Подставка под микрофон, или Воспоминания журналиста. Часть первая

Как известно, мемуары пишут на пенсии, по завершению любой активной деятельности, для того чтобы оправдать себя любимого и собственные не очень красивые поступки. Оставившие более или менее яркий след в истории. За мной, хвала Клио, таковых пока не числится. Да и на покой вроде рано. Оттого и рассказать на этих страницах я хочу не про свои подвиги (хотя и без этого тоже не обойдётся), а про целую россыпь ярких личностей, повстречавшихся на моём профессиональном пути за почти уже 20 лет работы в тележурналистике. И, заодно – поведать массу связанных с ними занимательных историй.

Так уж устроена человеческая память, да и психика заодно – с годами то, что ты себе когда-то надумал, или додумал, или вовсе – придумал, превращается в сознании в непреложную истину. Поэтому многие изложенные здесь события, так же, как и характеры людей, могут быть искажены авторской интерпретацией. А разные личности слиться в одну фигуру, как и события. Поэтому, чтобы никто не догадался, все имена, фамилии и явки в книге изменены до неузнаваемости. Почти.

В общем, если кто-то вдруг узнает в одном из героев себя, и, не приведите боги, обидится – мол, «не так всё было!», могу сказать одно – не обижайтесь! А лучше напишите свою книгу, про то, как оно было на самом деле.

01. ВЫ НАГОВОРИТЕ ЧЕГО-НИБУДЬ,

А МЫ ПОТОМ ЧТО НАДО – ВЫРЕЖЕМ

– У тебя девушка есть?

Это был первый вопрос, который задала мне Иришка, сразу после невнятного приветствия, деловито окинув взглядом мою скромную персону. И последний – узнав, что я уже два года безнадёжно женат, да ещё и успел обзавестись потомством, она тут же потеряла ко мне всякий интерес – даже энтомологический – непринуждённо вернувшись к своему очень важному телефонному разговору.

Его, кстати, она вела перманентно, лишь изредка отвлекаясь на работу, коллег, попытки устроить личную жизнь и прочие мелочи. Оставалось только удивляться, как при столь невысокой зарплате и отсутствии спонсоров Иришка умудрялась оплачивать ежемесячные счета по грабительскому тарифу. Других в нашем городке в то время попросту не водилось.

Ещё одним предметом моего недоумения было странное иришкино прозвище – Орешек, настолько плотно вошедшее в обиход телекомпании, что оно даже красовалось на вполне официальном графике съёмок, висевшем на первом этаже, где было вписано рядом с именем дежурного оператора. Однако все мои сомнения развеялись, когда выяснилось что никакое это не прозвище, а её настоящая фамилия.

В какой-то мере она Иришке даже подходила. Орешек у неё действительно был – будь здоров! Высокий, упругий. Правда, всё остальное оставляло желать лучшего. В первую очередь – фигура, которую она изрядно подпортила своим неуёмным аппетитом. Еда была второй страстью Иришки, после телефонных переговоров. Причём ни одно из этих увлечений не мешало другому, они гармонично переплетались друг с другом, словно брачующиеся спруты – щупальцами.

Одно время Иришка пыталась исправить ситуацию и перейти на более лайтовое потребление. Где-то вычитав, что огурцы снижают вес, она переключилась исключительно на эти полезные овощи. Однако аппетиты у молодого растущего организма оставались прежними, так что поглощала она их практически беспрерывно. За что даже удостоилась от штатного острослова телекомпании Лапидарского прозвища «королева огурцов». Стоит ли говорить, что оно не прижилось, с треском проиграв настоящей фамилии. Так же, как канула в лету и недолгая овощная диета.

Однако если Иришка своё поражение признала, то Лапидарский, считавший себя непревзойдённым талантом по части раздачи «погремух», капитулировать не пожелал, и, с упорством, достойным лучшего применения, продолжал придумывать для неё эпитеты – один сочнее другого.

