- -
- 100%
- +
Глава 1 Предисловие
Есть вещи настолько обыденные, что мы перестаём их замечать. Как чайник. Как разношенные тапки, которые уже сами знают дорогу к дивану. Как то, что солнце каждое утро вылезает из-за горизонта, будто нехотя, будто его будильник достал.
Вот сидят на кухне два приятеля — Матвей и Роман. Чай. Вечер. Ничего не предвещает. Разве что batон зачерствел да кот подозрительно долго смотрит на стол.
— Слушай, — говорит Матвей, отставляя чашку с видом человека, который только что открыл теорию относительности. — Вот мы с тобой разговариваем...
— Разговариваем, — кивает Роман, не отрываясь от печенья.
— И ты меня понимаешь.
— Понимаю. Пока что.
— Мы ведь не договаривались! Не заключали контракт! Не ходили на курсы «Как понимать Матвея за 10 занятий»! А просто — бац! — и понимаем друг друга. Мгновенно. Без перевода.
Роман подозрительно щурится — не подсыпал ли кто ему в чай чего покрепче заварки.
— Ну и что?
— А то, что это дичь какая-то! Я говорю «что-то» — и мы оба знаем, что это «что-то». Не стол. Не кот. Не тот носок, который пропал в стиральной машине ещё в марте. Просто — «что-то». И всё, вопросов нет!
Роман молчит. Смотрит в кружку так, будто надеется найти там ответ — или хотя бы ещё одну печеньку.
— И что?
— Да ничего, — вздыхает Матвей. — Просто заметил. Мы разговариваем — и понимаем друг друга. Это же натуральное чудо! Только мы к нему привыкли, как к пробкам на дороге.
Роман усмехается, отхлёбывает чай с видом знатока.
— Чудо, значит. В кружке с отколотой ручкой.
— Именно! И в слове «что-то». И в том, что мы вообще тут сидим, а не на необитаемом острове в окружении кокосов. И в том, что ты меня сейчас слушаешь. Не завтра. Не «как-нибудь в следующей жизни». А прямо сейчас, хотя мог бы листать ленту.
Повисает пауза. Не неловкая — скорее, философская, с лёгким привкусом бергамота. В этой тишине есть что-то такое... не пустота, не неловкость, а будто сама Вселенная сделала глоток чая и призадумалась.
— Ещё чаю? — спрашивает Роман, нарушая космическую тишину самым прозаичным образом.
— Давай, — отвечает Матвей.
И это тоже, между прочим, чудо. Но говорить об этом вслух они, конечно, не станут. Просто подольют кипятка. Просто отхлебнут. Просто будут сидеть вдвоём на этой маленькой кухне, где вселенная — пусть и по-домашнему, пусть и с закопчённым чайником — ежесекундно творит что-то невероятное.
А кот, наконец решившись, спрыгивает на стол и крадёт печенье. Тоже, в своём роде, чудо. Хотя Матвей с этим явно не согласится.
Глава 2 Стрекоза
1
Они стояли у школы — там же, где во все века и во всех странах стоят выпускники: с воздушными шариками, уже наполовину сдувшимися, точно в насмешку над свежеиспечёнными мечтами, и с белыми бантами, из-под которых торчала плохо скрываемая решимость наконец начать жить по-настоящему. Сергей держал Лику за руку так крепко, будто предчувствовал: отпустишь на мгновение — и улетит, как тот самый шарик, прямиком в чужое небо. Как в воду глядел, честное слово.
Директор школы вещал про «дорогу в будущее» с интонацией человека, который произносит эту речь двадцать пятый год подряд и давно перепутал её с инструкцией к стиральной машине — «извлеките бельё, дайте высохнуть, начните жизнь заново». Родители вокруг снимали происходящее на телефоны — банты, слёзы, воздушные шары, — чтобы вечером выложить в соцсети с неизменной подписью «Как быстро летит время», не замечая горькой иронии: время действительно летит, а вот подписи под фотографиями не меняются уже лет десять.
Лика стояла в этой нарядной, пахнущей цветами и духами толпе и чувствовала, как её будущее аккуратно, линия за линией, разлиновывается на клеточки. Ровные. Скучные. Пожизненные. Словно тетрадь, в которой заранее решено, что именно ты напишешь, — и даже почерк тебе не принадлежит.
