- -
- 100%
- +
– Признаться, Георгий, иногда и от тебя можно что-то толковое услышать! – уважительно отозвался Петр.
– Ага, – бросил тот и невозмутимо продолжил, – вот и выходит, что у каждого предмета есть свой «голос», хоть у картины, хоть у жалобно пищащей пуговицы, что еле-еле штаны на пузе держит.
– Так это получается, каждый предмет может со мной говорить? – прищурился Леонид. – Даже, ну не знаю, допустим, чашка на столе?
– Конечно, – ответил Жора, – поставь перед собой посудину, посмотри на нее внимательно, постарайся проникнуть в ее «мысли» и «услышишь», как она хочет согреться, наполниться горячим чаем. Ну или она расскажет тебе, что мечтала родиться хрустальной рюмкой, чтоб заливаться водкой до краев. Голоса и сюжеты повсюду. Человек оригинальный их при желании слышит, многое, недоступное прочим, видит. Что та чашка сам историями наполняется, обогащается чувственным опытом.
– Но ведь это все нереально. Фантазия. Вымысел. Иллюзия! – Леонид взмахнул руками.
– О, все далеко не так однозначно, – вступил Петр. – Во-первых, в иллюзию можно верить всем сердцем. Хоть бы и секунду – но верить действительно и абсолютно искренне. Спросите писателя, слагающего легенду о могучем драконе, реален ли в момент работы над текстом огнедышащий змей, которого тот описывает. Уверяю, автор подпрыгнет на стуле и еще ожоги покажет. Во-вторых, ваша фантазия может быть осознаваемой иллюзией, но эмоции, которая она вызывает – реальны. И это самое главное. Если, скажем, одиноко гуляя в парке, вы вдруг представите рядом на тропинке приветливого зайца в галстуке-бабочке, то непременно улыбнетесь. Зайца-то, конечно, не существует (вернее, просто никто другой вам его наличие не подтвердит), но улыбка на ваших губах будет настоящая. Мозгу плевать на реальность, есть на тропинке заяц или нет – он «услышит» вашу фантазию и непременно отреагирует, ведь он думает не словами, а образами, эфемерными отголосками каких-то старых ощущений, большинство из которых даже не успевает облачить в синтаксическую форму. Представьте перед собой кусок торта – и у вас потекут слюнки. Или попробуйте посмотреть на ночь ужастик и выключить свет в спальне. Удачи с тахикардией и попытками втолковать мозгу, что ползущие по потолку щупальца – лишь тени от деревьев за окном. Так что фантазия, друг мой Леонид, это не совсем обман, это инструмент, помогающий слегка преобразовывать реальность ради получения ценных дивидендов в виде вполне себе настоящих эмоций.
– Со своей стороны я бы хотела заметить, – вступила Марина, – что к этому часто прибегают люди одинокие, пытающиеся расцвечивать жизнь недостающими красками. Порой они создают целые миры, где любят и любимы – стоит лишь прикрыть на мгновение глаза. Думаю, наш разговор как раз вызван подобным чувством одиночества, а эта картина для вас особенно важна, поэтому именно наши голоса вы услышали. Женское сердце подсказывает мне, что не обошлось здесь без госпожи Лантратовой…
– А ведь правда, – почесав лоб, прошептал Леонид. – Я ведь о ваших «Трех фигурах» и думал весь вечер, сейчас так отчетливо это понимаю. Юлечка, мне кажется, вашу картину очень любит. А я…
Леонид понял, что едва не сболтнул лишнего и осекся. Фигуры уважительно молчали.
– Просто она еще историю такую трогательную про вас рассказывает, прямо запала мне в душу, – желая перевести тему, оживился Леонид, – мол, на дворе 30-е, жесткая партийная идеология, официальное искусство – соцреализм, последователям Малевича приходится отказываться от собственных творческих замыслов, прятать свои работы, а то и обманывать, как Л. Она ведь вашим фигурам без лиц карандашом сперва глаза и рты пририсовала, чтобы в случае вопросов со стороны контролирующих органов соврать, что работа просто не закончена, так, подмалевок. Вот и правда, если приглядеться, вижу, вижу под слоем краски карандашные следы.
– Все так, – вздохнул Петр. – В угоду творческим замыслам создательницы лишились мы возможности лицезреть этот чудесный мир своими глазами.