Стоит отметить, тогдашняя наша областная ГыТыРКа – как и в любом другом дотационном регионе – словно пылесос, втягивала в себя молодые и не очень «таланты» со всей его территории. Что, на начальном этапе, вполне соответствовало целям создателей системы телекомпаний, частой сетью покрывшей всю страну – собрать вместе дарования, и, словно в доменной печи, довести их до кондиции, необходимой, чтобы рыхлая руда превратилась в звонкую чугунную болванку. Достаточно звонкую, чтобы её было далеко слышно, и настолько чугунную, чтобы звенеть только в унисон с ниспускаемой свыше генеральной линией.

На втором этапе процесс часто давал сбой. И ГыТыРКа из домны превращалась в пресловутую Чашку Петри. Привлечённые вкусным запахом, местные дрозофилы, они же – претенденты на «талант», отпихивая друг друга, налетали на питательный раствор, крепли на нём, мужали и набирали вес. До тех пор, пока однажды, оглядевшись по сторонам, вдруг не обнаруживали, что рядом есть другие места, где и еды побольше, и сама она повкуснее, да и работать так много не нужно, отряхивали со своих «лапок» прах старого мира и расправляли «крылышки». Те же, что оставались верны родным пенатам, получались либо не слишком звонкими, либо чересчур уж чугунными. Именно поэтому их и не звали в другие места. Многие же выкормыши оказывались и вовсе не годными для отведённой им роли. Таковые оказывались в числе «отпихнутых».

Но всё это были материи, мало меня тогда волновавшие. Измученный материальной неустроенностью, и, хуже того – отягощённый верой в собственные способности, я тоже попал на ГыТыРКу, в число претендентов на «талант». А заодно и питательный раствор, в виде более или менее стабильной зарплаты. Как и всех новичков, меня бросили на новости. Пока в качестве стажёра. И первым человеком, с которым мне выпала честь ехать на съёмки, оказалась та самая Иришка. Она же, помимо своей воли, сразу преподала мне хороший урок, на многое открыв глаза в будущей профессии.

Снимали мы тогда чествование местного писателя с говорящей фамилией Бреддер, известного, или, правильнее сказать – неизвестного тем, что живописал в своих произведениях мало кому интересное далёкое и не очень прошлое нашего городка. Торжество было посвящено публикации очередного его бреда. Ради чего в тесное помещение без кондиционера набилось под сотню человек, в связи с июльской жарой обильно потеющих и мало что соображающих.

Многоопытная Иришка сразу сориентировалась на местности, высмотрела в толпе виновника мероприятия, ухватила его за лацкан пиджака и вывела наружу, на густо обкаканное голубями крыльцо, где поставила прямо напротив телекамеры, криво установленной на штатив похмельным оператором.

Само собой, всё действия она произвела, не прерывая важного телефонного разговора. Достойной причиной для этого Иришка не посчитала и предстоящее интервью. Поэтому только небрежно бросила Бреддеру:

– Вы там наговорите чего-нибудь, а мы потом то что надо – вырежем.

И отошла в сторону, попутно мазнув неодобрительным взглядом по моей персоне, посмевшей в столь ответственный момент громко рассмеяться.

Эти эпичные съёмки стали началом конца блестящей Иришкиной карьеры тележурналиста. Пришедший в себя после интервью Бреддер не преминул тут же добежать до телефона и наябедничать руководству телекомпании. Которое после этого начало косо на неё поглядывать. А заодно – присматриваться к её материалам.

Ещё более эпичным выдалось завершение тех съёмок. Вернувшись в телекомпанию и заново пересмотрев интервью, дабы выделить таймкоды начала и конца пары кусочков бреддеровской болтовни, которым предстояло попасть в эфир, Иришка плюхнулась за один из стареньких компьютеров (которых в кабинете было ровно три – по одному на двух корреспондентов, не считая меня – стажёра) чтобы дополнить её небольшим кусочком текста.