Сергей тем временем рассказывал о доме, о детях, о том, как они заживут — скромно, но дружно, точно в рекламе растворимого супа за тридцать рублей, где актёры улыбаются так, будто этот суп — вершина человеческого счастья. Лика слушала и отчётливо слышала, как где-то в отдалении забивают последний гвоздь в крышку гроба её юности. Дом. Суп. Телевизор. Сон. Повтор. Жанр — тоска, возрастной ценз — шестнадцать плюс, хотя, если по-честному, скучно в любом возрасте.
Она посмотрела на его руки. Обычные. Без перстней, без «Ролекса», даже без намёка на то, что однажды в них можно будет уместить отпуск на Мальдивах. Руки, которые умели разве что держать и греть. А грелка ей была без надобности — ей хотелось пожара. Желательно с фейерверком, шведским столом и, по возможности, прямой трансляцией в сторис — чтобы все видели, как она горит.
— Ты меня слушаешь? — спросил Сергей.
— Слушаю, — соврала она с лицом отличницы, которая на самом деле давно дорешала контрольную и думает исключительно о перемене.
И тут, словно по заказу голливудского сценариста, окончательно отчаявшегося придумать что-то новое, из-за поворота вывернула чёрная тонированная машина — с музыкой такой оглушительной громкости, что соловьи в соседнем парке единогласно подали коллективное заявление об увольнении.
— Эй, красотка! Шашлык! Вино! Деньги! — донеслось из приоткрытого окна голосом, в котором безошибочно угадывался будущий кредит под четыреста процентов годовых и пара приводов в полицию.
Лика взглянула на машину, на золотые цепи толщиной с якорную, на растерянного Сергея — и улыбнулась ему той самой улыбкой, какой обычно одаривают официанта, уходя без чаевых: вежливой, безличной, уже мысленно находящейся совсем в другом месте. Отпустила руку. Села в тонированный рай, даже не хлопнув дверцей — просто растворившись в басовых волнах чужой музыки.
Машина унесла её прямиком в главу вторую, а Сергей так и остался стоять посреди школьного двора — с ладонью, которая ещё час хранила чужое тепло, и с твёрдым осознанием, что жизнь только что подарила ему бесценный подарок: пожизненный иммунитет к красивым, но пустым обещаниям. Как потом окажется — подарок на вырост.
2
Ей было восемнадцать. Ему — пятьдесят пять: сигара толщиной с хорошую сардельку, перстень размером с крышку от кастрюли и одеколон такой концентрации, что перебивал даже стойкий запах денег, пропитавший каждый угол кабинета. Звали его Марк, и было совершенно ясно: чёрный пояс по «решению вопросов» он получил ещё в лихие девяностые и с тех пор ничуть не растерял квалификации.
Кабинет тонул в полумраке — тяжёлые шторы, кожаное кресло, массивный стол, пепельница размером с приличную тарелку для салата. Марк сидел и смотрел. Не вставал, не предлагал сесть — будто перед ним была не живая девушка, а курьерская доставка, которую следовало принять и расписаться в получении.
— Хочешь славы? — спросил он, не меняя позы.
— Хочу, — ответила Лика с уверенностью, достойной куда более благородного применения.
— А что ты умеешь?
Пауза повисла в воздухе, красноречивая, как минута молчания на похоронах несбывшихся амбиций.
— Ничего, — констатировал Марк без малейшей тени разочарования, будто услышал ровно то, что и ожидал. — Научим.
Он поднялся, подошёл, взял её за подбородок, повернул лицо, точно сомелье изучает бокал вина перед дегустацией, и наконец вынес вердикт:
— Красивая. Пойдёшь.
И она пошла. Сначала на кастинг. Потом — на операционный стол, который стал для неё вторым домом задолго до того, как появился первый.
Стол был холодным и белым, лампы слепили так ярко, что хотелось зажмуриться и больше никогда не открывать глаза. Но она не закрыла — смотрела в потолок, считала трещины. Их было немного: три, может, четыре, и это почему-то успокаивало, как считают овец перед сном. Хирург бубнил что-то про импланты, про размер, про то, как «будет красиво» — словами, которые произносят механически, как заклинание, потерявшее смысл от частого повторения. Она не слушала — слушала холод, разливающийся по телу вместе с наркозом. Игла вошла тихо, почти незаметно — как предательство, которое узнаёшь только спустя годы.
