PRO ET CONTRA. Вольные рассуждения о русском радикализме

Аналогичное развитие событий можно наблюдать и в отношении еврейского вопроса в России. За пределами церковных кругов антисемитизм был зажжён ещё Николаем I. Антисемитские идеи стали всё более и более заметными во второй половине девятнадцатого века, и эпигоны славянофильства сыграли заметную роль в этом. Хомяков не был замечен в антисемитизме. Иван Киреевский не любил евреев, но не декларировал это. Самарин, как видно из его переписки, несомненно был антисемитом, и газеты Аксакова «Москва» и «Россия» показывают роль врея-официанта, одного из первых в России, пропагандирующего кошмар Скрытой Еврейской Руки – дьявольского заговора разрушения христианства и Святой Руси. На самом деле он не поощрял иудейские погромы, которые стали постоянными во время и после царствования Александра III, но он сделал все, чтобы оправдать их или объяснить. В этом смысле была установлена прямая связь между славянофилами и «Союзом русского народа», который вместе с «Чёрной сотней, был главным неофициальным государственным агентством по еврейским погромам. »

Можно сказать, что ни одна из групп в русской история, сознательно или неосознанно, не добивалась такого же положения, как славянофилы во второй половине девятнадцатого века. Они отдалились инстинктивно от «официальной России; они традиционно считали всю политическую власть и весь государственный аппарат в своей основе злокачественным наростом на теле политики; вместо этого они верили в семью, в естественные, спонтанные законы социальной эволюции, в органическое царство и в неизбежность конфликта между централизацией и свободой. Но они никогда не преуспевали, объясняя, почему семьи, естественная эволюция или органическое царство должно с меньшей вероятностью, чем светские государства, посягать на свободу своих подданных. Эта фундаментальная неясность вовлекает славянофилов в своего рода цепь социальных реакций, в конце которых они оказались сидящими со столпами бюрократии в важных правительственных комитетах, решая судьбу крестьян, местного самоуправления и Польши (Кошелин, Самарин, Черкасский), становясь суровыми гражданскими губернаторами (Черкасский), выступающие за военную диктатуру в Польше (Самарин) и порку крестьян в России. (Черкасский, Самарин), фактически продвигая и одобряя слова Черкасского: «Интересы правительства посредством умеренных уступок, сделанных своевременно и с помощью проявления искренней доброй воли». »

Новой и более интересной версией славянофильства было почвенничество, апологетами которого были Аполлоны Григорьев (1822—64), Достоевский, философ и критик Николай Страхов (1828—96). Их главным органом сначала был «Москвитянин», где Григорьев, драматург Островский и их друзья были известны как «юные москвичи», а затем и Санкт-Петербургское «Время, возродившееся после того, как была закрыта в 1863 году «Эпоха» под редакцией Федора Достоевского и его брата Михаила. »

Григорьев, который называл себя последним из романтиков, был одним из самых замечательных и страстных фигур среди людей шестидесятых годов девятнадцатого века, достаточно значимый поэт, оказавший значительное влияние на русских символисты. Его работа, не меньше, чем его жизнь, страдала от последствий его долгов (в результате чего он провел последние годы своей жизни в долговой тюрьме), от привычной наглости и дикого разврата. Но этому противостояли удивительные чувствительность и воображение, и честность, которая сделала его неприемлемым для редакторов, для которых он пытался работать на протяжении всей своей литературной карьеры. Только Достоевский, который использовал его как прототип. для одного из своих любимых персонажей, Дмитрия Карамазова, казалось, смог его понять и оценить.

Главная забота почвенников и Григорьева была более литературной, чем социально-политической. Они постулировали своего рода обезличенный, недифференцированный volksgeist, который находит свой выход через некоторых писателей, таких как Островский и, даже, хоть и замысловато, через Пушкина. Только те, кто выражает спонтанно первобытную почву, отстаивая законченность человека и бесспорную гармонию с узором жизни, в котором он родился, заслуживают имя настоящих художников. Важность к жизни отдельных людей и общин давал их «земной вес, почва была единственной верной и священной ценностью. Те, кто бросил ее, автоматически присоединились к классу бесполезных людей, которые сеют смерть и разрушение, отчасти неожидаемая аналогия с противоположной школой радикальной литературной критики, где литература существовала не для того, чтобы радовать читателя или даже изображать жизнь, но для установления общения. 12 »

