Сухой остаток

Цена допуска

Наутро Чернов встретил нас у склада с лицом человека, которому заранее обещали неприятную работу и сдержали слово.

— Восемь человек, транспортёр и инженер. Ещё что-нибудь?

— Наблюдатель от кварталов, — сказал Матвей.

— Он здесь. Чай пьёт.

Наблюдателем назначили Раю Мельник, управлявшую общественной прачечной. Она знала половину города по фамилиям, вторую половину — по вещам, которые нельзя было кипятить. Увидев меня, она поставила кружку.

— Я предупреждаю: в вашей химии не понимаю.

— Вам не нужно оценивать химию, — сказал я. — Нужно видеть, откуда взяли материал, как подписали и что потом с ним сделали.

— Если что-то не так, говорить сразу?

— Обязательно.

— Даже если вы заняты?

Матвей отвернулся к окну. Я сделал вид, что не заметил.

Зерно перегружали в освобождённый отсек. Приёмные ёмкости и путь движения проверили заранее: смешать спорную поставку с чистым запасом означало бы создать новую задачу раньше, чем мы решили старую. Схему отбора составили до начала работы. Каждая точечная проба получала место в журнале; часть материала шла в объединённые пробы по выделенным участкам, часть сохранялась для проверки неоднородности.

Механик показал Рае ограждение транспортёра и объяснил, куда нельзя подходить. Она слушала внимательнее некоторых моих лаборантов.

Через час мне стало ясно, что быстрых ответов сегодня не будет. Материал требовалось подготовить, разделить, исследовать. Но на стене возле весов я увидел старый график температур и остановился.

На графике оставались карандашные пометки Чернова. Он отмечал замеры в толще зерна, остановки вентиляции и наружную температуру. Рядом висела ведомость расхода электричества. В двух документах одни и те же дни выглядели по-разному: в графике была пустота, в ведомости — образцовая экономия.

— Почему здесь нет измерений?

Чернов подошёл.

— Датчики отказали. Я заявку подавал.

— Когда?

— В конце лета.

Я вспомнил заявку. Пять щупов, кабель, два измерительных блока. Я написал: «Желательно восстановить до закладки». Потом был ремонт больничного стерилизатора, потом перебой с водой. Деньги направили туда.

— А вручную?

— Где достали — мерили. Где не достали — не рисовали.

Я посмотрел на пустые клетки.

— Правильно, что не рисовали.

— Рад, что хоть чем-то угодил.

Матвей перелистывал складской журнал.

— Это по прежним партиям. Новая здесь всего двое суток.

— Знаю.

— У неё другая история хранения.

Он сказал это негромко, без назидания. Я уже начал мысленно связывать наши отключения с результатами по прибывшему зерну. Времени для такой связи не хватало. По архивным образцам вопрос оставался, по новой поставке требовалось искать раньше.

Я сфотографировал график и записал отдельную задачу: проверить условия собственного хранения. Не вместо поставщика. Вместе с ним.

Рая наблюдала за нами.

— А снаружи разве не видно, если оно портится?

Чернов провёл ладонью по металлической стенке.

— Снаружи виден склад.

— Зерно внутри живёт своей жизнью, — добавил я. — Температура может различаться по глубине. Влага перемещается. В одном месте всё выглядит нормально, в другом возникают условия для порчи.

— Так откройте, пусть проветривается.

— Смотря какой воздух пустим и зачем. Можно охладить, можно подсушить, а можно добавить влаги. Это нужно рассчитывать.

Рая посмотрела на график ещё раз.

— И без этих штук вы не знаете, что в середине?

— Знаем хуже, чем должны.

Она велела дать ей копию заявки на ремонт. Чернов ушёл за папкой с таким удовольствием, какого я не видел у него с начала дня.

К полудню первая комиссия собралась в лаборатории. Врач Ирина Веденеева пришла прямо из больницы и пахла зимним воздухом: халат она оставила там. Инженер Ланской принёс логарифмическую линейку, которой пользовался как указкой. Третьей была Рая, уже с двумя страницами замечаний.

Я изложил результаты. Матвей объяснил ограничения метода. Мы показали контрольные измерения и исходные записи Киры, включая неудачную подготовку.

— Это обязательно было показывать? — спросил Ланской.

— Да.

— Они потом скажут, у вас тут сами не умеют.

— Иногда не умеют. Для этого и проверяем.

Ирина читала заключение медленно. В отличие от членов совета, она не пыталась получить из него ответ на вопрос, которого мы не исследовали.

— По этой поставке выпуск не поддерживаю, — сказала она наконец. — По прежним сначала нужна оценка воздействия. Кто получал, сколько, как долго. Жалобы посмотрим, но сами по себе они причину не установят.

Я кивнул.

Ланской спросил, можно ли пустить спорное зерно животным.

— Автоматически нельзя, — ответил я. — Вид животного, уровень загрязнения, назначение продукции. Перевести в корм без оценки — просто сменить получателя риска.

Рая подвинула к нам свою страницу.

— У меня вопрос про отруби. У нас их отдельно выдают. Поставщик тот же?

Мы с Матвеем переглянулись.

— Уточним, — сказал он.

К трём пришёл ответ торговой палаты.