Через неделю — синяки цвета заката, которым позавидовал бы любой художник-импрессионист. Через две — швы, похожие на небрежную вышивку неумелой швеи. Через месяц — новое тело. Красивое. Абсолютно чужое, будто надетое не по размеру платье, которое всё равно придётся носить.
Марк приходил, осматривал её, как прораб принимает завершённый объект, одобрительно кивал — и уходил к другим. Она знала про измены. Молчала — потому что он дал ей единственное, чего она по-настоящему жаждала: свет софитов, пристальное внимание, иллюзию избранности. Просто счёт выставили не в рублях, а в маленьких, почти незаметных кусочках души, которые отрезались так же буднично, как парикмахер подравнивает чёлку — щёлк, и ещё немного тебя осталось на полу.
И каждый раз на операционном столе — грудь, ягодицы, губы — она думала: вот оно, наконец-то настоящее. А потом открывала глаза и понимала: снова не то. Снова на полшага дальше от себя самой, чем было вчера, будто шла по лестнице, ведущей исключительно вниз, но почему-то казавшейся восхождением.
3
Потом явился олигарх — яхта размером с небольшое прибалтийское государство, шампанское, льющееся так щедро, будто где-то прорвало магистральную трубу с «Вдовой Клико», и мужчина, раздающий обещания луны, звёзд и личного острова в придачу (остров, впрочем, так и остался на уровне устной договорённости, скреплённой разве что бокалом игристого).
Он водил её по палубе, демонстрируя гостям, словно последнюю модель смартфона — блестящую, свежую, прямиком из коробки. Лика улыбалась: работа была получше, чем у стюардессы, хотя сервис на борту откровенно хромал — особенно в той части, что касалась человеческого отношения.
Белые палубы, нескончаемое шампанское, гости в тёмных очках, скрывающих не то похмелье, не то окончательное отсутствие совести, — она была здесь trophy, живым экспонатом, подтверждающим чужую платёжеспособность не хуже свежекупленного «Бентли». Она улыбалась, потому что это было лучше, чем ничего. Лучше, чем серость. Лучше, чем боль — хотя, как выяснилось буквально через месяц, ненамного лучше.
Роман закончился ровно там же, где обычно заканчиваются подобные истории: банальным обманом. Олигарх испарился вместе с содержимым её кошелька, оставив Лику в чужом городе с чувством, будто её только что списали в утиль вместе с прошлогодней яхтенной обивкой — тоже когда-то красивой, тоже безнадёжно вышедшей из моды к новому сезону.
Она стояла на набережной, смотрела на чёрную воду и не плакала. Слёзы, как выяснилось, — непозволительная роскошь для тех, у кого ещё теплится хоть капля надежды. У Лики счёт по этой статье давно ушёл глубоко в минус, и банк наотрез отказывал в кредитовании.
4
Дальше был OnlyFans — розовый свет, кольцевая лампа, скромный реквизит маленького домашнего театра одного-единственного актёра. Денег это приносило ровно столько, чтобы хватало на коррекцию последствий предыдущей коррекции — идеально замкнутый экономический цикл, достойный отдельной главы в учебнике по прикладной абсурдологии.
Она садилась перед камерой и делала то, что положено. Не чувствовала ничего — смотрела прямо в объектив и видела там себя: маленькую, глупую, бесконечно пустую. Улыбалась — ровно так, как учили. Потом выключала камеру и сидела в темноте одна, слушая, как за стеной сосед смотрит футбол и живёт, судя по звуку, куда более осмысленной жизнью, чем она.
Будапешт, двенадцать часов съёмок, четыре смены костюмов и ни одной свободной минуты на подумать — что, возможно, было даже к лучшему: думать было больнее, чем сниматься. Заработанное испарялось быстрее, чем годовой бюджет небольшой африканской страны: такси, рестораны, наряды, надетые ровно один раз для фотографии и навсегда забытые — как неудачный эксперимент, о котором стыдно вспоминать.
В Будапеште случился момент. Один. Короткий, как вдох перед нырком. Она сидела в гримёрке перед зеркалом с чашкой остывающего кофе и смотрела на себя. Не «на себя» в привычном смысле — на то, что из неё сделали. Кожа. Губы. Грудь. Всё чужое. Всё купленное оптом и в рассрочку. Всё — не её. Она смотрела и не узнавала. И в эту секунду — короткую, как вспышка на камере, — почувствовала что-то. Не боль. Не стыд. Что-то третье, безымянное, похожее на эхо давно забытого звука. Тишину — ту самую, в которой когда-то можно было жить спокойно и просто. И которую она привычно не услышала. Снова.
