Чтобы жить…

Зашли в дом. Было как-то не по себе. Страшно. Печь была цела, а внизу были еще дрова, которых вполне хватает для приготовления хорошего хлеба.

– Надюш, иди принеси воды с колодца. – тяжело дыша произнесла старушка.

Внучка скинула муку на стол и устремилась к двери.

Темно, сыро, пахнет дымом. Надя принесла немного воды и снова ушла за последним ведром. Младшая же стоит у печи, ждет тепла. Огонь все больше обхватывал сухие дрова, белый дым медленно поднимался вверх теряясь в сумерках. Бабушка замесила тесто, небольшими кусками она укладывала его на тонкое железо. Запахло вкусным золотым румянцем.

– Баба Аня, в зарослях ходят какие-то люди в белых халатах. – зайдя в дом, с очередным ведром воды, сказала с испугом в глазах Надя.

Сердце забилось чаще. Мороз пробежал по всему телу женщины.

– Это немцы, детки! – тяжело дыша, спохватилась Анна, бросившись к печи.

Весь хлеб: где сырой, полусырой, и уже испекшийся, они забрали в спешке и быстрее выбежали из дома. Ира вцепилась в руку сестре.

– Только не плачь… Держись! Бегом! – почти шепотом, быстро произнесла своей сестре Надежда.

Трое бежали по рыхлому снегу. Ноги грузли, трудно было идти по скрипучему снегу. Младшая еле перебирала свои укутанные в тряпки ноги. Старалась бежать, не отставать от остальных. Вытоптанная тропинка была хорошо заметна на белом полотне.

Солдаты, в белом камуфляже, стоят на лыжах. Привязанные палки висят на их теплых руках. Впереди них бежала бабушка, за ней, как гусята, следом бежали дети. Два выстрела, один за другим, рассеяли тишину соснового бора. Направленные винтовки вверх прекратили стрельбу. От выстрелов бабка Анна с детьми упали и прижались к снегу. Немцы в этот момент, могли бы стрелять на поражение, но среди убегающих, не было подростков или взрослых мужчин. Немного подождав, старуха поднялась, подняла детей. И как тени, они побежали вглубь леса, маячась за серыми соснами.

Благодаря большому риску, теперь было что поесть, чем накормить детей в снежную холодную погоду.

***

С первой отлигой, немецкие солдаты громко прошлись по хутору Круглое. Многие, кто прятался там, были убиты. С большим трудом теперь можно было узнавать свою землю. На месте домов, теперь были видны обломки от печей, торчащие дымоходы и черные угли. Дым исчезал с порывами ветра. Многие строения были взорваны, перееханы танком. Ночью горел от немецких снарядов последний хуторок. Теперь негде было обогреться и спрятаться беглецам. После, одинокий хуторок совсем исчез из виду.

Несколько семей все также проживали на болотном острове. Там, да как и везде в час войны, было не безопасно. С осторожностью полили костры, не создавали большого дыма. Когда слышали звуки самолетов, быстро тушили их, перешептывались.

Строили шалаши, а ближе к ночи выходили тропами из болот в поисках еды.

Землянок больше не осталось. Бродячие, озлобленные люди ходили по лесам. Голод их бил в живот. Этих людей ловили и допрашивали немцы. Задавали вопросы о месте формирования партизанских отрядов. После, их убивали, иной раз, мужчин отправляли на трудовую работу поездом, а женщин после допроса, оставляли жить в деревне, для разведения животных и выращивания растений на полях.

В деревне были и те, кто поддерживал бунтарей. Они, выносили незаметно им еду. Или тем партизанам, которые пробирались в ночь в дом, отдавали все до последнего, все то, что оставалась после немецких солдат. В наказание, жителей выводили на улицу и расстреливали. Палили заживо, обливали горючими смесями и поджигали. Выстрелы и крики пугали всех остальных, тем самым, наводили ужас и предупреждали оставшихся.

***

Солнце с каждым днем становилось теплее и согревало землю своим теплом. А война тем временем не прекращалась.

Взрослых мужчин в деревне почти не осталось. В основном женщины, старики и подростки: обрабатывали поля, сеяли рожь, выполняли всю тяжелую работу.

***

После первого года войны, деревня стала похожа на заброшенную и полуразрушенную. Пепельные улицы, на которых расположились отставшие семьдесят домов, выглядят мрачно.