Однако долгое время ничего хоть сколько-нибудь вменяемого ей сочинить не удавалось. До тех пор, пока я, не сжалившись наконец над Иришкой, не оторвал взор от её «орешка», добрую половину которого выставляли на всеобщее обозрение её ультрамодные джинсы, не склонился над её плечом, и не надиктовал в свободное от телефона ухо несколько предложений, которые хоть как-то могли объяснить телезрителю, что за бред несёт Бреддер. Иришка восприняла всё как должное, бодро нащёлкав всё это на клавиатуре, попутно откусывая от очередного огурца. Новый же косой взгляд, брошенный ею в мою сторону, в этот раз блеснул чем-то, похожим на одобрение. Молодец, мол – так держать, стажёр! Выйдет из тебя толк!

Материал, как и следовало ожидать, прошёл в эфире незамеченным. Чего нельзя сказать о его «авторе», над которым после этого случая начали сгущаться тучи начальственного недовольства. Стоит отметить, что и ранее написанные Иришкой материалы особым качеством не отличались. А тут ещё и жалоба такого уважаемого человека!

На ГыТыРКе ходила такая поговорка – журналист это человек, который ничего не знает, но всем хочет об этом рассказать. Так вот Иришка под неё не подходила совершенно. Ни к чему такому она не стремилась – были у неё дела поважней. Поэтому её судьба, точнее карьера телевизионного корреспондента, оказалась предрешена с самого начала.

Однако, перед финалом этой истории случилось ещё одно памятное событие, активной участницей которого стала Иришка. Точнее поначалу пассивной. Никак не желая смириться с тем, что ни одно из придуманных им для неё прозвищ не приживалось, Лапидарский задумал страшную месть. Пользуясь тем, что Орешек была на съёмках, а кабинет пустовал, он коварно проник на её страницу в популярной тогда социальной сети, под её же, непредусмотрительно не закрытом аккаунтом, и злодейски поменял ей там все статусы. После чего, впервые посетив иришкину страницу, можно было подумать, что она – девушка с низкой социальной ответственностью, практикующая различные нетрадиционные способы отправления сексуальных потребностей.

Само собой, вернувшись с очередных съёмок и первым делом зайдя на свою страницу, пострадавшая сторона тут же устроила расследование, переросшее в громкий скандал, отнюдь не добавивший ей очков в глазах руководства. Стоит отметить – никаких результатов расследование не дало, а Лапидарский в содеянном так и не сознался, до конца отстаивая свою непричастность.

Закончилась история Иришки в телекомпании внезапно, и совсем не так, как многие ожидали. Спустя несколько месяцев, публично получив несколько начальственных нагоняев, она не стала ни юлить, ни выкручиваться, ни обвинять в причастности к её грехам всех окружающих, как это зачастую делали её коллеги, а попросту взяла да написала заявление.

Это было первое увольнение с ГыТыРКи на моей памяти, да ещё и случившееся из принципиальных соображений. Возможно поэтому оно осталось в воспоминаниях таким ярким пятном.

В дальнейшем следы Иришки затерялись во мгле неведения. Только однажды моих ушей достиг слух, что она работает где-то продавцом мобильных телефонов. Но сам я её больше никогда не видел.

02. ЧЕТЫРЕСТА ТЫСЯЧ ТОНН ЩЕБНЯ

Звучное погоняло ППШ, как и следовало ожидать, Лёхе придумал штатный Петросян телекомпании Лапидарский. Впрочем, и фамилия у него оказалась подходящей – Шпагин. Так что особых усилий завзятому острослову прикладывать не пришлось. Впрочем, это прозвище подходило Лёхе не только по этой причине Он и сам был как знаменитый советский пистолет-пулемёт – весь какой-то ребристый, угловатый, очень внушительный и крайне надёжный. Но, как вскоре выяснилось, ужасно устаревший.

При первом с ним знакомстве Алексей произвёл на меня неизгладимое впечатление. В отличии от той же Иришки и других подобных ей подставок под микрофон, к работе своей относился основательно, я бы даже не побоялся такого слова – профессионально. Перед выездом на съёмку никогда не забывал о предварительном, то бишь уточняющем звонке – мол, и вправду ли состоится вышеуказанное мероприятие, или, по какой-то причине, всё-таки может отмениться? И обязательно залезал в интернет – дополнительно просветить себя касательно того, что такое он собрался снимать, дабы не выглядеть по приезду совсем уж круглым идиотом.