В гримёрке пахло лаком для волос и чужим потом. Кто-то до неё сидел на этом же стуле, смотрел в это же зеркало, улыбался этой же улыбкой. Она не знала, кто. И не хотела знать. Потому что если бы узнала — пришлось бы признать, что она — не первая. И не последняя. И вообще — не «она». А просто — очередная. Та, которую заменят. Как заменяют лампочку. Как заменяют обивку на яхте. Как заменяют всё, что перестало быть новым.
Она допила кофе. Остывший. Горький. И пошла на площадку. Свет. Камера. Мотор. Улыбка. Ещё дубль. Ещё. Ещё.
А потом — такси. Аэропорт. Дом. Пустота. Та же. Что и была. Только чуть глубже. Чуть тише. Чуть ближе к тому, что она не хотела слышать.
Она возвращалась домой — одна, с деньгами, которые тут же растворялись в привычной пустоте. Той самой, которую она упорно пыталась заполнить чужими платежами и собственными необдуманными покупками — как затыкают пробоину в лодке жевательной резинкой.
5
Потом явился коуч — инфоцыган в лакированных туфлях, обещавший превратить её в «богиню отношений» за три видеоурока и подписку на телеграм-канал стоимостью как небольшая студия в Подмосковье.
Он был худ, бледен, с глазами, горящими не светом, а каким-то другим, безымянным огнём — тем самым, что обычно разгорается у людей за несколько секунд до ареста. Говорил быстро и напористо, как человек, прекрасно осознающий, что врёт, и точно знающий: ему всё равно поверят, потому что ложь была именно той, которую хотели услышать.
— Ты — королева! — вещал он, расхаживая перед экраном с пафосом провинциального Наполеона. — Богиня! Требуй! Губы больше, голос громче! Мужчина должен чувствовать: ты не просто женщина — ты приз, трофей, вершина!
Лика слушала и верила — потому что он говорил именно то, что идеально совпадало с формой её внутренней пустоты, как ключ подходит к замку, который слишком долго искал своего вора. Он был единственным, кто обращался к ней не как к телу, а как к перспективному проекту с хорошим потенциалом роста — пусть и дутым, как воздушный шарик из первой главы.
Губы она, разумеется, сделала. Результат напоминал двух рассерженных сарделек, внезапно вышедших на одиночный пикет против законов анатомии. Говорить первое время было затруднительно, зато дышать носом стало настоящим спортивным достижением — почти олимпийским видом спорта, в котором она неожиданно для себя заняла призовое место.
Коуча вскоре арестовали — за оргии и нелегальный бизнес, финал настолько же предсказуемый, насколько предсказуема переменная облачность в питерском небе в середине ноября. Лика вернулась домой одна, с лицом, которое с трудом опознала бы собственная мать, сверяясь со старой фотографией в паспорте.
6
Ресторан был дорогим: свечи, тяжёлые накрахмаленные скатерти, официант с лицом человека, повидавшего на своём веку решительно всё — от брошенных у алтаря невест до неоплаченных по пьяни счетов. Лика сидела напротив очередного кандидата — вполне приличного, с нормальной работой, своей квартирой и робким, почти трогательным желанием «серьёзных отношений». Он рассказывал, как много трудится и мечтает найти ту единственную, рядом с которой можно наконец быть собой.
Она слушала, кивала, улыбалась — и считала. В уме, не отрываясь от бокала. Сколько потратит сегодня. Сколько оставит официанту. Стоит ли вообще её драгоценного времени.
— Знаешь, — произнесла она, неспешно отпивая вино, — я не встречаюсь с теми, кто зарабатывает меньше миллиона. Это не каприз. Это стандарт. Я себя уважаю.
Он замолчал. Не обиделся, не вскочил из-за стола, не хлопнул салфеткой — просто замолчал и посмотрел на неё внимательно, как смотрят на человека, только что произнёсшего фразу, лишённую всякого смысла, но при этом абсолютно уверенного в обратном. В этом взгляде не было злости или осуждения — было что-то совершенно иное, безымянное, похожее на тихое сожаление. То самое, что она давным-давно разучилась замечать. И тем более — слышать.