В этот день, как и всю прошлую неделю, погода выдалась ужасной. Идет дождь, дует сильный ветер.

После тяжелого уморительного года в лесу и скитаний по болотам, Полина решила вернуться с детьми в Протасы. Она не раз слышала, что тех, кто работает на немцев, кормят. Она думала не о себе и уж тем более не о муже, который часто уходил и оставлял их одних. Она беспокоилась о своих дочерях и сыне, которые очень сильно исхудали. Дети немощные, бледные, особенно младшая девочка Оля.

Многие работают на немцев. Слухи, которые доносились из деревни, были всякими и верить им, часто не имело смысла. Василий не мог смотреть на угнетающих от голода детей. Болезненно приняв тяжелое положение семьи, он вместе с ними покидает болото.

Шумит сосновый бор. Они шли по невспаханным полям, заросшими прошлогодней травой. Полина остановилась, крепко прижала к себе своих детей.

– А правильно ли это? – со страхом, перебирала мысли в голове. – В лесу от голода могут умереть мои дети, а там могут от пули.

Она каждого обняла с материнской лаской, взглянула каждому в глаза. С риском, они продолжили идти к деревне. Они шли не оглядываясь назад. До них стал доноситься звук улиц – они уже близко. За час, тяжелым шагом, они дошли до первой дороги. От туда уже виднелись первые дома деревни. Усталость тревожит. Страшно было, что их жизни могут вскоре оборваться.

По пути в деревню, они встречают патрульных солдат. Взяли под прицел Васю и его жену Полю. Солдаты не глядели на истощенных от голода детей.

– Все. – сказала она. – Вот и все…

Женщина опустила руки, обхватила ими своих младших дочерей.

После, их повели к комендатуре. Пожилые люди сидели на лавках, проходила по дорожках полиция. Василий ощущал гнев, который тянул с собой безвозвратное решение вернуться. Это несравнимое чувство. Решение, которое взяло под прицел шесть жизней. Инстинкт самосохранения исчез.

Их привели к офицеру. Полину с детьми там долго не держали. После допроса, отпустили. Муж остался. Немецкий офицер внимательно посмотрел на Васю. Тот стоял, опустивши голову, смотрел вниз. Немец показал солдатам на Василия. Его подвесили за руки. Спрашивали у него о тех, кто еще остался в лесах и причину, почему его семья здесь, почему решили сдаться, вернуться.

– Ваша жизнь мериться минутами. – перевел с немецкого один из солдат.

– Я знаю… Я не за издевательством пришел. Я пришел ради семьи… Нам нечего есть… – сказал Вася.

– Вам страшно?

– Страшно. При мысли, что по моей земле ходят такие люди как вы.

– Вы должны бояться смерти.

– Ничего не выйдет. – подумал Василий.

Его били по всему телу. Он не раз терял сознание. Время тянулось мучительно долго.

– Я хочу сказать. – произнес Лешенок.

Офицер сидел около двери, дымил сигаретой. Он, резко повернулся, взглянул на переводчика. Достал из кармана блокнот с карандашом.

– Что ж… Ну-ну!? – переводчик подошел ближе.

– Я шел на смерть. Я вел свою семью на смерть. Если бы я знал, где партизаны, я бы не пришел сюда с семьей. – сказал Лешенок.

Офицер встал. Потушил сигарету. Что-то записал в блокнот. Под окнами прошумела машина, остановилась за дверями. Офицер приказал отпустить избитого Васю, одел фуражку и вышел. За ним ушел переводчик.

Всех жителей, за этот год войны согнали в один дом, который находился напротив комендатуры, через дорогу. Много людей живет здесь, хата большая. Там же и оказалась Поля с детьми. Зайдя в первый раз в этот дом, она увидела седоусого старика, который размещал всех. Также, она замечала много знакомых лиц, а многих уже не увидеть, не было их в живых.

Табуреты, тусклые стены, тюфяки, нары.

Вечером, допрашиваемого Васю тянули по полу, вытянули во двор. Бросили его около дороги. Полиция помогла подняться ему, взяла под руки, отвела Василия в дом. Он был весь в синяках, ослаблен. Полина увидела мужа в дверях, бросилась к нему. Другие же в этот момент, посмотрели кто вошел, потом отвернулись и продолжили заниматься собой, словно не замечая других. Вася вздохнул, посмотрел по сторонам, увидел детей. Все живы.