В нём не было ни одного резкого слова. «Контур» выражал готовность участвовать в выяснении обстоятельств. Признавал право города на проверку. Напоминал о необходимости сопоставимых методов, корректного отбора и соблюдения сроков претензионной работы.

В приложении находился проект временного соглашения. Торговый дом предлагал немедленно заместить задержанное зерно другой партией. Цена была выше. В обеспечение требовалось передать дополнительный зимний объём энергии.

Последняя строка ограничивала срок предложения: до утра.

Я отнёс письмо Елене. Она уже читала свою копию.

— Не подписывай, — сказал я.

— Ты ещё не сел.

— Здесь даже нет исходных протоколов. Мы запросили документы, они продают нам замену.

— Они продают срочность. Это разные вещи.

— На зерне, которое сами прислали.

— Поэтому мне и нужны твои доказательства.

Я положил ладони на край стола.

— По новой пробе они есть.

— Для запрета. Для возврата по договору — нужно выдержать процедуру. Для обвинения в умысле — другое. Лев, не складывай всё в одну стопку.

Мне захотелось ответить резко. Я сел.

На её столе стояла старая чашка с отколотой ручкой. Воду в неё наливали только наполовину: выше шла трещина. Рядом лежали предложения по весеннему осушению поймы. Я видел их в прошлом году и позапрошлом. Каждый раз находилось что-нибудь более срочное.

— Сколько земли там можно вернуть? — спросил я.

Она проследила за моим взглядом.

— Не к этой зиме.

— Я понимаю. Сколько?

— По старой оценке — достаточно, чтобы заметно сократить закупки. Если восстановить дренаж. Если есть техника, люди и семена. И если расчёт урожая не врёт.

— Кто считал?

— Агрономы. Один ещё живёт у нас, второй уехал в Кремницы.

— Мне нужна копия.

Елена несколько секунд смотрела на меня.

— Возьми. Только сначала закончи то, ради чего остановил вагоны.

Когда я вышел, в приёмной ждали двое торговых представителей. Один поднялся мне навстречу.

— Лев Андреевич? Мы хотели бы обсудить, что необходимо вашей лаборатории. Оборудование, расходные материалы. Возможно, вопрос решается проще, чем кажется.

Он говорил учтиво, без намёка на угрозу. У него были обветренные руки и уставшие глаза. На столике возле кресла лежала раскрытая сумка с образцами упаковки.

— Через канцелярию, — ответил я. — С перечнем и условиями.

— Конечно.

Я спустился на улицу. У крыльца мальчишка соскребал лопатой лёд, ударяя по одному месту. Под тонким слоем крошки оставалась прежняя гладкая поверхность.

У дверей стоял Сава с двумя пакетами. Один был из распределителя, второй — обычная домашняя наволочка, перевязанная шнуром.

— Принесли, пока вас не было. Говорят, проверить немедленно.

Я посмотрел сопроводительный лист. Время и место отбора не указаны, содержимое пересыпали после нескольких дней на кухне. Для решения о целой поставке такой материал был почти бесполезен. Для человека, который принёс его, — всем оставшимся запасом.

В приёмной сидел мужчина в рабочей куртке. Рядом дремала девочка. Он поднялся, как только увидел меня.

— Я не могу выбросить. Мне нужно знать.

Я объяснил, что мы можем исследовать принесённое, но результат будет относиться к нему, а не ко всем продуктам с похожим названием. Попросил документы о получении. Он достал помятую карточку, на которой было несколько записей разными чернилами.

— Вы опять говорите, чего не можете.

— Потому что не хочу обещать вам лишнее. Вот что можем сейчас: принять с распиской, установить происхождение, проверить по доступным показателям. Про временную замену я свяжусь с распределителем. Решение не только моё.

Он сел обратно.

Пока Сава оформлял материал, девочка проснулась и попросила воды. Я дал стакан. Она пила медленно, глядя на свет в коридоре.

После их ухода я долго смотрел на запись. Люди приносили не просто образцы. Они приносили необходимость выбрать: съесть или отказаться, поверить или искать ещё. Мы отвечали результатом, но за результатом стояло действие, которое им предстояло совершить без меня.

Сава вернулся с распиской.

— Я указал, что пересыпали. Они обиделись.

— Нужная запись. Только объясни, что она не обвинение.

Он кивнул.

Потом я заметил в журнале небольшую приписку его почерком: «Просит сообщить до вечерней смены. После шести на работе, телефон через мастера».

Эта строка не относилась к аналитической методике. Зато делала наш ответ пригодным для человека.

В лаборатории меня ждал Матвей.

— По отрубям документы подняли. И ещё я связался с Кремницами.

— Возьмут пробы?

— Возможно. Им нужно знать, что мы хотим определять.

— Перечень составим.

Он не двигался.

— Что ещё?

— Они спросили, почему мы вторые за неделю задаём такие вопросы.

Я снял перчатки.

— Кто первые?

— Не сказали. Связь оборвалась. У них по расписанию свет.

На моём столе лежало предложение «Контура». Я положил рядом план поймы, затем убрал оба документа подальше от лабораторного журнала.

— Когда следующий сеанс?

— В восемь.

— До восьми начнём проверку отрубей и подготовим перечень. Что у нас с людьми на завтра?

Матвей вынул карандаш.

— Вот с этого и надо было начинать.