Морская грань отчаянного круиза
- -
- 100%
- +
– А вы? – рискнул спросить Марвин. – Почему вы здесь?
Грегор остановился, вытер лицо грязной ветошью.
– Я? Я здесь, потому что море – честнее людей. Оно либо принимает тебя, либо убивает. Никаких полутонов. А ещё… – он понизил голос, – потому что однажды я видел, как Алиса разговаривала с акулой. И акула её послушалась. После такого хочется быть поближе к сильному капитану и подальше от берега.
Вечером второго дня погода, как и предсказывал Марвин, начала меняться. Перистые облака сменились тяжёлыми свинцовыми тучами. Ветер усилился, завывая в вантах. «Анадиомена» начала мерно раскачиваться на набегающих волнах. Доминик вызвал Марвина в рубку.
– Штормит. Автопилот сбоит. Возьмёшь руль. Покажешь, чему тебя учили на игрушечных корабликах.
Это был не вопрос. Марвин встал за штурвал. Его ладони обхватили прохладную кожу рулевого колеса. Он почувствовал, как яхта живёт под ногами – каждый крен, каждый подъём на волне. Он ловил ритм, стараясь гасить рысканье до того, как автопилот начнёт судорожно дёргать рулями. Это был танец. Сложный, требующий полной концентрации.
– Не борись с морем, – проговорил Доминик, наблюдая за ним. – Предугадывай его. Чувствуй, как волна поднимает корму, и помогай ей. Ты не водитель. Ты партнёр.
И тут это случилось. Резкий, спазматический укол в виске. Не боль, а скорее вспышка ослепляющего белого света за веками. Марвин на мгновение потерял ориентацию. Его руки дёрнулись, и яхта резко клюнула носом, съехав с гребня волны. Показания курса поплыли.
– Стоун! Соберись! – крикнул Доминик.
Марвин тряхнул головой. Тошнота, кислая и липкая, подкатила к горлу. Перед глазами проплыл образ: тёмные глаза Алисы, её алые губы, шепчущие что-то. Он услышал запах – тот самый, смесь пачулей и меди. Он был здесь, в рубке. Это невозможно.
– Капитан, я…
– Морская болезнь? На вторые сутки? – в голосе Доминика зазвучало презрение.
– Нет. Голова… кружится.
Домиинк пристально посмотрел на него. Его взгляд стал аналитическим, холодным.
– Сойди. Отдохни десять минут. Подышишь воздухом. Потом вернёшься.
Марвин, шатаясь, вышел на палубу. Ветер и брызги солёной воды ударили в лицо. Видение рассеялось, но слабость и тошнота остались. Он прислонился к леерному ограждению, глотая воздух ртом.
Где-то далеко, в тёмной комнате с закрытыми ставнями на окраине Нассау, Алиса сидела на полу в круге, начертанном морской солью. Перед ней на низком столике лежала восковая фигурка, грубо, но узнаваемо напоминающая Марвина. Рядом дымилась черная свеча, вонючая от добавленных трав. В её руках была игла – не простая, а костяная, выточенная из шипа ската.
– Ты чувствуешь моё присутствие, – прошептала она, проводя иглой по щеке куклы. – Ты пытаешься сосредоточиться на нём, на его командах. Но я здесь. Я в твоей крови. В твоём дыхании. Ты будешь ошибаться. Ты будешь слабеть. И когда ты упадёшь, ты вспомнишь лишь моё имя. – Она медленно, с наслаждением, воткнула иглу в область сердца куклы. Воск поддался с лёгким хрустом.
На палубе «Анадиомены» Марвин вскрикнул от внезапной, острой боли в груди. Он схватился за сердце, но боли уже не было. Было лишь глухое, томительное эхо, как после удара. И непреодолимое, паническое желание… повернуть назад. В Майами. Туда, где он видел её в последний раз. Это желание было настолько иррациональным и сильным, что его затопила волна страха. Это было не его. Это было в него вложено.
Он оттолкнулся от леера и глубоко, с силой вдохнул. «Режь якорный канат», – вспомнил он её же слова. Что это было? Предупреждение или часть плана?
Он заставил себя выпрямиться. Посмотрел на тёмную воду, на штормовое небо. Внутри всё еще дрожало, но разум начал брать верх. Он не мог позволить этому страху, этой чужой воле, управлять им. Цена была слишком высока. Он мысленно представил деда. Его спокойное, мудрое лицо. Его голос: «Шторм проходит, сынок. Всегда. Главное – держать курс».