– Но в такой визуальной форме и заключается наша художественная ценность, как произведения, мы ведь с вами уже не раз об этом говорили, – нравоучительно заметила Марина.
– Все так, все так, – снова вздохнул Петр.
– А знаете что, дама и господа, – воскликнул вдруг Жора, – а не совершить ли нам, так сказать, возврат к истокам?
– К истокам? – изумился Петр.
– Что значит возврат? – округлил глаза Леонид.
– Ой не нравится мне это… – затянула Марина.
– А вот смотрите, – расхорохорился Жора, – если сама Л. нам глаза написала, не является ли это также актом ее творчества? К тому же с этим история нашей картины обрела сюжет, который особенно ценится в мире искусства. Вся эта афера с подмалёвком, согласитесь, добавляет работе дополнительный смысл.
– К чему ты клонишь? – встрепенулся Петр.
– Да, к чему ты клонишь? – прищурился Леонид.
– Мы все об этом пожалеем, – снова вздохнула Марина, но Жору было не остановить.
– А что если мы попросим друга нашего Леонида в точности провести карандашом по намеченным самой Л. линиям, что по словам уважаемого музейного охранника еще виднеются под слоем краски?
– Господа, прошу вас! – воскликнула Марина, – это несусветная глупость, порча имущества, акт вандализма в конце концов! Петр, скажи им, ты ведь всегда был на стороне искусства!
– Я? – робко отозвался Петр, – я-то да, на стороне искусства… Но, Марин, неужели тебе никогда не хотелось взглянуть на этот удивительный мир своими глазами? Выбраться из мрака слепоты и заточения? Увидеть произведения мирового искусства, чтобы осознать себя в его контексте? Разве тяга к свету знаний не оправдывает средства?
– Лично я хочу просто посмотреть на задницу Марины, – хмыкнул Жора, – ведь фигуры и формы – основа мироздания.
– Ах так? – вскипела она, – тогда, господин охранник, пририсуйте мне еще и руку, чтобы я могла влепить ему пощечину!
– Ну тогда ему придется изобразить мне щеку! – торжествующе воскликнул тот.
Перепалка между фигурами становилась все громче. Не в силах выносить оглушительный гул кипящего спора, охранник замотал головой, но звуки голосов только усилились.
– Ладно! Ладно! – закричал вдруг Леонид, выхватил из нагрудного кармана ручку для кроссвордов и, повинуясь какому-то неясному наваждению, судорожными движениями нарисовал фигурам глаза поверх видневшихся оригинальных линий.
Едва охранник отнял ручку от холста, голоса смолкли. Сердце неистово забилось. Воздух в зале словно загустел, Леониду стало дурно. Картина перед глазами посыпалась, как в калейдоскопе, и в пелене тумана, застилавшего раскалывающуюся голову, ядовитой змеей поползла мысль – свершилось что-то ужасное.
– Что я наделал?! – начал рвать на себе волосы Леонид. Ноги его подкосились. Чтобы не упасть, охранник в последний момент уперся руками в стену, едва не коснувшись носом безмолвной картины. Теперь он смотрел прямо в нарисованные им глаза и электрическим током, отдаваясь во всех частях тела, пробежало ощущение ужаса.
Леонид почти не помнил следующие несколько дней. Он провел их в натуральном бреду, смешивая в своих показаниях правду, в которую никто не верил, и вымысел, который все сочли похожим на истину.
Журналисты, члены музейной комиссии, работники полиции – все смешалось для Леонида в одно бесформенное пятно краски. Но охраннику было наплевать. Перед глазами у него стоял лишь немигающий взгляд на округлом лице, лишенном прочих черт.
Что касается картины, то через несколько дней после инцидента она была подготовлена к транспортировке и отправлена в столицу на реставрацию. Музейные работники еще долго травили байку, будто перед погрузкой в ящик прямо откуда-то из полотна раздался тихий, слегка шуршащий, но отчетливо различимый шепоток: «Да будет свет!»
Октябрь. Подмосковье
Громоздкое свинцовое небо в изнеможении опускалось на Москву и вызывало смертельную скуку у всех, кто поднимет глаза от асфальта. Больницы оказались завалены пациентами с симптомами потери воли к жизни. Врачи падали с ног от усталости и умоляли: «Не смотрите на небо». Больные вопрошали: «Где же тогда искать надежду?»
