чистой воли. Чтобы ни одна капля драгоценного света не пропадала втуне в чреве земли. Чтобы всё шло наверх. На благоустройство. На величие. На свет.

Внизу начался голод.

Сначала там, в вечном мраке, просто перестал падать мелкий, бриллиантовый снег из искорок, который они собирали и ели. Потом высохли световые ручьи. Потемнели пещеры, где росли бледные, фотонные грибы. Последним умерло Великое Свечение в зале Тихой Клятвы – то самое, что по договору должно было гореть вечно.

И тогда те, кого забыли, кого предали на медленную, беззвучную пытку, перестали быть Детьми Тени.

Они стали просто Тенью.

И тень, у которой отняли последний кусок хлеба, не просит вернуть его. Она поднимается. Чтобы найти того, кто взял не своё. И взять у него всё. До последнего крика.

Глава первая. Царапина

Элиан проснулся от того, что у него дрожали руки. Не от холода – в казарме Стражей под Солярией всегда стояла ровная, каменная теплота, исходившая от самого сердца Колодца. Эта дрожь была изнутри. Как будто кто-то провёл тонкой ледяной струной по его позвоночнику.

Он лежал, уставившись в потолок, где призрачное сияние кристаллов в стенах отбрасывало вечно меняющиеся узоры. Сегодня они казались ему… беспокойными. Рваными. Как будто свет бился о невидимую преграду.

«Нервы, – строго сказал он себе вслух. Голос прозвучал глухо в маленькой камере. – Просто нервы. Завтра Зенит».

Праздник Зенита. День, когда Солнечный Колодец изливал на Солярию самый мощный поток благодати. Улицы будут утопать в цветах, которые распускались за час под магическим дождём. Фонтаны били бы вином. Стражей, таких как он, накормят жареным мясом грифона с яблоками – не пайком, а настоящей, щедрой порцией. И он, Элиан, второй год носящий плащ с вышитым солнцем на спине, будет стоять на внутреннем посту. У самого края Чаши. Видеть чистый, нефильтрованный свет.

Он должен был чувствовать гордость. Ликование. А вместо этого под ложечкой сосало маленькое, чёрное, как маковое зерно, чувство тревоги.

Он встал, подошёл к умывальнику – простой каменной чаше, куда сочилась вода из расщелины. Зачерпнул горсть. Вода всегда была чуть тёплой, с легчайшим золотистым отливом. Сегодня отлив казался тусклым. Мутноватым. А на дне чаши, на самом дне, Элиану почудился осадок. Мельчайшая чёрная пыль, похожая на растёртый уголь.

Он резко выплеснул воду и потёр глаза. Когда посмотрел снова – дно было чистым. Выскобленным до блеска. Игра света. Усталость.

По дороге в трапезную его догнал Рован, старший на десять лет, с носом, сломанным в трёх местах, и с постоянной ухмылкой.– Эй, мечтатель! Слышал, тебя на Чашу ставят? Не ослепни там, мальчик. Девушкам потом в лицо не посмотришь – все покажутся сажинами.– Я буду смотреть на долг, Рован, – автоматически отпарировал Элиан. Старая перепалка.– Долг, – фыркнул Рован. – Долг – это выспаться, когда дают, и жрать, пока дают. Чую, сегодня каша будет с комками. Комками тревоги. Чуешь?

Элиан чуял. Воздух в казарме, обычно напоённый запахом камня, ладана и металла, сегодня был тяжёлым. Как перед грозой. Но небесных туч над Солярией не было уже сто лет.

В трапезной царило приглушённое бормотание. Даже Рован смолк, с видимым усилием запихивая в себя пресную овсянку. Элиан поймал взгляд капитана Торена – седого, как лунь, ветерана, который, как говорили, лично видел, как Пожиратель Туманов штурмовал Северные врата. Капитан сидел прямо, не притрагиваясь к еде, и смотрел куда-то сквозь стену. Его глаза, бледно-голубые, всегда казавшиеся выцветшими от вида Колодца, сейчас были острыми. Настороженными.

После завтрака – построение, смена караулов. Элиан с отрядом из пяти человек направился по Внутреннему Спуску к Чаше. Путь вёл вниз, по спиральной галерее, высеченной в скале. Стены здесь светились сами, без факелов. Свет был живым, пульсирующим в такт шагам. Или это пульсировала кровь в висках у Элиана.