Их положительные герои (пушкинский Белкин, лермонтовский Максим Максимыч, Мышкин Достоевского, Шатов и прежде всего странная, загадочная фигура калекой идиотки Марии Тимофеевны в «Бесах были приняты, унижены и оскорблены, в единстве с землей и Богом, а не с теми, независимыми, сознательными и утончёнными. «Кроткие» и «хищны» составляли «парадоксы органической критики»: так называлась главный критическая работа Григорьева. ») е

Как и у славянофилов, такие слова, как «органический», «природа», «земля», приобрели мистическое значение, на котором стоит большая часть аргументов почвенников. Всё, что привело к разлуке со священным лоном земли было современным грехом, индивидуалистической самодостаточностью Западной Европы, выкорчеванной в пыльник, класс радикальной интеллигенции, падшие люди, виновные в ненависти к Великой Матери и России. Будь то от преувеличенной гордости за смирение или от неспособности переварить историю, почвенники, не меньше, а, возможно, и больше, чем славянофилы, вечно были русскими, всегда пытаясь определить Россию, всегда доказывая, что ты прав и воссоздаешь свою страну, личность, но в отличие от славянофилов, они думали в психологических, а не исторических терминах, и им не хватало славянофильского центра для разработки широких и синтетических взглядов на историю.

Именно Достоевский и Григорьев в значительной степени ответственны за открытие «русской души – той любопытной, неразумной и нелепой грани славянофильского осуждения во спасение, как духовного, так и мирского, приходящего в Россию. »

Россия, для почвенников, означала, в первую очередь, «простой народ»: его страдания и отставка, его «кротость», мудрость и эксцентричность; его жизнь в круглогодичном неослабевающем труде, его верования, обычаи, праздники и суеверия. Когда Григорьев говорил о русской культуре, он имел в виду мир драм Островского, с их домашней тиранией, с. их жестокими и издевательскими отцами, матерями, дядями и тётями рядом с беспомощными и невинными провинциалами; или это означало бездыханно ускоряющиеся тройки и опьяняющие цыганские напевы; или, опять же, это означало, что культура, которая породила или отразила фольклор есть культура живописи, пышное деревенское зрелище, крестьянских ремесленников и крестьянское духовенство, которое Лесков описывал и восхвалял, но в котором не жил. Это была Россия, далекая от официального консерватизма, от бюрократии, от либерализма или даже от популизма, но это предоставляло убежище тем, кто не смог или не захотел увидеть, что настоящие крестьяне все чаще предпочитают выживание и водку.

Однако, почвенники были отягощены многими противоречиями, которые остались совершенно чужими для психологического и социально гораздо более последовательного отношения славянофилов. Они видели дом человека в мире органической природы, но они сами и их литературные герои были убедительны только тем, что они страдали от разделения, и отчуждения. Ни сострадания Достоевского к пораженным, ни блудное человечество, ни одинокий Прометей, «хищны» герой, которым Григорьев боязливо прикрывался, несмотря ни на что, ни даже более отстранённая философская похвала Страхова, желание человека «вырваться из всей совокупности вещей и разорвать его связи с миром» на самом деле не совместимы с идеалом немой буколической ценности. И правда, почвенники отражали все духовные и социальные конфликты пост-реформенного периода Россия и выставили на обозрение многие особенности выкорчеванной, огнеупорно-бунтарской интеллигенции, которая вызвала их величайшее неодобрение, но которую, тем не менее, сам Достоевский превозносил в образе «русского странника. й »

Достоевский, правда, верил, что Слово Божье было в России, а не в Палестине, но, в то же время, он признался, что его inamorata была далеко не безупречна, и быть русским для него означало быть нравственно и интеллектуально распятым. Он жил во зле и трагической судьбе человека вопреки не только радикальным «оптимистам», но и признанным божественным и человеческим санкциям за более жестокие размышления об истории. Он был традиционалистом, который верил в революцию, или, наоборот, революционером, который искал скрепы в традициях среди неопределенности и беспокойства, связанными с революционным опытом. Эти двусмысленности, несомненно, политического аспекта, но они были вызваны не столько отсутствием смелости обвинить страну, которую он любил, в том, что характерная черта неспособности сочетать две или более разрозненные стороны своей природы и вера в то, что может быть только вымышленным целым. Когда он пытался это сделать, (как, например, в статьях, публиковавшихся в журналах «Время» и «Эпоха», и до крайнего реакционного «Гражданина, или даже в более позднем «Дневнике писателя») он упал намного ниже того, как он думал, чего он достиг. Справедливо сказано, что расхождения, которые возникают между его романами и его почвенной журналистикой – это, как правило, фальшивка. 13 »