Марвин повернулся и твёрдой походкой направился обратно в рубку. Его лицо было бледным, но решительным.
Доминик, наблюдавший за ним с крыла мостика, заметил эту перемену. Уголки его губ дрогнули. Он видел страх, но увидел и то, как этот страх был подавлен. Это было интересно. Очень интересно. Материал оказался прочнее, чем он думал. Или… кто-то уже начала его испытывать на прочность? Мысль о вмешательстве Алисы заставила его глаза сузиться до щелочек. Игра усложнялась. И от этого она становилась только увлекательнее.
В эту ночь Марвину приснился сон. Он стоял на палубе «Анадиомены», но яхта была пуста. Ни Доминика, ни команды. Только он и бесконечное, чёрное как смоль море. И тогда из воды медленно поднялась Алиса. Её чёрное платье было сухим, волосы развевались в несуществующем ветре. Она протянула к нему руку, и на ладони лежал тот самый свинцовый якорь, что носил Доминик.
– Выбирай, – сказал её голос, звучавший со всех сторон. – Его якорь… или моё кольцо? Его дисциплина… или моя свобода? Его холод… или мой огонь?
Он хотел закричать, что не хочет ни того, ни другого, но не мог издать ни звука. Алиса улыбнулась, и её улыбка была полна бесконечной, леденящей жалости.
– Ты уже выбрал, милый. Ты поднялся на борт.
Марвин проснулся в холодном поту. Было без пятнадцати четыре утра. Финн на соседней койке храпел, как трактор. За иллюминатором бушевала настоящая атлантическая волна. Яхта стонала всеми своими стальными ребрами. Он лежал и смотрел в потолок, слушая этот стон. Он больше не был наивным парнем из Висконсина. За двое суток он стал кем-то другим. Человеком, который узнал вкус чужой воли, вплетённой в его собственную. Человеком, вставшим на путь, где учитель мог оказаться тюремщиком, а соблазн – ловушкой.
Он закрыл глаза и снова увидел деда. Но на этот раз дед не улыбался. Он смотрел серьёзно и строго, как в детстве, когда объяснял, как чинить забор.
– Держи курс, Марвин, – сказал дед в его воображении. – Даже если компас врёт. Держи свой.
Это было всё, что у него было. Его собственный внутренний компас. И он поклялся себе следовать ему, что бы ни происходило.
А на горизонте уже маячили огни Нассау. Первая остановка. Первое испытание на суше. И где-то там, в городе, среди ярких огней и тёмных переулков, возможно, уже ждала его Алиса, чтобы продолжить начатую игру.
ГЛАВА ЖРИЦА
(Нассау, Багамы. Бухта «Пауэлл-Пойнт». Третьи сутки плавания)
Нассау встретил их буйством красок и тишиной денег. Белоснежные мегаяхты, выстроившиеся в ряд у набережной Кейбл-Бич, казались не кораблями, а архитектурными капризами миллиардеров. Воздух был сладким от запаха цветов, жареной рыбы и дорогого солнцезащитного крема. «Анадиомена», войдя в бухту, стала просто одной из многих – роскошной, но не уникальной. Это была идеальная маскировка.
Доминик собрал команду на корме перед высадкой.
– У нас шесть часов. Пополнение запасов, формальности. Грегор, Финн – со мной. Остальные – ротация по двое на борту. Стоун, ты первый в смене. Не спускать глаз с трапа. Никого не пускать. Даже если это будет сам губернатор с шампанским. Особенно – если это будет сам губернатор с шампанским. Понятно?
Все кивнули. В глазах Доминика появилось то самое ледяное, сосредоточенное выражение, которое означало: начинается настоящая работа.
Марвин остался на борту с ещё одним матросом – молчаливым филиппинцем по имени Карлос. Они расчищали палубу, готовя её к приёму якобы «заказанных» ящиков с провизией и вином. Работа была монотонной, но Марвин чувствовал нервное напряжение. Он видел, как Доминик, Грегор и Финн скрылись в здании портовой администрации с папкой документов. Он знал, что происходит не просто пополнение запасов. Где-то здесь, в этом парадайсe для богатых, должен был произойти контакт. Передача чего-то. Или получение.
Через час к трапу подошла машина – чёрный внедорожник с тонированными стёклами. Из неё вышли трое мужчин в простой, но дорогой одежде. Они несли ящики. Марвин, следуя указанию, преградил им путь.
– Проход закрыт. Ожидайте капитана.