Вечер уходил. Ночь обнимала деревню. Тревогу и не спокойствие принес сильный ветер. В окна били большие капли, стучали по крыше. Пожилые, усталые люди, не замечая стуков, спят. Полина молча сидела рядом с мужем. Его боль утихала. Горящие керосиновые лампы, висящие около окон, немного успокаивали. Их дети, встревоженные и взволнованные, шептались около окна. Со всех сторон доносился кашель, храп и детский плач.

***

В деревне Черные Броды, в пяти километрах от Протасов, проходили железнодорожные пути. По которым, доставлялись или отправлялись различные грузы. С первых дней оккупации, в вагонах возили женщин, а также целые семьи, в Германию.

Полину все же решили оставить здесь с детьми и мужем…

***

Протасы – эта большая деревня, удаленная от центра и отсюда вполне хорошо руководить действиями корпуса. Немецкая комендатура расположилась в жилом доме, в центре селения. Откуда, часто звучали тосты за победу, за благополучное наступление. Неукоснительно наслаждаясь всеми возможностями, было выпито немало шнапса. Неподалеку разместилась кухня.

***

Этот апрель для жителей деревни был еще ужаснее.

После очного прихода, налета партизан в деревню, был проведен допрос. Кто-то должен был отвечать за двух убитых солдат и за помощь «беглым». Чтобы проучить местных и показать, кто здесь главный, был получен приказ, всех согнать к пустующему большому сараю. Который находился на параллельной улице, в двухстах метрах от центра командования. Собирали тех, кто был причастен к невыполнению приказа. Местная полиция сгоняла всех. Испуганные люди, не понимали куда их ведут. Пожилые, взрослые, маленькие дети.

В воздухе висела морось. Еще лежал мокрый серый снег. Местами блестел лед.

Собрали толпу около ворот, двадцать три человека. Других же разместили позади и в стороне. Полина отвернула детей сразу же, чувствуя, наверняка зная, что произойдет сейчас что-то ужасное. Они не были среди тех людей, которые стояли у ворот постройки. Все люди стояли неподвижно.

Ворота распахнулись. Командующий посмотрел на людей страшными глазами. Неожиданно для всех жителей прозвучали выстрелы. Пули просвистывали над головами. Начали сгонять в сарай людей, пихают, толкают в тела винтовки. Многие отвернулись в сторону ворот, другие же повернувшись боком, пытаются пройти через толпу и убежать. Но солдаты обхватили их плотным кольцом и продолжают толкать.

– Сволочи! – плевали в души солдатам и полиции загнанные.

Звучал жалобный вой, стон.

После того, как все оказались под крышей постройки, ворота заперли большим брусом. Прозвучал приказ, рука поднялась вверх. Выстрел из огнеметов охватывал, обнимал стены. Огонь быстро распространился по стенам. Стуки, плач, писк и умаления, доносились в уши всем тем, кто не оказался в этом пламенном плену. Пожилые падали на колени и с ревом произносили молитвенные слова. Казалось, что под ногами растает снег. Горит, дрожит все. Треск древесины и огня. Из деревни доносились дикие, долгие и протяженные крики.

Все больше злобы и страха появилось в глазах протасовцев. Затем всех разогнали, все разошлись.

Лежали обгоревшие тела: мужики и женщины, старые и молодые, деды и внуки. В измороси неподалеку молчаливо стояли березы. Около догоревших стен еще маячили солдаты. На землю опускался вечер.

***

Погода была неустойчива, летом порой возвращались холода, страшно было бы потерять урожай. Местным жителям было разрешено гулять по улицам до вечера. Работы было много в деревне. Практически весь труд был ручным.

Некоторые дома были вывезены на полянку, за деревню, где немцы развернули свой аэродром и госпиталь. Туда же увозили и чистую одежду, чемоданы с бельем и полотенцами.

Возле госпиталя стояли распряженные кони, которые ели свежескошенную траву. В небольшом невысоком ограждении бегали рябые курицы. По поляне, поедая траву, ходила рыжая корова. Неподалеку стояли хаты. Слышны гудки паровозов.

В госпиталь изредка привозили раненых немцев. На медсестер время от времени покрикивал доктор. Там была одна большая палата, в которой лежал один тяжелораненый, который не как не мог успокоиться. Пролежал он там почти два месяца.