Москвичи во всем винили политиков. Политики кривили рты и ссылались на Божью волю. Бог же ни о чем таком не помышлял, сгибая натруженную спину и мягко укладывая падающее небо на башню Федерация. «Как патриотично», – думал он, разминая затекшие плечи.
Столичная эпидемия неминуемо превращалась в катастрофу, но дикторы экстренных новостей не били тревогу, в обнимку заснув за столом еще до начала прямого эфира. В итоге ни о волне апатии в городе, ни о небывалом всплеске любви в Останкино страна не узнала, ведь смертельно скучающие операторы поленились включить камеры. В общем, был привычный октябрьский день, которых много. Обычно чуть больше тридцати.
Илье тоже было чуть больше тридцати и в это утро он особенно мрачно вглядывался в хмурое небо, застывшее на уровне окон его квартиры в «тучерезе» Нирнзее.
Успешный, красивый и на первый взгляд совершенно благополучный, Илья невольно считался примером для подражания, на который равнялись друзья и коллеги. Душа компании, франт и острослов он снискал славу сокрушителя дамских сердец, любимчика руководства и обожаемого за щедрость почетного гостя баров по обеим сторонам бульваров. Илья был вхож в лучшие дома искушенной в извращениях столичной золотой молодежи, и в кишащие тараканами студенческие общежития. Его внимания искали разрисованные под кальку красотки и стеснительные до дрожи отличницы, сверкающие запонками нервозные коллеги и беззаботные бомжи в сквере Ростроповича.
Борясь со скукой, приличествующей не стесненному в средствах столичному повесе, Илья стремился жить на пике эмоций, бросать себя из крайности в крайность и всякое свое чувство доводить до абсолюта. Каждый день он перемещался по городу с угрожающей стремительностью шаровой молнии, в один вечер легко оказываясь и на блистательной премьере в Большом театре с обворожительной кокеткой, и в самой зловонной подворотне с алкашами, чьи заплывшие лица давно потеряли различимые черты.
Однако ни стремительный взлет карьеры, ни глубина падения на самое дно человеческих пороков – ничто не заставляло трепетать сердце всем пресытившегося и во всем разочаровавшегося лирического героя. Если бы кто-то смог избежать обаяния его улыбки и внимательно заглянул в глаза, то увидел бы там лишь зияющую пустоту, в которой нет и лучика света.
В это хмурое утро телефон был на удивление безмолвен. Обычно по субботам еще до обеда «три дома на вечер зовут», а тут тишина. Илья снова проверил вымершие чаты и раздраженно швырнул телефон на кровать. Он не любил оставаться один. Едва стремительный бег жизни замедлялся, как в голову начинали проникать известные экзистенциальные мысли, не ведущие никуда, кроме как к барной стойке. Пытаясь сбежать от них, Илья торопливо оделся и вышел на улицу, полагая занять себя бесцельной прогулкой в ожидании какого-нибудь ангажемента.
Тверской бульвар был на удивление немноголюден. Лица редких прохожих с печально-блеклыми глазами казались еще серее свинцового неба. Одинокая дама рассеянно прогуливалась с пустым поводком, вяло влекущимся за ней по пыли. На скамейке в венке из багряных кленовых листьев сладко спал бездомный. Где-то вдалеке безутешно выла собака и словно умножая сконцентрированную в воздухе печаль, на ступеньках МХАТа надрывно плакал ребенок. Разочаровавшись ли в репертуаре, либо просто чувствуя себя покинутым, он добавлял в унылый октябрьский пейзаж тот неуловимый штрих, который из прочих равных выделяет истинный шедевр.
Теша себя надеждой справиться со скукой, в мрачном созерцании Илья фланировал по бульварам пока не вышел на Патриарший мост. Так и не дождавшись появления сколько-нибудь интригующих предложений от разношерстной оравы приятелей, он решил зайти в одну из кофеен на Красном Октябре, где давно заприметил и «отложил» на подобный случай весьма привлекательную баристу Татьяну. Илья не сомневался, что, подключив все свое обаяние, он сможет уговорить ее сразу отправиться в «дом холостяков», минуя формальности в виде ужина и светской беседы. «Такие бессмысленные дни удобнее всего пережидать в объятиях женщины», – подумал герой и утвердился в собственном решении.
– Магнитик не желаете? – бесцеремонно прервал размышления Ильи откуда-то раздавшийся голос. В ленивой полудреме города он звучал раздражающе бодро.