Один из мужчин, с лицом боксёра-пенсионера, усмехнулся.
– Капитан Доминик ждёт именно нас, сынок. Проверь, если не веришь.
Марвин взглянул на Карлоса. Тот молча кивнул к рубке. На крыле мостика, невидимый снизу, Доминик сделал короткий, почти незаметный жест рукой: пропустить. Марвин отступил. Мужчины внесли на борт четыре прочных пластиковых контейнера, запечатанных бирками. Они отнесли их не в трюм для провизии, а в ту самую гермодверь, которую Грегор назвал «слепой зоной». Дверь открыл Грегор, появившийся изнутри. Он молча принял груз, кивнул, и дверь закрылась. Мужчины ушли так же быстро, как и появились.
Это было слишком просто. Слишком гладко. И именно это насторожило Марвина больше всего.
Когда Домиинк вернулся на борт, его лицо было каменным. Он прошёл прямо в рубку, не глядя ни на кого. Час спустя он вызвал к себе Марвина.
– Ты справился. Холодно, без лишних вопросов. Это хорошо. Теперь увольнительная. До вечера. Будь в порту к восьми. Точность.
– Капитан? Я могу остаться на…
– Это не просьба, Стоун. Это приказ. Сойди на берег. Пройдись. Почувствуй землю под ногами. Она тебе ещё понадобится.
В этом был скрытый смысл. Доминик выталкивал его из зоны контроля. Зачем? Чтобы проверить? Или потому, что знал: на берегу его уже ждёт что-то… или кто-то?
Нассау за пределами портовой зоны был другим городом. Ярким, шумным, пахнущим ромом, потом и морем. Марвин брёл по улицам, не зная цели. Он зашёл в банальный сувенирный магазин, купил открытку с видом маяка, чтобы отправить Эмили. Вышел. И тут его взгляд упал на вывеску, почти скрытую в узком переулке: «Мадам Элоиза. Гадания. Корни и травы. Помощь в трудных делах».
Окно было завешено тёмно-бардовой тканью. На подоконнике стояли сушёные растения, странные коряги и несколько кукол из ткани. Не Вуду, но что-то похожее. Его ноги сами понесли его к двери. Колокольчик над входом звякнул жалобно.
Внутри пахло пылью, сухими травами, воском и чем-то сладковато-гнилостным. За прилавком, заваленным банками, свёртками и книгами с потрёпанными корешками, сидела пожилая женщина. Негритянка с лицом, испещрённым морщинами, как старый пергамент. Её волосы были убраны под пёстрый платок. Но глаза… глаза были молодыми, острыми и невероятно печальными.
– Ты пришёл от воды, – сказала она, не как вопрос, а как констатацию факта. Её голос был скрипучим, с сильным багамским акцентом. – От белой лодки с холодным капитаном.
Марвин замер.
– Как вы…?
– Молчи. Дай посмотреть. – Она жестом подозвала его ближе, взяла его руку в свои сухие, тёплые ладони, но не стала разглядывать линии. Она закрыла глаза и просто держала. Её лицо исказилось гримасой боли. – Ох, дитя… На тебе печать. Двойная печать. Одна – тяжёлая, холодная, как железо. Другая… другая горячая и цепкая, как лиана. Она уже пускает корни.
Она отпустила его руку, как будто обожглась.
– Уходи. Сейчас же. Вернись на корабль и уплыви.
– О чём вы? Какая печать?
Женщина, которую, видимо, звали мадам Элоиза, посмотрела на него с бесконечным состраданием.
– Капитан твой – опасный человек. Он видит в тебе вещь. Полезную, красивую вещь. Он будет использовать тебя, пока ты не сломаешься. Но она… она хуже.
– Алиса? – прошептал Марвин.
Услышав это имя, старуха содрогнулась всем телом. Она перекрестилась странным, нехристианским жестом – коснулась лба, затем сердца, потом обоих плеч.
– Не произноси это имя здесь! Ты привлечёшь внимание!
– Кто она?
Мадам Элоиза оглянулась, словно боясь, что тени в углах её лавки подслушивают. Она наклонилась вперёд и заговорила быстро, таинственно:
– Она из семьи Дювалей. Старая семья. Очень старая. С материнской линии – потомки жриц, пришедших с кораблями из Дагомеи сотни лет назад. С отцовской… несчастные. Все мужчины в их роду гибли. Молодыми. От пули, ножа, воды, огня. Говорили – проклятие за то, что предок предал своих и продал священные знания. Отец Алисы, красавец-моряк, утонул, когда ей было пять лет. Брат сорвался со скалы в десять. Дядя… его нашли в собственной постели с сердцем, разорванным, будто когтями изнутри. А она… она росла с этим. С знанием, что мужская кровь в её роду не держится. И она решила не быть жертвой. Она решила стать хозяйкой. Сильнее проклятия. Сильнее смерти.