Полина обрабатывала огороды, на которых выращивали лечебные травы, предназначенные для раненых. Она брала с собой Олю, чтобы та помогала ей, была рядом. Их приводил и уводил все тот же солдат. Он сидел на стуле. На его коленях лежал автомат. Он смотрел, наблюдал за ними. И когда ставал, то больше не для того чтобы указать на неправильность, а чтобы размять ноги. Обходил по краю и садился снова.

Сегодня из госпиталя выходил переводчик. Проходил около огорода. Держался за живот.

– Это не для вас…не рвать лист! – предупреждал девочку, указывал на зелень.

Оля опустила голову, тонкая шея склонилась к земле. Не бросает взгляд на маму, она молча сидела и продолжала делать свою работу. Рвала мелкую траву, сорняки. А переводчик, миновав огороды, поднявшись на пригорок, уходил все дальше. И Ольга смотрела, как он все больше уходил вдаль.

Отец же с сыном занимались более тяжелым трудом: то что-то чинили, то вспахивали землю или валяли деревья. Возили в бочке воду на поля и огороды, которую набирали с канав. Старшие две дочери с другими женщинами, целыми днями работали на прополке колхозных огородов, полей.

Каждый рабочий день фиксировался. Работников кормили за счет колхоза. В большой котел бросали немного муки и картофеля, заливали водой, варили. Получалась очень редкая каша. Выдавали стакан зерна, полбулки хлеба, кости – в порядке сдельной работы. Люди употребляли в пищу различную траву: щавель, крапиву, лук… Ели то, что выращивали на огородах былых своих подворий, хотя и жили все в одном доме. У некоторых еще оставались коровы и козы, которых немцы еще не отобрали. Молоко помогало не умереть с голоду.

***

Вечером, в воскресные дни, солдаты выходили на улицу. Играла губная гармошка. Собака, которая появилась с приходом новой власти, прыгал и лаял под музыку. Затаившись за углом дома напротив, маленькой девочке Оле, очень нравится наблюдать за небольшой собачонкой. Она утешала себя малой надеждой в душе, глядя на игры собачки. Небольшой радостью от веселящего, махающего хвостом пса. А услышав другие звуки, она пряталась.

Темнело. Вдоль улицы растут липы. Все больше густел мрак. Выходили на улицы часовые с фонарем. Из окон комендатуры виден тусклый свет свечей и слышна громкая бодрящая музыка. Немцы снова радуются очередной победе, выпивая трофейный самогон. Опять пили, закусывая сырыми овощами и холодной вареной картошкой. Один из офицеров, веселился со всеми, но пил мало. Он вырезал своим знаменитым ножом какие-то буквы на доске стола. Напевал песню, которую быстро подхватили все остальные, сидящие за столом.

Ольга не уходила домой, она сидела на том же своем месте, за углом, где раньше наблюдала за собакой. Воображала его веселящий танец. Ей не хотелось уходить за стены хаты с толпящимися людьми. Ей хотелось еще немного посидеть здесь. Теперь она смотрела на немцев. Музыка и разговоры на неизвестном ей языке умолкают. Где-то позади она слышала приближающие шаги, которые вынудили ее покинуть это место. Перебегала через песчаную дорогу, к дому напротив, она подходила в плотную к окнам командирского дома. Ей любопытно было взглянуть через стекло, каков этот дом изнутри. Она встала на носочки и тянулась вверх. Но окна уже были закрыты на ночь железными пластинами. В раме, с внешней стороны комендатуры, торчал красивый раскладной нож. Оля вытащила его с легкостью, внимательно огляделась по сторонам и убежала.

Затем, Оля прибежала в общий дом. Прошла мимо женщин, которые расплетали косы дочерям. Она направлялась к своей семье, не сбавляя шага. Подошла к ним, показала этот нож родителям. Отец вспыльчиво и раздраженно вскочил. Но вообще он был добродушным, но не в этот час. Отлупил крепко дитя, за украденную вещь. Ведь нож мог погубить всю их семью.

– Они тебя видели? – твердым голосом, держа младшую за руки, произносил Вася.

– Нет… – со слезами ответила дочь.

«Если бы увидели ее, то вскоре бы уже пришли солдаты или полиция в дом.» – подумал отец.

За этот поступок, Оле могли отсечь руку или повесить ее. А то и еще хуже, всю семью расстрелять.

Младшая дочь плакала долго. Потом лежала без слез. Глаза словно не хотели видеть ничего.