– Магнитик? – рассеянно переспросил Илья, подняв от земли глаза и увидев перед собой полную краснощекую женщину, опоясанную серым пуховым платком.
– Ага, – деловито кивнула та, указывая рукой на большую металлическую доску с россыпью магнитов, болтающуюся на перилах моста. – У меня тут есть Царь-пушка, Малый театр в тени Большого, Ленин на пне, чей-то дворец в Геленджике, кстати, пользуется спросом… Вы берите-берите, воспоминания о столице на любой холодильник!
– Мне не нужно, спасибо, – натянуто улыбнулся Илья, попытавшись изобразить вежливость.
– Да ты же толком не поглядел, молодой человек! – покупателей сегодня было немного, и женщина явно не собиралась упускать потенциального клиента. – Вот, подойди, подойди поближе, я тебе сейчас повыше подниму!
Бойкая продавщица торопливо подняла доску с магнитами и поставила на перила моста, придерживая рукой. Илья собрался с силами и снисходительно улыбнулся: «Ну, хорошо, давайте этот с дворцом. Могу переводом?».
Определенно довольная собой, свободной рукой женщина стремительно принялась отковыривать нужный магнит от доски, не давая покупателю время опомниться и передумать. От ее суетливых неловких движений жестянка вдруг скользнула на перилах, опрокинулась и полетела с моста в реку.
Лицо женщины побелело. Она в ужасе схватилась за голову руками и как подкошенная рухнула на колени.
– Моя пенсия! В них вся моя пенсия! На что я теперь жить буду! – неистово кричала она, сотрясаясь всем телом. – Горе мне, Господи!
Интуиция подсказала Илье, что в сложившейся ситуации приличным было бы выразить соболезнование. Он подошел и положил руку на плечо плачущей женщине.
– Давайте я возмещу. Частично…
– Спаси их! Спаси, родной! – продавщица вдруг подскочила на ноги и вцепилась в пальто Ильи, вперившись в того обезумевшим взглядом. – Спаси несчастную!
Последние слова женщины дерзким вызовом зазвучали в голове Ильи. Он представил, как летит с моста за магнитами и внезапно ощутил бурный прилив сил: сердце неистово забилось, кровь застучала в висках, все тело напряглось, как сжатая пружина. Доселе скучавший Илья испытал невероятный подъем, какой с ним порой случался в минуты безрассудства: нервы затрещали от электрических вспышек и в глазах заплясали языки пламени.
Не давая себе опомниться и стремясь сполна насладиться бурлящими внутри эмоциями, к которым он всегда так стремился, размашистым жестом Илья сбросил пальто и перемахнул через перила. Едва ноги оторвались от земли, он ощутил невероятную радость полета, каждой клеточкой тела торжествуя победу над страхом.
Но эйфория ожидаемо длилась недолго. Как только мост бескомпромиссно остался за спиной, а перед глазами открылась мертвецки-холодная речная гладь, отражающая тяжелые свинцовые облака, в голове разом истошно завопили сотни голосов. За две секунды полета Илья, казалось, успел обдумать тысячу мыслей, яркими кометами, пролетевшими перед глазами. Большинство из них вполне логично указывали на неимоверную глупость поступка, но деваться уже было некуда – холодные воды Москвы-реки неминуемо приближались.
Сперва Илья почувствовал сильный удар об воду, сбивший дыхание. Он усиленно заработал руками и ногами, пытаясь вынырнуть и вдохнуть спасительный воздух, но внезапно почувствовал еще один удар, погрузивший его на самое дно. Последнее, что увидел Илья, теряя сознание, был бледный луч света, медленно затухающий в толще мутной воды.
Илья с трудом открыл слипшиеся веки и увидел перед собой белоснежный потолок больничной палаты, залитой ярким солнцем.
– Значит, меня спасли, – мелькнула первая мысль. – А магниты? – проследовала за ней вторая.
Илья аккуратно попробовал приподняться на кушетке и осмотреться. Больничная палата оказалась просторной и приветливо светлой. Выкрашенные нежно-зеленой краской стены были увешаны портретами элегантных бородатых мужчин, среди которых по каким-то отдаленным школьным воспоминаниям удалось распознать Пирогова, Склифосовского и Боткина. Через стекла больших светлого дерева шкафов, расставленных по стенам, поблескивали медицинские склянки и приборы. На маленьком прикроватном столике ярким пятном во всем пастельном убранстве комнаты выделялись фрукты. На первый взгляд палата выглядела вполне обычной, однако Илья не мог отделаться от ощущения какой-то общей декоративности, словно он попал в реконструкцию больницы из исторического фильма.