Старуха сделала глоток воды из глиняной кружки.
– Она училась. У старух в горах, у странствующих колдунов, по старым книгам, что прятали её предки. Она поняла, что у неё дар. Сильный, как ураган. Но тёмный, дикий. Она не исцеляет. Она… привязывает. Берет. Питается. Сначала это были мальчишки, влюблённые в её красоту. Они сходили с ума. Один повесился на её пороге. Другой бросился в море со скалы, крича её имя. Третий… его нашли в болоте, он был иссечён ножом – своим же собственным. Говорили, он бичевал себя, крича, что недостоин её.
Марвину стало физически плохо. История Алисы обретала чудовищные очертания.
– И её это не остановило?
– Остановило? – мадам Элоиза горько рассмеялась. – Это убедило её! Она увидела, какую власть имеет. Она решила, что ей всё дозволено. Что она выше законов божьих и человеческих. Она стала собирать силу. И нашла идеальный источник – людей вроде твоего капитана. Сильных, опасных, с тёмной энергией. Она не любит их. Она их использует. Высасывает из них амбиции, удачу, смелость, как сок из плода. А потом выбрасывает шелуху. Твой капитан… он, кажется, первый, кто её боится и ненавидит в ответ. Но даже он не может порвать её сети. А ты… ты для неё что-то новое. Свежее. Чистое. Идеальная глина. И она уже начала лепить.
– Что мне делать? – голос Марвина сорвался на шёпот.
– Беги, дитя! Уплывай сегодня же! Забудь и деньги, и эту яхту! Твоя душа дороже!
– Я не могу. У меня семья…
– Тогда умрёшь ты, а за тобой – и они. Горе высушит их, как солнце высушивает рыбу на песке.
В этот момент колокольчик над дверью дёрнулся и зазвенел яростно, хотя дверь не открывалась. Воздух в лавке стал густым, тяжёлым. Мадам Элоиза вскочила, её глаза расширились от ужаса.
– Она знает! Она чувствует, что я тебе говорю! Уходи! Сейчас же!
Она почти вытолкала его в переулок. Дверь захлопнулась за его спиной. Марвин, едва держась на ногах, опёрся о стену. Сердце колотилось, в ушах шумело. История старухи была безумной. Но она объясняла всё: и его видения, и боль, и навязчивые мысли. Она объясняла саму Алису.
Он побрёл прочь, не разбирая дороги. Он вышел на набережную, но не туристическую. Это была старая, полуразрушенная пристань, где стояли рыбацкие лодки. И там, на самом конце пирса, спиной к нему, сидела она.
Алиса.
На ней было лёгкое белое платье, развевавшееся на ветру. Волосы были распущены. Она сидела, свесив ноги над водой, и смотрела на заходящее солнце. Картина была идиллической, прекрасной. Но Марвин, зная то, что теперь знал, видел в этом одиночестве что-то бесконечно жуткое.
Он хотел было развернуться и уйти, но ноги не слушались. Он подошёл ближе. Шаги его поскрипывали на старых досках. Она не обернулась.
– Я знала, что ты придёшь, – сказала она тихо. – Ты всегда придёшь. У тебя нет выбора.
Она обернулась. Её лицо было спокойным, почти нежным. Но в глубине чёрных глаз плясали отблески заката, как языки далёкого пламени.
– Ты говорил со старой Элоизой. Она наговорила тебе страшных сказок, да? О проклятиях, о смерти, о моей… ненасытности.
– Это правда? – его голос прозвучал хрипло. – Про твою семью? Про тех мужчин?
Тень промелькнула на её лице. Не боль, а раздражение. Как будто она вспомнила о надоедливом насекомом.
– Правда – это то, что мы решаем считать правдой, Марвин. Да, мужчины в моём роду были слабы. Они не могли выдержать силу, что течёт в нашей крови. Они ломались. Я – нет. Я взяла эту силу и сделала её своей. А те глупые мальчики… они сами хотели быть сожжёнными. Они молились на меня. Я просто… приняла их жертву. Так устроен мир. Сильный берёт то, что слабый не может удержать.