За окнами спала тихая ночь. Василий взял нож. Он, ставши еще более серьезным, с осторожностью, возможными путями, стал пробрался до своего былого дома. Черные ночные просторы и яркие звезды окутывали деревню. Отец добрался до двора своего былого дома, от которого остались обгоревшие бревна и разрушенная печь. На пепелище, как можно глубже, он закопал нож. Оглядывался по сторонам. Почти вслепую спрятал немецкую вещь.

Вася был рад тому, что его семья осталась жить. Он сказал семье, чтобы они забыли об этом случаи с краденым ножом. Чтобы не рассказывали в беседах об этом случае.

После, об этом ноже никто не вспоминал. Солдаты его не искали.

Все это лето девочка продолжала приходить и смотреть на собаку. День за днем к ней присоединялись другие дети. К августу детишки стали еще смелее. Стояли на дороге, в ряд, в трех метрах от солдат. Их глаза блестели, а улыбка не сходила с лиц. Лейтенант сидел напротив. Его очки блестели от солнца. Он закурил сигарету и критично осмотрелся. На душе у него в последнее время была грусть и тревога. Взгляд его словил лица детей. Он повеселел.

– О-о-о!! – произнес сквозь зубы немец.

В этот момент он встал, достал из кармана шоколад и протянул детям. Говорил на немецком языке. А переводчик, стоявший у двери, спокойно смотрел и переводил его слова.

Теперь же, лейтенант был в хорошем настроении, разрешил детям поиграть с собачонкой. И почти каждое вечер или утро, дети водили купать маленького черно-белого собаку. Играли с ним. Гладили шерсть. Смеялись. Это помогало им на некоторое время забыть о войне.

***

На протяжении месяца, каждое утро, выходя на пустынную улицу, дети прятались от бегущего по дороге немца. Порой это казалось забавным. Он бегал на турники, к лесу. Затем бежал обратно, говорил сам с собой. Сам он был не злобным, но его поведение пугало не только детей, но и сослуживцев. После того, как он узнал, что его родители погибли – он сошел с ума. Не раз он выбегал голым на улицу с гранатой. До леса и снова назад. Беда никак не отпускала его разум. Кто-то думал, что он не был душевнобольным, кто-то считал его сумасшедшим. Неустойчивость виделась как никогда. Он все думал об несправедливости жизни. Равнодушным был до всего. Поэтому, рядового с его бредовым поведением, следовательно, нужно было изолировать от всех. Но убить его на глазах многих солдат, которые были одной крови, офицеры не могли. Лейтенант приказал сослать его, отправить поездом домой. Утром, перед отъездом, он снова бежал по улицы, кричал и смеялся. Его поймали и увезли в сторону путей.

– А где тот дядя, который бегал по улице? – спрашивали, после исчезновения, дети у взрослых.

В ответ лишь неизвестность, пожатие плечами.

***

В теплые дни радио не умолкало. Каждый день оно произносило новые новости о ходе войны. Новостями с жителями делилась полиция. Будто хвасталась, говоря о победных боях немцев. Жители обсуждали, говорили об этом между собой.

Бегая по деревне, играя около дома, Оля с сестрой Ирой встречали Ивона. Человека ростом выше среднего с заостренными чертами лица, в немецкой форме, который говорил по-русски.

– Будьте осторожны! – часто повторял сестрам при встрече. – Не брать чужой, а то стрелять! – улыбался он.

Переводчик Ивон больше времени проводит в комендатуре или вблизи ее. Стоя у крыльца, наблюдал за играющими детьми, и веселящим лающим псом. Доносил важные изменения жителям от руководства, находил контакт с полицией. Он любил прогуляться по улице. Проходя от одной кухни, которая размещалась рядом, до второй, которая находилась в конце главной улицы.

– Ивон. – проходя мимо переводчика, произносила Ира.

Он не раз улыбался ей в ответ.

Старшая сестра Надя, занималась уборкой в домах. Убиралась после немецкого застолья. Тайно приносила домой еду по воскресеньям. Работала на полях. Ей некогда было бегать с младшими сестрами.

А Ира и Оля бегали на ближайшую кухню за остатками еды. Мисок не было. Брали то, что находили: горшок, плоское железо. И бегом к повару, чтобы тот дал хоть чуток каши или супа. Низкий, лысый немецкий повар, не часто баловал едой девочек.