Чем глубже они спускались, тем тише становилось. Давление воздуха менялось – оно становилось плотнее, насыщенней. Вот оно – сердце мира. Его дыхание.

И тогда он его услышал.

Не звук. Нечто ниже звука. Низкочастотную вибрацию, которая проходила сквозь подошвы сапог, входила в кости, щёлкала зубами. Как гигантский механизм, у которого заело шестерёнку. Скрип. Скрежет на грани слышимости.

Он остановился.– Ты чего? – прошипел идущий сзади страж.– Слышите?– Что?– Скрип. Как будто… что-то давит на кристаллы.Стражи переглянулись. Кто-то нервно рассмеялся.– Колодец поёт, новичок. Он всегда поёт перед Зенитом. Иди, не задерживай смену.

Элиан заставил ноги двигаться. Но песнь Колодца он слышал и раньше. Это был ровный, глубокий гул, вселяющий покой. То, что он слышал сейчас, было похоже на… стон.

И вот они вышли на внутренний балкон, опоясывавший великую Чашу.

Пространство перед ним уходило и вниз, и вверх, теряясь в сиянии. Здесь находиться без тёмного фильтра на шлеме было нельзя – чистая энергия Колодца выжгла бы сетчатку за секунду. Чаша представляла собой гигантское геометрическое сооружение из прозрачного, как лёд, но невероятно прочного камня, сходящееся к центру, где из небытия бил вверх, к невидимому куполу, столп ослепительного, почти физически плотного света. Он переливался всеми оттенками золота, белого и солнечно-жёлтого. В нём танцевали сгустки энергии, похожие на живых существ. Воздух дрожал. Даже сквозь тёмное стекло Элиан чувствовал, как тепло ласкает его лицо, как сила наполняет каждую клетку. Это было божественно. Это было прекрасно.

И это было неправильно.

Он пригляделся, заставив глаза сфокусироваться не на сиянии, а на структурах, его удерживающих. На кристаллических фермах, на магических контурах, выгравированных по краю Чаши. И увидел.

На самой большой, центральной кристаллической жиле, толщиной с дубовый ствол, идущей от самого сердца столпа вглубь скалы, была трещина. Тонкая, как волос. Едва заметная. И из этой трещины сочился не свет.

Сочилась тьма.

Не отсутствие света, а нечто активное, жидкое и густое, как смола. Она медленно стекала по грани кристалла, и там, где она касалась сияющего камня, свет будто гас, оставляя после себя тусклое, мёртвое пятно. Как проказа. Как гангрена на сияющей коже.

– Капитан, – голос Элиана сорвался, став чужим и хриплым. Он потянул за рукав старшего на посту. – Смотрите. На центральном проводнике.

Капитан, мужчина с лицом, как из дуба, лениво повернул голову, затем поднёс к визоршлему бинокль с затемнёнными линзами. Элиан видел, как его челюсть резко сжалась.– Шлаковая инкрустация, – проговорил капитан, но в его голосе не было уверенности. – Напряжение перед Зенитом… выжигает примеси в кристаллах. Бывает.– Это не шлак, – настаивал Элиан. – Это… оно течёт. И свет гаснет.– Молчать, Страж! – капитан обернулся к нему, и в его глазах Элиан увидел не гнев, а тот же самый, животный, неосознанный страх, который сосал и его самого. – Твоя задача – стоять и наблюдать за периметром. Не за светом. Светом занимаются маги. Понял?

Элиан отступил. «Бывает», – сказал капитан. Но Элиан, два года изучавший устройство Колодца, знал – такого не бывает. Кристаллы очищались веками. Они были чище горного хрусталя. В них не могло быть «шлака».

Он стоял, сжав древко копья до побеления костяшек, и смотрел, как чёрная, маслянистая капля на конце трещины набухает, тяжелеет и, наконец, отрывается. Она упала вниз, в сияющую бездну Чаши.

И в момент, когда капля коснулась основного потока света, сияние дёрнулось.