Вера почвенников была средством понимания всего и прощающая всех, что так часто превращается в «новое платье короля», которое на самом деле является наготой. Они представляли слишком много того, что было самодовольным, удушающим и претенциозным, и от того в них возникла философия управления самоудовлетворённым национализмом и могильными идолами установленного порядка в России. Действительно, немногие идеи так легко поддавались эксплуатации со стороны и были настолько во власти деспотичного общества и политического климата, как и идеи славянофилов и почвенников, особенно во времена правления двух последних Романовых. Достоевскому есть что ответить в этом отношении; и его колоссальный талант совсем не оправдывает его. Но в шестидесятые годы его взгляды и его образ мышления мало влияли на официальное консервативное мнение, как и на читающую общественность.

Два других имени должны быть упомянуты при изучении типов консерватизма: Николай Данилевский (1822—95) и Константин Леонтьев (1831—91). Значение Данилевского сегодня заключается в предвкушении представления Шпенглера о сменяющих друг друга культурах как национальной персонификации, а также циклический или биологический взгляд на историю, которую он проглотил целиком и изложил в книге под названием «Россия и Европа. Его план показывал преемственность, которая привела к декадентству германо-романской или европейской цивилизации, которая вот-вот должна была увенчаться возвышением русско-славянской культуры, должной стать последним словом в человеческом развитии. Понятие близости повторяющихся закономерностей в истории нашли некоторый отклик и среди других русских мыслителей до и после Данилевского и стимулировали интересную дискуссию среди более поздних русских историографов. Но его главный тезис принадлежит сказочному миру – сказка и не заслуживает серьезного рассмотрения. »

Тем не менее, Данилевский бессознательно продемонстрировал пустоту славянофильской веры в превосходство русской и славянской культуры по сравнению с «Европой, которой не хватает религиозных и идеологических атрибутов. В его книге изложены неизбежность «историческог конфликта между славянами и Западной Европой, который, по его мнению, должен была закончиться в финале «падением Запад». Знаменательно, что «Россия и ЕвропаДанилевского появилась в том же году (1869), когда много говорилось о «Мнении о восточном вопросе» его друга, политического журналиста генерала Ростислава Фадеева, в котором последний постулировал вооруженный конфликт между славянами и Западной Европой как необходимое условия для выполнения исторической судьбы России. Фадеев артикулирует будущих славянофилов-генералов Драгомирова, Черняева, Скобелева и других, сыгравших выдающуюся роль в российской военной экспансии на Балканах, в Средней Азии и на Дальнем Востоке в царствование Александра II; он зашел так далеко, что заявил, что Россия обладает особой, присущей ей доктриной военной стратегии и тактики, которую они считали гарантией непобедимости России. Их героем, однако, был не бесстрастный, загадочный Кутузов, который защищал Россию против Наполеона, противник пересечения русских границ в погоне за врагом с целью «спасения Европы», но динамичный, агрессивный Суворов, возглавивший русскую армию в завоевании Польши. Имя Данилевского часто встречается рядом с Леонтьевым, о котором здесь можно упомянуть лишь мимоходом, потому что, как и у Лескова, его основные произведения относятся к более позднему периоду, но идея Леонтьева о культуре во многом обязана биологической интерпретации истории Данилевским и, как в случае со славянофилами и почвенниками, его великий и непочтительный гений жил в служении власти, традициям и реакции. Тем не менее, Леонтьев был в значительной степени аутсайдером и источником смущения его консервативных союзников и спонсоров. Его мускулистый, непримиримый ум, который так же бунтовал против идеалов совершенного эволюционного человека и «коллективной демократической посредственности», как это было против патриархального московского славянофильства и богоносного русского национализма Достоевского или любого другого идеологически подневольного состояния. «Боже правый! Я что, патриот?», – восклицал Леонтьев. – «Презираю ли я или люблю ли я страну? Я дрожу, чтобы ответить. Мне кажется, что я люблю ее как мать, но презираю её, как скучного дурака или козла». » о» а »

Его мир сформировался из греха и неумолимой необходимости, и всего, что, внушало надежду или любовь, что было для него как искушение дурацкого рая. В то же время он видел мир вокруг себя местом бесконечной драмы и очарования, с его неудачами, его добротой и не менее драгоценным злодеянием. Он был замученный язычник, родившийся слишком поздно, который закончил свою жизнь монахом, в настроении кьеркегоровского «страха веры», и предвещал празднование «возвращения» части русской интеллигенции к православной церкви.