Она встала и подошла к нему. Теперь он видел в её глазах не тайну, а холодное, высокомерное величие.
– Ты не такой, как они. В тебе есть стержень. Доминик это видит. Я это вижу. Он хочет сломать тебя и выковать из тебя нож. Я… я хочу разжечь в тебе огонь. Чтобы ты горел для меня. Ярко. Вечно.
Она протянула руку и коснулась его виска. Её пальцы были холодными. В тот же миг в голове у Марвина вспыхнуло: он увидел себя стоящим на палубе огромной, чёрной яхты, у его ног лежал Доминик с пустым, безжизненным взглядом, а сам он, Марвин, был одет в дорогой костюм, и в его руках был штурвал, но не корабля, а целой империи. И рядом с ним, положив руку ему на плечо, стояла Алиса, улыбающаяся, как королева.
Видение было ослепительным, соблазнительным, полным абсолютной власти и бесконечного богатства.
– Это может быть твоим, – прошептала она, и её голос звучал прямо у него в мозгу. – Всего лишь отдай мне то, что ему не принадлежит. Твою преданность. Твою душу. Она всё равно уже частично моя. Заверши круг.
Искушение было колоссальным. Это был выход из всех долгов, решение всех проблем. Месть Доминику за его холодность. Власть. Уважение. Всего одна цена…
Он отшатнулся, разрывая физический и ментальный контакт. Её рука повисла в воздухе.
– Нет, – прохрипел он. – Я не хочу быть твоей жертвой. И не хочу быть твоим оружием.
Удивление на лице Алисы сменилось ледяной яростью. Красота её исказилась, стала почти гротескной.
– Ты отказываешься? МНЕ? – её голос набрал силу, стал вибрировать, и в нём зазвучали низкие, нечеловеческие обертоны. Воздух вокруг них похолодел. – Ты думаешь, у тебя есть выбор? Ты уже в сети, мальчик. Каждая твоя мысль обо мне, каждый страх, каждый сон – это нить. Я сплету из них клетку, и ты будешь молить меня впустить тебя внутрь!
Она сделала резкий, отрывистый жест рукой. Марвин почувствовал, как в горле перехватывает дыхание. Голова закружилась. Но вместо страха его охватил гнев. Чистый, яростный гнев человека, которого пытаются сломать.
– Режь якорный канат, – прошипел он, вспомнив её же слова. – Ты сама научила.
Он развернулся и пошёл прочь. Шатаясь, но твёрдо. Со спины он чувствовал её взгляд – тяжёлый, как свинец, горящий, как ненависть. Он не оборачивался. Он шёл к порту, к «Анадиомене», к своему аду, который теперь казался почти безопасным по сравнению с тем, что предлагала она.
На борту его встретил Грегор. Старик взглянул на его лицо и всё понял без слов.
– Побывал в гостях у нашей местной богини? – хрипло спросил он.
Марвин только кивнул.
– И жив ещё. Крепкий орешек. Но, парень… – Грегор понизил голос, – теперь она никогда не отстанет. Ты стал для неё вызовом. А она ненавидит проигрывать.
В рубке Доминик изучал карты. Он взглянул на вошедшего Марвина. Его холодные глаза заметили бледность, тень потрясения.
– Земля тебе не понравилась, Стоун?
– Нет, капитан.
– Правильно. Земля – для слабых. Море очищает. Готовься к отходу. Мы уходим через час. Курс – на юго-восток. В открытый океан.
Марвин кивнул и вышел. Он стоял на палубе, глядя, как огни Нассау зажигаются в вечерних сумерках. В его кармане лежала открытка для Эмили. Он вытащил её и разорвал на мелкие кусочки, бросив в воду. Писать сейчас было нельзя. Он не мог впустить даже частичку этого мира, этой тьмы, в свой дом.
Где-то на тёмном пирсе Алиса смотрела, как огни «Анадиомены» удаляются в ночь. В её руке она сжимала маленькую восковую фигурку. На этот раз у куклы в районе спины был отломан кусочек – там, где должна была быть воля.
– Упрямый, – прошептала она беззвучно. – Сильный. Мне это нравится. Игра только начинается, Марвин. Ты научишься кланяться. Все они научились.
Она повернулась и исчезла в надвигающейся тропической ночи, неся с собой свою древнюю, роковую силу и уверенность, что судьба этого матроса с озёрными глазами уже предрешена. Она не знала только одного: что в Марвине, помимо стержня, была простая, непритязательная любовь к своей семье. И эта любовь, не такая яркая, как её магия, и не такая холодная, как сталь Доминика, оказалась крепче и того, и другого. Пока что.
