Машина террора. Как страх становится оружием и меняет ход истории

История террора: от древних империй до современного мира

В музейном зале, где слышно, как шаги посетителей гулко отдаются под сводами, стоят рядом три предмета. На первом — древняя имперская надпись о победе и наказании мятежников. На втором — революционная прокламация, оправдывающая чрезвычайные меры спасением республики. На третьем — газетная полоса с современным сообщением о нападении. Это не три звена одной непрерывной цепи. Между ними — тысячелетия, разные государства, разные представления о праве и разные способы узнавать о случившемся. Но все три предмета задают похожий вопрос: кто должен увидеть насилие — и что увидеть в нём?

Чтобы ответить, мало перечислить убийства, казни, мятежи и войны. Нужно смотреть, кто обладал властью, кого стремились устрашить, каким путём распространялась информация и как сами участники называли происходящее. Именно такая шкала позволяет говорить об истории политического устрашения, не объявляя всякое насилие в прошлом «терроризмом» в сегодняшнем смысле.

Империя: власть, которую видно издалека

Для древней империи власть должна была быть не только установлена, но и представлена. Подданный в отдалённой провинции мог никогда не увидеть царя; зато он мог услышать о поражении соседнего города, увидеть царский рельеф или прочесть надпись о том, что бывает с непокорными.

Ассирийские царские надписи и изображения показывали победу как доказательство порядка: правитель покорил врагов, восстановил установленный богами мир, защитил державу. На рельефах встречались изображения пленников и наказаний. Такие образы могли служить предупреждением соперникам и подданным, но читать их как точный отчёт обо всех событиях было бы ошибкой. Царская надпись — не беспристрастный протокол: она прославляла правителя и объясняла, почему его власть законна.

Аудитория такого послания была шире непосредственных свидетелей наказания. Ею становились жители провинций, чиновники, военные элиты, потенциальные противники. Каналы распространения были медленными и ограниченными — памятники, надписи, устные рассказы, административные распоряжения, — но сообщение могло жить долго. Империя стремилась внушить не только страх перед конкретной карой, но и представление о неизбежности власти.

В I веке нашей эры в римской Иудее действовали сикарии — участники сопротивления римскому господству, о которых писал историк Иосиф Флавий. Он изображал их как опасных убийц, однако его свидетельство создавалось после подавления восстания и отражало собственную политическую позицию автора. В их случае насилие могло быть направлено против определённых людей и одновременно иметь более широкое политическое значение: показать, что римская власть уязвима, а сопротивление возможно. Но называть их «террористами» без оговорок — значит переносить современную категорию в мир с иными законами, политическими институтами и представлениями о войне.

Итог периода: древние государства использовали видимое наказание как сообщение о власти, а противники государства могли превращать насилие в знак неповиновения. Сходство отдельных механизмов не делает эти практики одним и тем же историческим явлением.

Средневековье и раннее Новое время: репутация, вера, наказание

В средневековых обществах сообщения распространялись через проповедь, хронику, посольство, рынок и слух. Репутация иногда опережала войско: рассказы о жестокости завоевателя могли побуждать к покорности ещё до его появления. Монгольские завоевания показывают, насколько тесно реальная военная сила переплеталась с таким эффектом. Однако средневековые хроники нередко создавались победителями, противниками или очевидцами, передававшими чужие рассказы. Числа жертв и описания событий требуют осторожной проверки: устрашающее повествование могло быть частью исторической памяти, а не точной статистикой.

Другой пример — низаритские исмаилиты, которых европейские авторы и позднейшая популярная культура часто сводили к образу «ассасинов». История политических убийств, связанных с этой общиной, обросла легендами; некоторые привычные объяснения самого названия остаются спорными. Важно не принимать враждебные средневековые рассказы за нейтральные свидетельства и не путать выборочные убийства политических противников с современным насилием, рассчитанным на массовую аудиторию.

Тем временем государства и местные правители устраивали публичные казни, а религиозные и гражданские власти применяли суровые наказания против тех, кого считали угрозой установленному порядку. Устрашение могло исходить от государства, общины или повстанцев — но смысл наказания определялся местными представлениями о вере, верности и законности. Для современного наблюдателя жестокость этих практик очевидна; для исторического анализа важно ещё и понять, кто имел право карать и кто признавал это право.