Также он работал и на съёмках, чётко, уверенно, точно зная – что он хочет услышать от людей, у которых берёт интервью. Особенное же почтение мне внушала Лёхина смелость по части записи стендапов – так называется приём, когда журналист сам появляется в кадре, чтобы продемонстрировать свою сопричастность к происходящему. Для ППШ ничего не стоило залихватски спрыгнуть в какую-нибудь недовыкопанную канаву, и, на фоне вяло шевелящихся с похмелья и поминутно перекуривающих работяг, с умной миной изречь что-нибудь эдакое. Значимое. Подчёркивающее важность творящегося.

Да и репортажи у него выходили точь-в-точь – выстрелы из пресловутого автомата. Одинаково эффективные. Особенно в благоговейный трепет меня повергало их начало. «400 тысяч тонн щебня с филигранной точностью отгрузили с начала этого года работники предприятия „Светлое прошлое“. Однако это только лишь начало долгого и сложного пути…» Такого уровня понимания происходящего и погружения в тему мне, как тогда казалось, не удастся достигнуть никогда. Разве что – спустя годы кропотливого труда.

Начальство к нему относилось соответственно. Стоило где-нибудь приключиться коммунальной аварии, стихийному бедствию или начаться подготовке к отопительному сезону, ни у кого не возникало вопроса «кого туда слать?» Конечно ППШ! Он всё вывезет!

Своего пика кривая моего уважения к Лёхе достигла после случая, когда ваш покорный слуга сотворил один из первых своих репортажей, или, скорее – нечто похожее на него, и сдуру посмел обозвать себя в его конце специальным корреспондентом. На что высшее руководство тут же указало мне пальцем, снисходительно сообщив:

– Специальный корреспондент это у нас Шпагин, а ты пока не дорос!

С тех пор в моей журналисткой жизни появился первый ориентир, к которому стоило стремиться. Правда, ненадолго.

Прошло полгода. Потом год. Другой. Третий. Эти самые пресловутые «400 тысяч тонн щебня» сначала поднавязли в зубах, потом откровенно надоели, затем начали бесить, а далее – стали уже притчей во языцех и предметом бесконечных шуток всё того же Лапидарского.

Другими словами, ППШ не развивался. Достигнув определённого уровня, он упёрся в него, как в потолок, то ли не желая, то ли попросту не имея возможности никуда расти. Ни вверх, ни даже вбок.

Лишь только однажды он сделал попытку прыгнуть выше головы. Когда ушёл из ГыТыРКи пресс-секретарём в одну из районных администраций нашей области. Однако долго там, не смотря на свою, казалось бы, природную предрасположенность к чиновничьей работе, ППШ не продержался, уже через полгода попросившись вернуть его на старое место. И родная ГыТыРКа приняла обратно блудного сына с распростёртыми объятиями. Что она, в принципе, делала всегда.

И Лёха снова, как в День Сурка, окунулся в привычный ему мир «400-от тысяч тонн щебня». Возможно поэтому он вскоре начал заливать. Сначала понемногу, а затем всё больше наращивая дозу. Впрочем, его профессиональной деятельности это не мешало. На работу он всегда приходил вовремя и продолжал штамповать там свои выстрелы-репортажи. Правда теперь уже – зачастую обдавая респондентов ароматами перегара. На этой почве его вскоре бросила жена.

Одним из тревожных симптомов, который в дальнейшем служил в телекомпании неиссякаемым источником для шуток Лапидарского и не только, стал инцидент, произошедший с ППШ на одной из многочисленных вечеринок, случавшихся на ГыТыРКе столь же часто, с какой периодичности у людей в больших коллективах бывают дни рождения. В самый разгар веселья, опрокинув очередную стопку «белой», Лёха вдруг громогласно заявил, что ему некогда больше бухать со всякими алкашами, и пора приниматься за работу. После чего уселся за свободный компьютер и принялся деловито настукивать на клавиатуре очередной свой «шедевр». Он делал какие-то правки, регулярно нажимал «пробел» и «ввод», подводя черту под абзацами, внимательно вглядывался в монитор, вслух проговаривал какие-то слова. В общем, трудился.