Сегодня Олька была первой, стояла ближе к нему, чем остальные детишки. Глядела живыми пронизывающими глазками. Она вытянулась, протянула руки с круглой железной пластиной вверх. Не замечая, пузатый повар согнулся и головой ударился об эту железную миску. Он как подкошенный, схватившись одной рукой за голову и закричал:

– Russische Schwein! Russische Schwein! – нахмурившийся немец, размахивал большой ложкой.

Испуганные девчонки, бросили все из рук. Шустро начали убегать, как можно быстрее. Медленно за ними, подгоняя, бежал повар, бурча еще что-то себе под нос. Все другие солдаты были в недоумении, пожимали плечами.

– Неужто, дети его напугали? – думали они.

Через два дня девчонки снова подошли к кухне. В этот раз их покормили остатками недоеденной еды. При этом, повар не придавал никакого значения, хотя узнал сестер.

***

Шел год за годом, война казалась вечностью.

Опавшие листья укрыли сухую траву. Около деревни было уже не так спокойно. Жители боялись ходить в лес, больше не от того, что немец увидит, а из-за того, что в лесах прячутся разбойники, убийцы. Которые оберут с головы до ног, да что угодно с человеком сделают. Из леса доносились выстрелы.

Гул кружащих самолетов раздражал еще сильнее, чем прежде. Аэродром стал шире.

Два месяца Степана и других молодых мальчишек отправляли за деревню, в противоположную сторону, копать траншеи, окопы. Строить укрепления для лагеря. Немцы подгоняли парней, нужно было успеть все сделать до прихода зимы. Холодало. После окончания работ, Степан вернулся тощим, обессиленным. Мать обняла его, плакала, сестры тоже обняли его. Плакали и те, чьи сыновья так и не вернулись.

Люди думали, злились, болели душой. А жизнь шла своим ходом, равнодушно и беспощадно.

***

Красно-желтую листву стали заменять снежинки. Сильные ветра приносили их все больше и больше. За окнами быстро темнело, проносилась стужа.

В хате было холодно. Хорошей одежды почти не было, обволакивались в какие были тряпки, в дырявую, протертую ткань. С каждым днем снега становилось все больше. К январю его было так много, что он закрыл окна домов. Горы снега. Жители, пленные, рыли туннели, чтобы пробираться по улицам. По краям дорог проходило по одному узкому туннелю, для разного направления. Немецким солдатам было не по себе от такого белого насыпа. Такой зимы они еще не видели. Словно он падает на них, не давая им пройти, проехать дальше в наступление, останавливал войну.

Жителям очень хотелось есть. На дальней кухне, в конце улицы, вечером варили мясо. Обгрызенные кости отдавали детям. Дети были очень рады костям. Оля одна, без сестер, бежала по хрустящему снегу вдоль улицы, с надеждой, что хоть что-то перепадет. Девочка, с красно-розовым лицом и дрожащими руками от мороза. Ноги не мерзли в окрученных тряпками лаптях. Она прибежала к остальным детям, которые кружили около немецкой кухни и немецких солдат. Военные бросали кости в разные стороны, смеялись, что-то говоря на детей и между собой.

Сегодня, один из солдат, который сидел с остальными в доме, подошел к синеглазой Ольге. Обнял ее, поднял на руки. Девочка закричала от страха, что было силы. Он успокаивал, гладит ее, говоря что-то по-немецки. Рукою показывал, что хочет занести ее в дом покормить. У него с собой ничего не было и на кухне полевой тоже еды уже нет. Еда вся в доме. Ольга продолжала кричать и плакать. Другие дети разбежались. Помня о том, что немец может бросить ребенка в печь. Оля продолжала выбираться, вылезать из рук. Солдат опустил, отпустил ее. Девочка быстро убежала от него, правда недалеко. Она успокоилась, но сердце продолжало грохотать от страха. Остановилась около неспаленного еще, немцами, дома. Вытирает слезы. Осталась стоять рядом с остальными детьми.

Позже, она увидела переводчика Ивона, который вышел на улицу из дома, из столовой, где кушали солдаты. В руках он держит небольшую кастрюлю, сотейник с супом. Поглядев по сторонам он заметил укутанную в тряпки маленькую девочку Ольгу. Подошел к ней, она не стала убегать, нежели остальные. Она помнила его, как он просил ее быть осторожнее. Он показывал еду и говорил.