Печатный станок постепенно расширил аудиторию политических сообщений. Теперь воззвание или рассказ о расправе мог воспроизводиться в нескольких экземплярах, пересекать границы и вмешиваться в споры о власти. Но распространение информации оставалось несравнимым по скорости с современными СМИ: между событием и его общественным образом по-прежнему пролегали дороги, цензура и время.

Итог периода: страх перед насилием поддерживали и само событие, и рассказы о нём. Однако слова «закон», «враг» и «мятеж» здесь имели исторически конкретный смысл — их нельзя автоматически переводить на язык нынешнего политического права.

Когда «террор» стал именем государственной политики

Перелом произошёл во время Французской революции. В 1793–1794 годах, в период, обычно называемый Террором, революционные власти оправдывали чрезвычайное принуждение защитой республики от внутренних и внешних врагов. Границы этого периода историки определяют по-разному, но сам факт важен: террор не просто описывал последствие насилия. Он стал названием политического метода, который часть революционных деятелей считала допустимым средством управления.

Государственные учреждения, чрезвычайные законы и революционные трибуналы превратили наказание в элемент политики. Власть стремилась не только устранить конкретных противников, но и показать, что республика способна карать измену. Публичная казнь и печатное сообщение о ней обращались к аудитории, которой нужно было доказать: новый порядок защищает себя.

При этом историки спорят о том, насколько уместно считать революционный Террор ранней формой «государственного терроризма». Термин «терроризм» в современном политическом употреблении закреплялся постепенно и менял значение. Французский пример особенно показателен: слово, которое позднее часто звучало как обвинение против негосударственных противников, первоначально могло описывать практику самой власти.

Здесь заметно важное различие. Государственное принуждение обладает административными ресурсами: законами, судами, чиновниками, полицией и возможностью объявить собственные действия легитимными. У подпольной группы таких ресурсов обычно нет. Это различие не оправдывает насилие одной стороны и не отменяет вреда другой. Оно помогает увидеть, что власть и доступ к публичному слову распределены неравномерно.

Итог периода: история террора — это не только история нападений на государство. Иногда страх становится официальным инструментом самого государства, а спор о названии превращается в спор о праве на насилие.

XIX век: город, печать и политический жест

В XIX столетии промышленный город, массовая газета и телеграф изменили масштаб политического эха. Событие могло произойти в одном месте, а его образ — за короткое время разойтись по стране и стать предметом международного спора. Новые технологии не создали политическое насилие, но изменили его аудиторию: теперь ею могли быть читатели, никогда не видевшие места происшествия.

В некоторых революционных и анархистских кругах обсуждалась идея «пропаганды действием»: насильственный поступок мыслился как политический знак, способный заявить о несправедливости или мобилизовать сторонников. Но это направление нельзя приписывать всему анархистскому движению: оно было разнообразным, и многие его участники отвергали индивидуальное насилие. Убийство российского императора Александра II членами «Народной воли» в 1881 году было актом революционной борьбы в конкретном российском контексте, а не поводом смешивать все антиправительственные движения с одной идеологией.

Газетная хроника умела совершать двойное действие. Она сообщала о событии, но одновременно превращала его в публичную драму: кто пострадал, кто виновен, чего теперь следует бояться и какую политику нужно принять. Государства отвечали усилением надзора и наказаний; оппозиционные движения могли использовать репрессии как доказательство несправедливости власти. Так возникала обратная связь, в которой насилие, страх, ответные меры и новые рассказы о насилии подпитывали друг друга.

Итог периода: массовая пресса расширила аудиторию политического насилия далеко за пределы его непосредственных свидетелей. Но одинаковое газетное внимание не означало одинаковой власти: государство и подпольная организация по-прежнему располагали разными средствами воздействия.

XX век: государственный террор и борьба за название

В XX столетии понятие «государственный террор» стало способом описывать не только зрелищное наказание, но и повседневную систему страха. При нацистском режиме и в сталинском Советском Союзе репрессии включали аресты, казни, заключение, депортации и слежку. Человеку не всегда требовалось увидеть насилие, чтобы бояться его: достаточно было знать о непредсказуемости обвинения и исчезновении соседей. Аудиторией становилось всё общество — в том числе люди, которых ещё не преследовали.