И только минут через пять мы сообразили, что делает он это, сидя за ВЫКЛЮЧЕННЫМ компом. То-то смеху было!

А однажды утром ППШ пропал. Просто взял да не явился на работу. Мы с коллегами сразу забили тревогу, поскольку явление это было доселе неслыханное. Для такого должно было случиться что-то из ряда вон выходящее. А когда стало известно, что незадолго до этого у Лёхи умерла мать, мы и вовсе впали в панику. Все пазлы сложились – он наверняка что-нибудь с собой сделал!

Однако обошлось. Выяснилось, что Лёха попросту проспал. Само собой – после сильного забуха. И на следующий день пришёл на работу, как ни в чём ни бывало. Разве что немного помятым. Некоторые злопыхатели злорадствовали – теперь то, мол, ППШ точно уволят! Однако, ко всеобщему удивлению, ни малейших санкций со стороны руководства не воспоследовало. Оно попросту сделало вид, будто ничего не произошло.

И после этого случая Лёха словно переменился. Ничуть не поменяв свой стиль работы, он как будто смирился со всем происходящим, бросил пить, и даже, кажется – начал получать от всего происходящего удовольствие. Кстати, до сих пор жив и здравствует. И, поговаривают – снова женился.

03. ВЗРЫВООПАСНАЯ ЗВЕЗДА

В отличие от Ирки Орешек, личная жизнь у это барышни была вполне себе устроена, поэтому при первой нашей встрече мою персону Алёнка Лимонка не удостоила не только приветствия, но даже взгляда. Так – походя мазнула маленькими глазками, словно по мебели, и плюхнулась за компьютер – немного развлечь себя перед съёмками любимой игрушкой.

К слову сказать, любые игры на ГыТыРКе тогда были под строгим запретом. Как и пребывание в соцсетях. Дефицитные компьютеры, которых в нашем кабинете было по одному на двух человек, не считая меня – стажёра, предназначались исключительно для работы. С целью ограничения подобных поползновений младшего журналистского состава руководство телекомпании даже ввело ограничение трафика – на каждого индивидуума в месяц полагалось ровно 100 мегабайт. Чего хватало только на то, чтобы время от времени проверить почту. Исключением были ведущие – им от щедрот выделяли по 200 мегабайт. Однако Алёнка считала, что её это не касается.

Ведь она была ЗВЕЗДА. Эта уверенность зиждилась на вдвое большем опыте работы, чем у большинства её коллег – на теле-поприще Алёнка начала трудиться ещё на последнем курсе института, успела поездить по командировкам, посидеть несколько раз в эфире и обзавестись мужем-радиоведущим. Кроме того, происходила она из довольно известной и уважаемой в нашем городе семьи, и финансовых трудностей не испытывала, что только укрепляло её уверенность в собственной избранности. Равными себе на ГыТыРКе она почитала только редакторский состав, вроде Лапидарского, Витали Хмурого и Тони Уралец. Остальных коллег – объектами, пригодными только для осознания её величия (на фоне собственной ничтожности, разумеется) и соответствующего поклонения. Я в эту систему, как стажёр, не входил.

Что не мешало мне фрустрировать от некоторых её привычек. Помимо любви к запретным играм и соцсетям можно было закрыть глаза и на пристрастие Лимонки к ультрамодным джинсам (которые тогда поголовно носило всё женское население ГыТыРКи, младше 35-ти лет) обнажавшим в сидячей позе добрую половину филейной части носительницы. Правда, если у большинства других коллег женского пола там было на что посмотреть, то мимо Алёнки приходилось проходить закрывая глаза. То что у неё было ТАМ, язык не поворачивался называть благородным словом «жопа». Это было нечто, совершенно не соответствующее названию, ни по форме, ни по размерам. «Гузнище» – такое определение придумал один из операторов телекомпании, и, надо отметить, слово это подходило больше всего. Стоит добавить, своё прозвище Лимонка Алёнка заработала не из-за фамилии, хотя та звучала похоже, а именно из-за своих анатомических особенностей, придававших фигуре сходство с этим цитрусовым. Чуть позже выяснилось, что и характер она имела подходящий.