– Проснулись, голубчик? – В дверях стояла девушка, одетая в серое длинное платье с белым кружевным воротником, опоясанная белым же передником. На голове ее нимбом светилась белая косынка. – Карл Иванович! – позвала она кого-то в коридоре, – наш ныряльщик проснулся!
Сияя приветливой улыбкой, плохо скрывающей неподдельное любопытство, девушка вошла в палату. В дверях показался высокий седой мужчина с лихо закрученными усами. Судя по длинному ослепительно белому халату – это был доктор.
– Тимофей Игнатьевич! – в свою очередь позвал кого-то в коридоре врач, – очнулся ваш Ихтиандр!
Следом в дверях возникла крупная фигура средних лет мужчины в мундире из темно-зеленого сукна. Он внимательно посмотрел на Илью и пригладил свою густую с проседью бороду.
Костюмированная процессия подошла к кровати пациента и все весьма театрально поклонились.
– Меня зовут Карл Иванович Кляйн, я ваш доктор – врач указал на себя и дотронулся до груди. – Эта наша медсестра, Вера Константиновна. Та снова слегка поклонилась и широко улыбнулась. Судя по мерцающим в ее больших голубых глазах искрам, она так и сгорала от любопытства. – А это наш полицмейстер, Тимофей Игнатьевич, – врач вежливо указал рукой на мужчину в мундире.
– А как мы к вам можем обращаться? – учтиво поинтересовался у Ильи полицмейстер. – При вас мы к большому сожалению не обнаружили документов.
«Точно, все в пальто на мосту осталось», – подумал Илья и снова прокрутил в голове эпизоды своей безрассудной геройской миссии.
– Как вы себя чувствуете? – доктор и медсестра наклонились к Илье и помогли чуть приподняться на кушетке, поправив для большего удобства подушку.
– Да в целом нормально, плечо только немного побаливает, – Илья аккуратно улегся, стараясь не двигать ушибленным плечом. – Я Ладожский Илья, Илья Сергеевич, а все документы и телефон на мосту остались в пальто, сбросил его перед, эм, прыжком. Может его в полицию сдали куда-нибудь, а может и сперли. Не знаю…
Доктор, медсестра и полицмейстер внимательно смотрели на Илью и синхронно кивали. Отметив про себя довольно нелепое выражение лиц своих собеседников, пациент ухмыльнулся.
– А это, простите, что за больница? Где-то на Мосфильме? Или это у вас какая-то ретро-вечеринка?
Стоящие у кровати люди переглянулись между собой, очевидно, выбирая, кто же наконец объяснит больному сложившуюся ситуацию. Илья заметил их нерешительность и насторожился.
Полицмейстер слегка кивнул Карлу Ивановичу. Доктор вздохнул, собираясь с мыслями, аккуратно присел на краешек кровати и наклонился к Илье.
– Господин Ладожский, – начал тот вкрадчивым голосом, – вы, скажем так, в Подмосковье…
– Ого, это я далеко заплыл, – ухмыльнулся Илья, но шутка осталась без внимания.
– Но не совсем в привычном вам Подмосковье, – продолжал нарочито мягко доктор, четко выговаривая каждую букву, – а, если позволите, буквально в «подмосковье».
Илья недоверчиво прищурился. Карл Иванович встал с кровати.
– Я думаю, вам проще будет принять для себя сложившиеся обстоятельства, когда Тимофей Игнатьевич проведет для вас небольшую экскурсию. Нет медицинских показаний, по которым я смел бы вас впредь здесь задерживать. – Верочка, – повернулся доктор к медсестре, – будьте любезны, принесите Илье Сергеевичу его одежду. Мы взяли на себя смелость ее постирать и высушить, – Карл Иванович ласково посмотрел на Илью и убрал руки в карманы халата.
Медсестра учтиво поклонилась, бросив на пациента короткий игривый взгляд, ушла и вернулась, держа в руках аккуратно сложенные вещи и венчающие их стопку до блеска вычищенные ботинки.
– Не будем вам мешать, – произнес доктор и все вышли из палаты, мягко прикрыв за собой створчатые двери. Илья молча сел на кровати и задумался. Он совершенно не понимал, что происходит, но вся эта ситуация выглядела весьма интригующей. По крайней мере теперь ему не было скучно.