Словно гигантское сердце пропустило удар. Свет на миг погас, сменившись на абсолютную, всепоглощающую черноту. И в этой черноте что-то шевельнулось. Что-то огромное, членистое, бесконечно далёкое и в то же время – прямо здесь, за тончайшей плёнкой реальности.

Тьма длилась долю секунды. Свет вспыхнул снова, ещё ярче, как бы в искупительном порыве.

Никто, кроме Элиана, казалось, ничего не заметил. Или не хотел замечать.

Но он-то заметил. И он понял.

Это не было песней. И не скрипом.

Это был первый, едва слышный скрежет когтей по внутренней стороне двери. Двери, которую его народ запер, забыв, что на той стороне остались голодные рты. И что все замки, в конце концов, ломаются.

Глава вторая. Отчёт о трещине

После смены Элиана вызвали к магистру дозора. Кабинет располагался высоко в шпиле Стражи, откуда сквозь узкие витражные окна открывался вид на всю Солярию, купающуюся в вечернем, уже не совсем естественном, золоте. Воздух здесь пахло воском для мебели и старой бумагой, а не камнем и силой. Это было место для отчётов, а не для действий.

Магистр Иллан был человеком-пергаментом: сухим, испещрённым морщинами-строчками, с глазами, выцветшими от чтения при свете магических кристаллов. Он слушал бормотание Элиана, не поднимая взгляда от какого-то свитка.– Трещина, – повторил он наконец, откладывая перо. – На центральном проводнике. И… тёмный экссудат.– Не просто тёмный, магистр. Он гасил свет. И был всплеск… тьмы. Мгновенный.– Всплеск, – Иллан безэмоционально повторил. Он снял с носа пенсне и принялся протирать стёкла платком. – Страж Элиан, вы прослужили на Чаше два года. Видели ли вы когда-нибудь, чтобы стабильность потока была абсолютной?– Нет, но…– Бывают флуктуации. Особенно перед Зенитом. Энергетический потенциал зашкаливает, система испытывает нагрузки. Кристаллы, будучи живой, в некотором роде, материей, могут «выпотевать» избыточные, отработанные элементы. Это и есть шлак. Его потом собирают алхимики для изготовления защитных пигментов.Голос магистра был ровным, убаюкивающим. В нём звучала непоколебимая уверенность учебника, прочитанного тысячу раз. И от этой уверенности у Элиана похолодело внутри.– Но этот «шлак»… он двигался. Он был живым.– Вам показалось, что он двигался, – поправил его Иллан, водружая пенсне обратно на нос. – Игра света, усталость сетчатки, мерцание защитного визора. Сочетание этих факторов порождает мистификации. Особенно у впечатлительных молодых людей.

Он взял чистый лист, окунул перо.– Ваше усердие отмечено. Бдительность – добродетель Стража. Однако, я рекомендую вам перед следующей сменой хорошо отдохнуть и принять успокоительный отвар у лазаретчика. Праздник Зенита – время великой радости, а не болезненных фантазий. Доклад о «трещине» будет занесён в реестр малых аномалий для последующего, неторопливого изучения комиссией магов-кристаллографов. Вы свободны.

Элиан стоял, чувствуя, как гнев и бессилие комом подступают к горлу. Его заносили в реестр. Как погодную аномалию. Как курьёз. «Малые аномалии» изучались годами. Если там, внизу, что-то ломалось прямо сейчас, к тому времени, когда комиссия соберётся, будет уже поздно.

Он вышел в коридор, и его накрыл гул праздничных приготовлений. Со стороны города доносились звуки настраиваемых инструментов, смех, стук молотков, возводящих трибуны. Весь этот шум казался ему теперь невероятно хрупким. Карточным домиком, построенным на краю пропасти, в которую все упорно отказывались смотреть.

Он не пошёл в казарму. Он отправился в Нижние Склепы.

Это было нарушением правил. Склепы – лабиринт служебных тоннелей, древних хранилищ и заброшенных отводных каналов – находились под юрисдикцией инженеров-геомагов. Стражи сюда без спецприказа не спускались. Но Элиан знал путь. Он изучал старые схемы в архивах, движимый не праздным любопытством, а желанием понять, как устроено сердце, которое он защищает.