Он кивнул, поверил, заплатил. Потом ещё раз. И ещё. Потому что суровая реальность — одиночество, работа, вечерний сериал на повторе — куда безрадостнее красивой сказки. А сказка, как выяснилось, стоит всего лишь ужин в приличном заведении — не так уж дорого за иллюзию.
У него было лицо человека, который давно перестал удивляться. Не «усталое». Не «злое». Просто — спокойное. Как у тех, кто видел всё. И ничему не верит. Но всё равно — приходит. Потому что одному — хуже. Потому что дома — тишина. Та, в которой слышно, как капает кран. Как тикают часы. Как проходит жизнь.
Он смотрел на неё. Не «осуждал». Не «жалел». Просто — смотрел. И в этом взгляде было что-то. То, что она не могла назвать. То, что было всегда. То, что она не слышала. Сейчас.
Он заплатил. Встал. Помог ей надеть пальто. Не «потому что должен». Потому что привык. Потому что так делал его отец. Потому что так делают люди. Настоящие. Те, которых она не замечала. Те, которых она не выбирала. Те, которых она не видела. Сейчас.
Он ушёл. Один. В ночь. В тишину. В свою жизнь. Ту, которую она не заметила. Ту, которую она не выбрала. Ту, которую она не увидела. Сейчас.
Лика ушла сытой, с чеком в сумочке и привычной пустотой где-то в районе солнечного сплетения — там, где у нормальных людей обычно располагается что-то ещё, помимо исправно работающего желудка.
Она шла по вечерней улице — яркие огни, спешащие люди, счастливые парочки — и не чувствовала решительно ничего. Ни зависти, ни боли, ни малейшего желания. Только привычную пустоту, которую безуспешно пыталась заполнить чужими счетами, чужими надеждами и чужими же деньгами — методично, но, увы, безрезультатно.
7
Однажды она остановилась перед зеркалом и увидела незнакомку. Кожа натянута так туго, что сквозь неё просвечивал не характер, а скорее контурная карта костей. Губы — отдельное архитектурное сооружение, не предусмотренное ни природой, ни хоть каким-то здравым смыслом. Перед ней стоял памятник собственным желаниям, отлитый в силиконе и щедро обработанный филлерами, — монумент, который никто никогда не захочет посещать по доброй воле.
Она вспомнила Сергея — уже без боли, скорее с лёгким недоумением, как вспоминают автобус, на который опоздали в дождливый вечер, а потом случайно узнали, что он благополучно довёз всех пассажиров до тёплого дома, пока ты всё ещё мокнешь на остановке в ожидании чуда.
А Сергей тем временем действительно доехал. Не вдруг, не потому что повезло, а потому что сознательно выбрал свой маршрут. Он не стал миллионером, не превратился в олигарха с личной яхтой, названной в честь очередной пассии. Он просто занимался своим делом — небольшая дизайн-студия, пара постоянных клиентов, ворчливый, но верный кот на подоконнике. Не особняк — обычная тёплая квартира с книжными полками до потолка и Алисой где-то на кухне, разливающей чай по чашкам с отколотыми ручками, которые почему-то жалко выбрасывать.
Она вспомнила и саму Алису — ту самую тихую мышь в круглых очках, сидевшую в углу класса, никогда не претендовавшую ни на всеобщее внимание, ни тем более на тонированные машины с громкой музыкой. Алиса просто оказалась рядом с Сергеем в тот самый день, когда он остался один — с ладонью, ещё хранящей чужое тепло, и разбитым сердцем в придачу. Она не утешала громкими фразами из сериалов — просто была рядом. Шутила, когда становилось совсем грустно. Молчала вместе с ним, когда слова были лишними. И постепенно Сергей открыл для себя удивительную истину: любить можно вовсе не за блеск и не за эффектное появление из тонированной машины, а за ровный, негаснущий свет — тот самый, что продолжает гореть даже после отключения электричества во всём доме.
Алиса расцвела — не потому что внезапно повезло, а потому что сознательно выбрала простое вместо показного. У них появился дом, который годами не менял адреса. И суп — тот самый, из далёкой рекламы, над которым Лика когда-то презрительно смеялась, — оказался вполне съедобным и даже уютным блюдом, если его варит человек, который действительно тебя любит, а не демонстрирует кому-то на яхте.
А Лика стояла перед зеркалом и видела отражение итога старой-старой басни, которую ей в детстве, похоже, забыли дочитать до конца: лето красное пропела, обернувшись лицом не узнать, а зима настала не метафорой, а вполне реальным счётом от пластического хирурга за очередную «коррекцию».