ГЛАВА ИМПЕРАТРИЦА
(Порт Геркулес, Монако. Спустя десять дней после Нассау)
Если Нассау был ярким, шумным балаганом, то Монако – это усыпальница. Усыпальница тишины, приличий и денег, настолько старых, что они уже не пахли. Воздух здесь был другим: стерильным, с лёгкими нотами хлорки от бассейнов, дорогой кожи и страха – страха потерять лицо, статус, место в этой иерархии, выстроенной из стекла, стали и предков.
«Анадиомена», входя в порт Геркулес, сбавила спесь. Среди гигантов по сто, сто пятьдесят метров, среди вертолётных площадок, яхт-небоскрёбов с названиями вроде «Сарданапал» или «Эклипс», она стала изящной, почти миниатюрной аристократкой. Но аристократкой с тайной. Доминик, стоя на крыле мостика, смотрел на этот лес мачт без тени восхищения. Его лицо было напряжённым, как тетива.
– Цирк уродов, – пробурчал он, обращаясь скорее к себе. – Каждый метр здесь прослушивается и просматривается. Финн, Карлос – на глухой пост. Ничего не трогать, ни с кем не говорить. Грегор, проверь все системы связи на предмет «жучков». Стоун, со мной.
Марвин следовал за ним по опустевшей вечерней набережной. Доминик шёл быстро, его топсайдеры беззвучно ступали по идеальной плитке. Они миновали Casino de Monte-Carlo, где свет лился из высоких окон золотыми потоками, и свернули в менее освещённый переулок. Целью был неприметный клуб с бронзовой дверью и единственным глазком. Доминик назвал пароль на французском, и их впустили.
Внутри было тихо и темно. Красный бархат, низкие столы, свет от ламп с абажурами цвета старого коньяка. За одним из столов сидели трое мужчин. Они не были похожи на мафиози из кино. Скорее, на директоров страховых компаний или владельцев виноделен: дорогие, но консервативные костюмы, седые виски, спокойные жесты. Но глаза… глаза оценивали Доминика и скользнули по Марвину с холодным, безличным интересом, как бухгалтеры рассматривают новый актив.
– Доминик. Время, как всегда, дорого, – сказал центральный, с тонкими губами и перстнем с тёмным сапфиром.
– Бертран. Груз доставлен, инцидентов нет. Качество подтверждено, – отчеканил Доминик, кладя на стол маленькую флешку.
– Прекрасно. Твоя доля. – Бертран отодвинул тонкий кожаный портфель. – И бонус. За аккуратность. Клиент доволен отсутствием… суеты.
Доминик кивнул, не открывая портфель. Он знал счёт. Марвин стоял в двух шагах, стараясь дышать ровно. Он понимал, что присутствует на сдаче экзамена. Его экзамена. Он был частью «аккуратности».
– Молодой человек, – вдруг обратился к нему Бертран. – Вы провели первую операцию. Ощущения?
Все взгляды впились в Марвина. Доминик не шевельнулся, дав ему отвечать.
– Море было спокойным, сэр, – сказал Марвин, глядя в пространство между собеседниками.
– «Спокойным»… Иносказательно. Умно. Доминик, ты находишь перспективных щенков. Обучай. Но не забывай – ошейник должен сидеть плотно.
На прощание Бертраном был лёгкий, уничижительный кивок. Они вышли. На улице Доминик открыл портфель, отсчитал пачку стодолларовых купюр и сунул её Марвину в грудной карман, похлопав по нему.
– Твои пять. И две сверху – за «спокойное море». Не трать на ерунду. Или трать. Но помни – за каждой потраченной здесь сотней стоит риск. Твой риск.
Семь тысяч долларов. Тяжёлый, плотный кирпичик в кармане. Это были лекарства для деда. Ремонт крыши. Год учёбы Эмили. Но в этот момент они были просто бумагой, пропуском в ту самую усыпальницу, которую он только что покинул.
Вернувшись в порт, они обнаружили на палубе «Анадиомены» приглашение. Оно лежало на барной стойке в главном салоне, в конверте из плотной, сливочного цвета бумаги с тиснёным гербом: стилизованная волна и диадема. Текст был лаконичен:
«Капитан Доминик и его команда приглашаются сегодня вечером на борт яхты «Пьетà» (причал А-1). Факультативно. А.Д.»