Воздух здесь был другим. Тепло Чаши сюда доходило слабым дыханием. Пахло пылью, сыростью и озоном – запахом старой, застоявшейся магии. Светились только редкие, вмурованные в стены кристаллы, и их свет был не золотым, а синевато-холодным. Он шёл по узкому коридору, прислушиваясь. Тот самый скрежет, вибрация – здесь они ощущались отчётливее. Не как шестерни, а как… скрип натягивающейся струны. Или сухожилия.

Он нашёл то, что искал. Магистральный отвод. Огромная, покрытая сложнейшими гравировками труба из того же прозрачного камня, уходящая в пол. Согласно древним чертежам, по ней часть света отводилась вниз, для «стабилизации геомагического давления». Элиан всегда считал это технической деталью, вроде спускного клапана у парового котла.

Теперь он смотрел на неё и чувствовал, как по спине бегут мурашки.

Труба была пуста.

Сквозь её кристаллические стенки должен был литься, переливаться мягкий, рассеянный золотой свет. Но там царила кромешная тьма. Абсолютная, глубокая, словно труба уходила не в недра планеты, а в открытый космос. Он присмотрелся к гравировкам у основания. Они были выполнены из того же металла, что и доспехи Стражей, но старее на тысячелетия. И часть этих линий – сложных, переплетённых, образующих печати и клятвы – была не просто стёрта.

Она была выжжена. Оплавлена изнутри чёрным, как сажа, жаром. И от этой выжженной печати вверх по стене ползли тончайшие, как паутина, чёрные прожилки. Они пульсировали. Словно впитывали в себя последние крохи света из окружающих кристаллов.

Элиан протянул руку, чтобы прикоснуться к холодному камню. И в тот же миг из тёмного просвета трубы на него хлынуло.

Не свет. Не тьма. Знание.

Образы, лишённые формы. Ощущение векового, невыразимого голода. Холод, проникающий в самую душу. И шепот. Миллионы шёпотов, сливающихся в один навязчивый, полный безумной тоски и нарастающей ярости голос: «ВЕРНИ… ВЕРНИ… МОЁ…»

Он отшатнулся, ударившись спиной о противоположную стену. Сердце колотилось, как у загнанного зверя. В ушах звенело. Он стоял, дрожа, и смотрел на чёрную, мёртвую трубу. Теперь он знал. Это не спускной клапан.

Это была кормушка. И её перекрыли. И те, кого кормили, умирали от голода где-то внизу, в вечном мраке. А их предсмертный хрип, их ярость теперь поднимались по этой трубе, как обратная волна, и разъедали фундамент самого Колодца.

Трещина наверху была не причиной. Она была симптомом. Кашлем чахоточного. Первой кровинкой на губах.

Он бежал из Склепов, не разбирая пути. Ему нужно было найти того, кто выслушает. Кто поймёт. Капитана Торена? Но он тоже отмахнулся. Архимага? Магистрам дозора он уже был просто «впечатлительным молодым человеком».

Наверху, в одном из внутренних двориков Храма Света, он наткнулся на старуху. Она сидела на краю фонтана, не смотря на струи, и кормила сухими хлебными крошками голубей. Но голуби не подлетали к ней. Они сидели на карнизах, нахохлившись, и смотрели в сторону Колодца. Старуха была одета в простой, серый плащ, не по рангу простой для храмового комплекса. Её лицо было изрезано морщинами глубже, чем у магистра Иллана, но в этих морщинах читалась не сухая мудрость, а усталость. Усталость от слишком многого увиденного.

Это была Морена. Провидица. Вернее, бывшая провидица. Говорили, её дар потускнел, когда потускнел свет второго солнца. Теперь её терпели из уважения к прошлому, но пророчеств не спрашивали.