Она отвернулась от зеркала. В комнате повисла тишина — та самая, в которой когда-то давно можно было построить дом, вырастить детей и прожить скучную, но настоящую, подлинную жизнь.
Эта тишина молчала долго, терпеливо, не требуя ничего взамен. А Лика так и не научилась её слушать — ни тогда, ни сейчас.
8 (эпилог)
Прошло ещё десять лет.
На родительском собрании в той же самой школе — той, где когда-то стояли белые банты и сдувшиеся шарики, — Сергей и Алиса сидели рядом, держась за руки совершенно буднично, без драмы, как держатся за руки люди, прожившие вместе достаточно долго, чтобы перестать удивляться этому факту. Их сын, рыжий и конопатый, как оба родителя вместе взятые, корпел над контрольной по математике в соседнем кабинете.
Где-то в это же время, в другом городе, в клинике эстетической медицины с приглушённым светом и запахом антисептика, женщина с лицом, пережившим слишком много операций, листала ленту инстаграма в ожидании своей очереди к хирургу. Регистратор несколько раз переспросил её имя, прежде чем правильно внёс в базу — возможно, потому что лицо давно перестало соответствовать документам.
Стрекоза, как известно из классики, пропела лето красное. Вопрос лишь в том, помнила ли она хотя бы мотив той песни — или к финалу уже не могла вспомнить и этого.
Глава 3 «Грим. Выход. Мотор.»
1. Двор
Родился он в месте, которое географы называют «спальный район», а местные — просто «здесь, за трамвайным кольцом, где асфальт заканчивается, а надежды — ещё раньше». Пятиэтажка цвета вчерашней овсянки, разбавленной слезами жилконторы. Тополя каждый июнь устраивали снегопад из пуха — назло аллергикам, роженицам и всем, кто имел неосторожность открыть окно.
Лавочка у подъезда работала без выходных. Это был не просто предмет мебели — это был Генштаб. Совет Безопасности. Бабушки решали судьбы Гондураса, соседей и всего мирового капитализма быстрее, чем ООН успевала открыть повестку дня. Семечки щёлкались с частотой пулемёта.
Звездой двора был не Гриша. Звездой была Светка из второго подъезда. У неё был велосипед «Школьник». Синий. С багажником. С трещоткой, которая объявляла о приближении Светки раньше, чем сама Светка появлялась из-за угла — примерно как королевский герольд, только на двух колёсах.
Мальчишки смотрели на этот велосипед с таким благоговением, с каким смотрят на Мону Лизу — только Мона Лиза не умела делать «восьмёрки» у подъезда.
У Гриши велосипеда не было. Зато у Гриши было оружие помощнее — рот. Он умел рассмешить бабушку Зину так, что она роняла семечки прямо себе на тапочки, не замечая потери. Дворника дядю Мишу — так, что тот застывал со шваброй посреди двора, как памятник неизвестному дворнику. Даже Светка однажды слезла с велосипеда, чтобы послушать его — хотя, казалось, ради этого должно было случиться что-то посерьёзнее пожара.
Гриша не завидовал. Зачем завидовать железу, когда у тебя в арсенале — весь человеческий фольклор, умение пародировать завуча и врождённый талант падать так, чтобы было смешно, а не больно (в основном).
Летом играли в футбол на асфальте. Ворота — два портфеля, один из которых регулярно пытался сбежать от удара мячом. Дрались. Мирились. Дрались снова — видимо, для закрепления материала.
А вечером — снова лавочка, снова бабушки, снова разговоры про цены и про то, что «при Брежневе хотя бы колбаса была». Гриша сидел рядом и впитывал. Не слова — интонации. Паузы. То, как говорит человек, уверенный, что его никто, кроме соседки, не слышит.
Актёрскую школу он прошёл раньше, чем узнал слово «актёр». Учителями были дворник, три бабушки и один кот с подбитым глазом, игравший роль трагического героя у мусорных баков.
2. Школа
В школьной самодеятельности Гриша был королём. Актовый зал пах пылью, гуашью и несбывшимися мечтами завуча о карьере в Большом театре. Гриша выходил на сцену и начинал кривляться с таким вдохновением, будто ему уже вручили «Оскар», просто пока забыли сказать об этом вслух.