Наибольшее же моё недоумение вызывала странная потребность Алёнки делиться с окружающими подробностями личной жизни. В том числе – сексуальной. «Мы вчера с Юрочкой занимаемся любовью в позе „раком“, а он мне такой и говорит» – характерное начало лимонкиных рассказов. Сам по себе я такой чести не удостаивался, поскольку, видимо, был в её глазах лишь частью интерьера, однако стоило в кабинете появиться кому-нибудь ещё, её рот раскрывался с неумолимостью победы мировой революции над мировым же капиталом и не закрывался ближайшие полчаса. Чему не препятствовали ни уже упоминавшиеся игрушки, ни соцсети, ни даже ответные реплики собеседника, которые, впрочем, не имели для неё никакого значения.

Первый случай непосредственного взаимодействия с Лимонкой пришёлся на эпоху моего стажёрства, когда ваш покорный слуга лишь сопровождал на съёмках штатных сотрудников телекомпании. В одну из таких поездок мне повезло оказаться в свите нашей «звезды». О её статусе я уже был наслышан, хотя ничего соответствующего столь громким заявкам в её исполнении ни по телевизору, ни в жизни не наблюдал. Мероприятие, которое мы приехали освещать, показалось мне по молодости лет дико интересным. Это был какой-то международный форум, посвящённый дружбе народов, куда съехалось множество самых разных их представителей.

Там я разглядел, как мне показалось, интереснейший кадр – колоритного представителя неоказачества, в папахе и гимнастёрке, со здоровенной нагайкой в могучей деснице, вполне себе дружелюбно беседующего с юношей, имеющего ярко выраженную семитскую внешность. «Ну чем не живая иллюстрация идеи, заложенной в этот самый форум?» – подумал я, и, движимый юношеским порывом, обратился к оператору, предлагая ему немедленно обессмертить мою находку. Однако этот специалист оказался далеко не из числа энтузиастов своего дела. Мотнув сальными патлами в сторону Алёнки, он недовольно извлёк изо рта сигарету, пробурчал что-то вроде: «С ней сначала согласуй», и вновь сладострастно припал губами к вожделенной никотиновой палочке.

Услышав моё предложение, Алёнка для начала заломила соболиную бровь, видимо, изумившись самому факту моего умения разговаривать. Далее изумление стремительно трансформировалось уже в возмущение моей же наглостью. Даже не попыталась осмыслить сказанное, Лимонка выдала тираду в духе профессора Преображенского. Мол, как смеет тут какое-то недоразумение в человеческом облике, не совсем ещё уверенно застёгивающее себе штаны, давать корреспонденту с ДВУХЛЕТНИМ стажем советы космического масштаба и такой же глупости!

После такой отповеди мне оставалось только с позором ретироваться.

И постараться как-то жить с этим дальше.

И работать бок о бок с Алёнкой.

Следующее столкновение «интересов» у нас с ней произошло примерно полгода спустя, когда я сам уже немного оброс журналистским «мяском» и чувствовал себя не совсем унтерменшем.

В один прекрасный день Алёнка пришла на работу не одна, а в сопровождении маленького горшочка, в котором чах замухрыжистый кактус, тут же водворённый ею на центральный из трёх компьютерных столов. Никак не объяснив своё действие, даже необходимостью защиты личного состава от вредоносного излучения ламповых мониторов, наша «звезда» заявила, что он, то бишь кактус, поживёт пока тут, и удалилась по своим делам.

Следующие несколько недель она появлялась в кабинете чрезвычайно спорадически, частично из-за командировок, но главным образом потому, что тусить Алёнка предпочитала с «равными» ей по статусу и степени таланта, то есть с редакторским и передовым журналистским составом, обретавшимся этажом выше. В нашем кабинете же теснились только так называемые «подставки под микрофон» – полдюжины девочек-первогодок и ваш покорный слуга.