Историки и правоведы не всегда одинаково используют выражения «государственный террор» и «терроризм». В обыденной речи терроризм чаще связывают с негосударственными акторами и политически мотивированным насилием против гражданских лиц. «Государственный террор» обычно подчёркивает систематическое применение страха самой властью. Эти понятия пересекаются в разговоре о принуждении, но не взаимозаменяемы: их важно определять, прежде чем делать выводы.

После Второй мировой войны освободительные и революционные движения боролись против империй и государств, а правительства называли противников преступниками, мятежниками или террористами. В Алжирской войне 1954–1962 годов насилие применяли участники Фронта национального освобождения, а французские власти вели жестокую контрповстанческую кампанию, включавшую пытки и репрессии. Условия сторон были неравными: одна сторона представляла колониальную власть, другая боролась против неё. Это различие необходимо учитывать, не превращая его ни в оправдание нападений на гражданских, ни в разрешение игнорировать государственное насилие. Политический ярлык часто был частью борьбы за легитимность, а не итогом спокойной юридической проверки.

С появлением радио, телевидения и международных новостей всё большее значение приобрёл удалённый зритель. Событие могло быть рассчитано не только на непосредственных участников конфликта, но и на правительства, сторонников, противников и аудиторию в других странах. В последней трети XX века телевидение сделало такое дальнее присутствие особенно заметным. Однако сам факт, что кадры увидели миллионы, ещё не доказывает, каким именно было намерение совершивших насилие и чего они добились политически.

От телеэкрана к сетевой среде

Теракты 11 сентября 2001 года показали, как современное насилие может одновременно причинять огромный физический вред и становиться событием мировой коммуникации. Затем последовали политические решения, войны и расширение мер безопасности, которые изменили жизнь далеко за пределами места атаки. Но даже в этом случае нельзя сводить историю к простой формуле «нападение вызвало нужный нападавшим результат»: общественная реакция складывается из многих решений и не подчиняется полностью планам какой-либо одной стороны.

В цифровую эпоху сведения, изображения и призывы распространяются через платформы, где сообщение может быстро выйти из первоначального контекста. Появилась возможность обращаться к разрозненной аудитории без традиционных редакций и границ. Вместе с тем интернет не отменил старых механизмов: по-прежнему важны авторитет источника, доверие, политическая поляризация и решения властей о том, как реагировать. Новым стал не страх сам по себе, а среда, в которой он может мгновенно усилиться, исказиться или столкнуться с проверкой фактов.

Как пользоваться историей, не превращая её в аналогию

Вот практическое упражнение. Возьмите газетный заголовок о современном политическом насилии — или музейную подпись к любому из предметов, с которых начинается глава, — и задайте четыре вопроса:

1. Власть: кто совершил насилие и какими ресурсами располагал? Был ли это государственный аппарат, вооружённая организация, отдельный участник или несколько разных сил?

2. Аудитория: кому был причинён прямой вред, а кого могли стремиться напугать или убедить? Что в этом известно, а что мы лишь предполагаем?

3. Коммуникация: кто первым сообщил о событии, по каким каналам оно распространилось и какие детали пока подтверждены?

4. Контекст: какими словами называли случившееся сами участники, их противники и независимые исследователи? Есть ли у этих слов правовое значение — или перед нами политическая оценка?

Затем попробуйте сравнить событие с любым эпизодом из прошлого. Вместо фразы «это то же самое, что…» проверьте, что именно совпадает: цель, устройство власти, отношение к гражданским, аудитория, канал распространения или правовой контекст. Если совпал только один признак, перед вами полезное сопоставление, но не тождество.