Элиан, ещё не отдышавшись, замер перед ней. Она подняла на него глаза. Глаза цвета мокрого пепла.– Ты спускался в Склепы, – сказала она. Не спросила. Констатировала. Голос у неё был шершавым, как тёрка.– Я… я должен был…– Видел пустую трубу. Слышал шёпот.Ледяная волна прокатилась по его коже.– Вы… знаете?– Все знают, мальчик, – она горько усмехнулась, и крошки посыпались из её пальцев на плиты. – Просто одни знают и помнят. Другие знают и предпочитают забыть. А третьи, – она кивнула в сторону главного шпиля, где располагались покои Архимага Кальдера, – знают и находят этому удобное объяснение. Пока могут.– Что происходит? – вырвалось у Элиана. Он сел на край фонтана рядом с ней, не в силах стоять.– Расплата, – просто сказала Морена. – Мы взяли в долг у самой бездны. Под залог своего благополучия. И вот пришло время платить по векселю. А казна пуста. Потому что мы всё проели.– Что мне делать?Она повернула к нему своё морщинистое лицо, и в её глазах на мгновение мелькнуло что-то острое, молодое и бесконечно печальное.– Ты уже сделал первый шаг. Ты увидел. Теперь выбор за тобой. Можно закрыть глаза, выпить успокоительного отвара, как тебе и велели, и встретить Зенит с улыбкой. А можно…– Можно что?– Можно начать бояться по-настоящему. Потому что то, что идёт снизу, Стража с копьями не остановит. И заклинания архимагов – только разожгут его аппетит.Она встала, отряхнула плащ.– В древних скрижалях, тех, что пылятся в самом нижнем хранилище, есть глава. «О Договоре и Цене». Архимаг Кальдер приказал её не переписывать и не упоминать в новых летописях. Он назвал её «аллегорией для тёмных веков».– Где эти скрижали?Морена посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом.– Ты действительно хочешь знать? Зная, обратного пути не будет. Незнание – иногда единственная доступная роскошь.Элиан вспомнил чёрную каплю, падающую в свет. Всплеск абсолютной тьмы и шевеление в ней. Вспомнил голодный шёпот из трубы. Он кивнул.– Я хочу знать.

Старая провидица медленно выдохнула.– Тогда приходи сюда. После полуночи. Когда храм уснёт, довольный подготовкой к празднику. Я покажу тебе, где мы спрятали нашу первую и самую большую ложь. А там… решай, что делать с этой правдой. Если осмелишься.

Она ушла, оставив его одного с хохлящимися голубями и леденящим душу предчувствием. Где-то в городе заиграла пробная мелодия гимна Зенита. Она звучала фальшиво. Как похоронный марш.

Глава третья. Чернила из пыли

Полночь в Храме Света была не тишиной, а особым видом гула. Гул затихших молитв, осевших в камень. Гул магических барьеров, вибрирующих на неслышимых частотах. Гул далёкого, вечного сердца Колодца, который теперь звучал для Элиана как аритмичный стук в запертую дверь.

Он ждал в тени колоннады, дрожа не от холода. Дрожь шла изнутри – та самая, тонкая, ледяная струна была натянута теперь в каждом нервном окончании. Он думал о том, чтобы повернуть назад. Спуститься в казарму, зарыться головой в подушку и сделать вид, что ничего не видел. «Незнание – роскошь». Слова старухи висели в воздухе соблазнительным, ядовитым плодом.

Но за его веками уже горел отпечаток: чёрная капля, падающая в сияние. Шевеление во тьме. Он был заражён этим знанием. И инфекция пожирала его изнутри.

Морена появилась беззвучно, как тень от погасшего факела. В руках у неё был не светильник, а странный, кристаллический шар, внутри которого клубился тусклый, пепельный свет.– Он не любит яркого, – сказала она, заметив его взгляд. – Свет будит память. А в этом месте спят только те воспоминания, которые лучше бы не просыпались никогда. Идём.

Она повела его не к парадным залам, а вглубь, по служебным лестницам, которые становились уже, грубее, древнее. Воздух менялся: исчезал запах ладана и воска, появлялся запах старой пыли, сырого камня и чего-то ещё… металлического, кисловатого. Запах страха, впитавшегося в стены.

– Здесь, во времена Певучей Крови, был госпиталь, – голос Морены звучал отрывисто, будто она разговаривала сама с собой. – Сюда приносили тех, на кого взглянули Дети Тени. Они не умирали сразу. Они… выцветали. Сначала из глаз, потом из кожи, потом из самой души. От них оставались лишь пустые оболочки, шепчущие на языке, которого никто не понимал. Храм построили сверху, чтобы светом задавить этот кошмар. Но кошмар просто уснул. И ему приснились мы.