– Будьте любезны завтра зайти к нам снова, посмотрим еще раз на ваше плечо. Убедимся, что все в порядке, – сказал доктор, когда Илья оделся и вышел в коридор. – А теперь передаю вас нашему уважаемому Тимофею Игнатьевичу.
Полицмейстер слегка кивнул и пригласил пациента проследовать за ним. С азартом принимая правила игры, Илья демонстративно поклонился присутствующим и пошел по длинному коридору. Из открытых дверей палат и приемной на него во все глаза таращились пациенты и врачи. Некоторые шушукались и посмеивались, явно обсуждая его персону. Илья приветствовал их легкими кивками и улыбался в ответ своей фирменной обольстительной улыбкой, с нетерпением ожидая развязки.
– Сюда, пожалуйста, – полицмейстер толкнул одну из дверей, Илья вышел на улицу и натурально обомлел.
Перед ним открылась гигантских размеров пещера из белоснежного камня. Ее громадные своды, достигавшие в высоту метров тридцать, поддерживал стройный ряд исполинских резных колонн. Прямо с потолка неведомым образом струился яркий солнечный свет. Он падал на аккуратные в два-три этажа белые каменные усадьбы, расположившиеся по обеим сторонам широкой мостовой. Одним концом она упиралась в большое озеро, обрамленное густым парком, другим в белоснежную церковь с высокой колокольней, едва не достигавшей сводов пещеры. По широким тротуарам прогуливались люди: мужчины в элегантных пиджаках и мундирах, женщины во всевозможного вида платьях и шляпках, дети в коротких штанишках и пышных юбочках. Прохожие с любопытством посматривали на Илью, приветствовали легкими поклонами. Увиденное поразило того настолько, что он потерял дар речи и наблюдал открывшуюся перед ним картину с отвисшей челюстью.
– Вот оно наше Подмосковье, – явно довольный произведенным эффектом, приосанился полицмейстер. – Город построен под сводами старой каменоломни, выработка ее началась еще при закладке первых каменных московских стен, а может и раньше. Так что к нашей большой гордости наличествует некоторая преемственность с древней столицей.
– Так это все вы построили? – округлил глаза Илья. – Как? А главное, зачем?
– Давайте пройдемся, с превеликим удовольствием вам, Илья Сергеевич, поведаю историю наших предков. Мы к своим корням относимся весьма трепетно и, в отличие от соотечественников на поверхности, однозначно, – Тимофей Игнатьевич указал рукой путь, и они медленно пошли по тротуару.
– В начале 1920-х, – начал полицмейстер, – всем уже стало понятно, что Белая армия, как последняя надежда свободной России, окончательно проиграла, скорбно рассеялась по миру и больше к нам на выручку не придет. Вслед за армией восвояси отплыли и «философские» пароходы. Страна осиротела, потеряла свой «цвет» и поблекла… Первоначальная энергия от тектонических сдвигов истории, которой заряжались тогда многие буйные головы, улетучилась. Когда все прозрели, конечно, было слишком поздно… Экономический потенциал, обеспеченный еще старым Царским режимом, постепенно иссяк. Страна стояла на грани жесточайшего голода. Прикрываясь революционными байками, разнузданная чернь растаскивала последнее. Столько мерзости и дряни наружу вылезло, сколько доселе никогда не встречалось в русских людях. По городам и деревням рыскали кровожадные пьяные банды, жестоко подавлялись любые восстания против произвола новоявленной советской власти. Страна погрузилась в пучину насилия, наступила долгая беспросветная ночь…
– Лидия Михайловна! – внезапно воскликнул полицмейстер, увидев перед собой знакомую – изящную высокую женщину, светлые кудри которой выбивались из-под украшенной яркими красными цветами элегантной шляпки, – мое почтение!
– Тимофей Игнатьевич, – сдержанно кивнула та, не сводя глаз с Ильи. – А это, я так понимаю, наш гость, о котором молва по всей округе?
– Он самый! Провожу вот небольшую экскурсию для Ильи Сергеевича, – явно гордясь своей ролью, расплылся в улыбке полицмейстер.
– Что же, рада знакомству, Илья Сергеевич, – женщина подала ему руку в ажурной белой перчатке. Илья аккуратно пожал, едва касаясь ее тонких длинных пальцев.