Период

Кто обладал властью и кого могли устрашать

Основные каналы

Что нельзя упускать

Древние империи

Цари и администрации; подданные, соперники, восставшие

Надписи, изображения, устная молва

Государственное наказание и сопротивление ему — разные явления

Средневековье и раннее Новое время

Монархи, религиозные и местные власти, противники режима

Хроники, проповеди, посольства, ранняя печать

Источники могли быть пристрастны, а поздние легенды — влиять на память

Французская революция

Революционное государство и его противники

Законы, суды, прокламации, печать

«Террор» становится названием политики власти

XIX век

Государства, революционные движения, отдельные участники

Массовая пресса, телеграф

Широкая известность события не равна его политическому успеху

XX век

Государства и негосударственные движения

Радио, кино, телевидение, международные новости

Государственный террор и терроризм не следует автоматически смешивать

XXI век

Государства, организации и отдельные участники

Глобальные СМИ и цифровые платформы

Скорость распространения повышает значение проверки и контекста

Через века проходит не одна неизменная «машина террора», а набор механизмов, которые каждый раз собираются заново: наказание как предупреждение, насилие как знак, слух как усилитель, медиа как расширитель аудитории. В разные эпохи менялись власть, право, техника и язык легитимности. История помогает узнавать повторяющиеся приёмы, но не освобождает от проверки различий. Поэтому, встречая слово «терроризм», стоит сначала спросить не только «что произошло?», но и «кто называет это так, по каким признакам и в каком контексте?». Только тогда прошлое становится не складом громких аналогий, а инструментом ясного мышления.

Идеология, идентичность и оправдание насилия

На кухонном столе лежит старый газетный лист. Бумага пожелтела, сгиб рассыпается под пальцем. На фотографии — площадь у Соляной пристани, люди в пальто, поднятые руки, дым над крышами. Несколько десятилетий назад здесь силовики открыли огонь по демонстрации. Погибли люди; кто именно отдал приказ и можно ли было предотвратить трагедию, историки спорят до сих пор.

— Это был день, когда наши перестали молчать, — говорит Марк, отец семейства. В его голосе слышна гордость за рабочих, которые вышли требовать справедливости.

Его мать, Вера, долго смотрит на снимок.

— Для меня это день, когда не вернулся дед, — отвечает она. — Я не умею гордиться тем, что его убили.

Внучка Лена переводит взгляд с одного на другую:

— А почему я должна считать это и своей гордостью, и своей болью? Я ведь там не была.

Все трое говорят об одном событии. Но оно стало для каждого разным: символом сопротивления, семейной утратой, вопросом о том, что потомки обязаны — или не обязаны — унаследовать от прошлого.

Так обычно и действует историческая память. Она не лежит в обществе неподвижным камнем. Её передают, толкуют, оспаривают, иногда используют как доказательство того, что нынешняя обида справедлива, а будущее насилие неизбежно. Между памятью и насилием, однако, нет прямого провода. Между ними — решения, слова, отношения, политические обстоятельства и человеческая ответственность.

Идеология как карта, а не приговор

Идеологию часто представляют как готовую инструкцию, которая берёт человека под контроль. Но полезнее думать о ней как о карте: она отмечает, где находится источник бед, кто несёт ответственность, что означает принадлежность к сообществу и какие действия кажутся допустимыми. Одна карта может помогать увидеть несправедливость и найти мирный путь её исправления. Другая — сузить мир до двух лагерей и объявить насилие единственным выходом.

Сами вопросы, на которые идеология отвечает, важны и законны. Почему одни районы годами получают меньше ресурсов? Почему одни жертвы услышаны, а другие забыты? Кто определяет, чья речь считается угрозой, а чья — порядком? Человек может задавать такие вопросы, не стремясь причинить кому-либо вред. Политическая критика — не признак радикализма, а неотъемлемая часть общественной жизни.

Опасный сдвиг происходит не в тот момент, когда появляется сильная обида или чувство принадлежности, а когда к ним добавляют разрешение на насилие. Чтобы распознать этот сдвиг, полезно различать три вещи: описание проблемы, объяснение через идентичность и оправдание вреда.

Например: «Наш район десятилетиями недополучал помощь» — утверждение о проблеме. Оно может быть истинным или ошибочным, но его можно проверять по бюджетам, решениям, свидетельствам жителей. «С людьми из нашего района обращаются как с людьми второго сорта» — объяснение через общую принадлежность; оно тоже заслуживает внимательной проверки и разговора. А вот «любой, кто относится к противоположной группе, заслуживает расплаты» — уже не описание несправедливости, а моральное разрешение причинять вред.

Эти фразы иногда произносятся в одном выступлении, почти без паузы. Именно поэтому нужно слушать не только о чём

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.