Они спустились так глубоко, что даже вибрация Колодца сюда доходила едва слышным, больным эхом. Морена остановилась перед ничем не примечательной стеной, сложенной из грубых базальтовых блоков. Она приложила ладонь к одному из камней, и под её морщинистой кожей на мгновение вспыхнули синие прожилки. Камень отъехал в сторону с тихим, словно нехотя, скрипом, открыв черный провал.

Влажный, гнилостный воздух ударил Элиана в лицо. И с ним – волна того же чувства, что охватило его у пустой трубы. Голод. Тоска. Ненависть, выдержанная, как крепкий уксус.– Здесь, – прошептала Морена. Её лицо в призрачном свете шара было похоже на маску из воска. – Сокровищница нашей вины.

Они вошли в круглый зал, низкий, давящий. Пол был усыпан битым кристаллом, который хрустел под ногами, как кости. В центре, на каменном пьедестале, лежала одна-единственная скрижаль. Она была не из камня или металла. Она была из дерева. Тёмного, почти чёрного, с прожилками, похожими на застывшие молнии. Это было древо Теней, росшее, согласно легендам, только в самых глубоких ущельях мира.

Морена подошла к пьедесталу и провела рукой над поверхностью. Древо отозвалось. Из его прожилок выполз бледный, фосфоресцирующий свет, заливший резные строки. Письмена не были знакомы Элиану, но в тот миг, когда он на них взглянул, они перетекли в его сознание. Не через чтение. Через прямое вливание смысла в мозг. Это было болезненно, как вбитый гвоздь.

«Договор, скреплённый на крови умирающих солнц…»

Картина вспыхнула у него внутри: небо, разорванное войной магов, падающие звёзды, и две расы – люди и эльфы света против Детей Тени – стоящие на краю взаимного уничтожения.

«…Сила Солнечного Сердца будет разделена. Половина – для дня, для роста, для жизни вверху. Половина – для ночи, для покоя, для забвения внизу. Свет будет течь в Бездну, дабы утолить её вечный голод и усыпить её гнев…»

Он увидел, как маги-созидатели выковывали кристаллические каналы, как свет лился вниз, в чёрные жерла, и как там, в глубине, что-то огромное и печальное принимало эту дань, сворачиваясь клубком и затихая.

«…И да скрепится сей договор клятвой: пока течёт свет, будет мир. Пока помнят о цене, будет равновесие. Забытье же… есть разрыв. А разрыв… есть смерть для всех.»

И затем, уже другими, более поздними, торопливыми руками, в конце скрижали были вписаны новые строки. Без изящества древних мастеров. Словно вырезанные ножом в панике. И эти строки кричали:

«Сила иссякает. Света верхнему миру не хватает. Воля Детей Тени слаба, узы договора тяжки. По решению Совета Семи, отвод в Бездну… ПРЕКРАЩАЕТСЯ. Дабы укрепить наши стены, наши жизни, наше будущее. Да пребудет свет с нами. А тьма… пусть уснёт навеки.»

Подпись под этим дополнением была выжжена с такой силой, что дерево почернело и вздулось: «Архимаг КАЛЬДЕР, Первый среди Равных».

Элиан отшатнулся, словно его ударили. Предательство было не абстрактным. Оно имело имя и фамилию. И дату, которую он тут же мысленно вычислил – всего сто лет назад. За жизнь одного долгоживущего мага. За время, которое его дед называл «эпохой нового рассвета».

– Он… он просто перекрыл его? – голос Элиана звучал хрипло. – Зная, что это… что это…– Что это убийство, – закончила Морена. Её глаза в свете гнилушек были пусты. – Да. Он назвал это «прагматичным перераспределением ресурсов». А тех, кто вспоминал о договоре, объявил паникерами и сторонниками Тьмы. Их… убрали. Скрижали спрятали. Правду заменили удобной историей о том, что Колодец – это исключительно наш дар от ушедших богов. И никакой цены за него платить не нужно.– Но они… они там…– Умирают, – прошептала Морена. – Медленно. Мучительно. И превращаются из «Детей» во что-то иное. В то, что не будет вести переговоров. Что будет только брать. И чтобы насытиться после векового голода, им понадобится не капля. Им понадобится весь свет. Весь этот мир.