- -
- 100%
- +
Теперь ей, хочешь, не хочешь, надо работать, чтобы прокормить себя и девочек. А как у нее это получиться, до сих была она без понятия. Кроме логопедии, она в жизни ничего не умела. Хотя, казалось бы, у нее преимущества, родилась в сельской местности, сноровка какая – та у нее была, чтобы не затеряться в этой жизни.
Тогда ей одной, конечно, было чуть по легче. Полу голоде, беготней по съемным углам, выхолостило её теперь-то, оставшись одна с двумя девочками. Теперь – то, что ей было делать? Кому первой слезу пустить, как выжить.
***
Смех, смехом, но он, почти два часа носился по рынку, разыскивая свою жену. Даже снятый, из компьютера фото, подсовывал женщинам, к их лицам, торгующих своим товаром. Все, кому не обращался он, все с ленцой равнодушно пожимали плечи: «Не знаю. Не видели».
Было странно это со стороны наблюдать. Вначале он, молча, фото своей жены только показывал, обращаясь к женщинам продавцам, а когда более любопытные стали выкрикивать на него: «Зачем это вам, мужик?!» Тогда он, сглатывая слюнку, юлил, что он из органа милиции, ищет потерявшую семью, которая ушла из дома и не вернулась до сегодняшнего дня.
Если бы не его вид теперешний, с потухшими глазами, и синяками под глазами, поверить еще его можно было, что он правду говорит, что он из органа милиции, но вид его, женщинам – продавцам, все же, не очень внушал. Одна даже, не сдержанно захихикала дурно, брызнула на него слюнями. «Мужик! Скажи лучше. Баба ушла, бросила тебя? Так?»
А ведь она была права.
Он не стал с нею пререкаться, пугливо бросился от рынка, и совершил очередную промашку.
Выскочил по дороге откуда-то человек.
Ну, зачем он его остановил, и зачем у него спросил, как ему дойти до этой школы. Шел же по ориентиру, по тротуару. И магазин рядом уже был. Рукой до него было подать. Всего, каких – то тридцать, сорок шагов до него оставался.
Выходит, он сам обострил обстановку. Не столкнулся со своей семьей; то есть, где его жена сидела, оплеванной плевками, посреди узкого тротуара, в плаче роняла слезы, а ее девочки, сгрудившись вокруг нее, тоже выли, пугая прохожих.
А он, в это время, шел по дворам, рядом почти со своей семьей, не зная, что они там ревом ревут, ожидая помощь со стороны, так как у нее почти иссякли от нервов силы подняться на ноги. Да и сердце его больное, не почувствовал эту трагедию, происходящей там на пятачке тротуара. Он весь был поглощен сейчас, дошагать до этой школы, отыскать кабинет директора и задать, не обращалась ли из этого фото к ней женщина, по поводу устройства ее девочки в школу на следующий год.
Ведь его девочка в сентябре, должна была пойти в школу, в первый класс. А то, что возле этой школы, она и станет себе съемную комнату искать, это с её стороны было логично. Поэтому ему лучше в школе у директора порасспросить, обращалась ли она к ним, чем нудно и бестолково бегать по подъездам, расспрашивая у сидящих у подъездов старух.
В школе в это время была перемена, когда он поднялся по школьной парадной лестнице и оказался в просторном фойе. У охранника, сидящего у окна за столом, показав ему паспорт и спросив, как ему попасть к директору, поднялся на второй этаж. Там смешавшись со школьниками, бегающие вниз по лестнице и верх, отыскал кабинет директора и постучал, чтобы получить разрешение, войти.
Разволновался он, конечно, оказавшись наедине с миловидной женщиной, в годах, примерно, сорока, сорока пяти лет, весьма приятной пышной внешностью, с умными и внимательными её глазами. А он, в глазах у этой женщины, кем он ей представлялся? Стыдно ему. Нормальный человек так бы не вел себя: издерганные губы, трясся, как ненормальный. Он, что, а и правда, по профессии журналист? Поверит это, было трудно. Вот что делает семейный раздор, с человеком. Искажает лицо и профессию на ходу.
Женщина, при таком виде его, даже привстала со стула, вопросительно уставилась вошедшего, ожидая его вопроса, зачем он здесь.
Как трудно, Господи произносить сейчас ему свой вопрос перед этой, видимо, доброй женщиной, но ведь надо торопиться, зачем он здесь. Вздрагивая и трясясь почему-то всем телом, он пугливо подошел к ней поближе к её столу. Руки у него тряслись. Ох! Ужас! Протянул этой женщине, стоящей выжидающей позой, свое прихваченное из дома фото компьютерное своей семьи, спросил тихим плаксивым голосом, не обращалась ли эта женщина к ней с просьбой, об устройстве девочки в её школу, первый класс.
Женщина обратила сразу, посетитель сильно волнуется, поэтому она попросила, сначала его присесть напротив нее на стул, успокоится, и спокойно объяснить, что привело его сюда.
– Дело в том, – начал он издалека, густо при этом покраснев. – Не буду я от вас скрывать. Мне стыдно. У меня беда. Выслушайте только. Ушла жена из дома, с двумя девочками моими. Где они, я не знаю. А девочка моя старшая, школьного возраста. По моим предположениям, знакомые моей жены, мне говорили, что она будто бы рядом со школой хочет снять съемную комнату для проживания. Не обращалась ли она к вам с такой просьбой? Вот, мой паспорт. Там данные о моей жене и моих девочек. А фото это компьютерное. Других нет. Она все забрала уходя из дома.
Теперь, кажется, все, что он хотел сказать, выложил этой директрисе. У него даже в глазах потемнело от этого напряжения, пока выкладывал этой миловидной женщине, которая, выслушав его, сочувственно покачала своей хорошо уложенной волосами головой, задала встречный вопрос.
– Почему она ушла?
– Знал бы, ответил.
– Хорошо. Я сейчас в журнале просмотрю, записана ли там такая. Вы только не волнуйтесь. Вижу, вам не терпится.
То, что не терпится, это и на лице у него было написано. Жалко, нет зеркальца рядом. Отдал бы все, только увидеть сейчас себя. Слава бога, хоть она от него на минутку отвлеклась, выискивая в раскрытой в журнале записи фамилию его дочери.
Затем она вздохнула, подняла глаза на него, развела руки.
– Увы. Не нашла я тут её фамилию. Не была она у нас.
– Спасибо вам. Простите, что отнял у вас времени, – хрипнул он, то ли радоваться ему, то ли огорчаться, что нет дочерины фамилии в журнале записи. – Простите еще раз.
И задом попятился, вышел из директорского кабинета.
Куда еще теперь ему? По коридору бегали, носились с котомками школьных сумок ребятня – дети. Понаблюдать за ними, нет у него никакого желания. Перерыв, наверное, заканчивался. Каждый старался попасть, куда тот или иной проложенной путь. Покрикивали друг на друга, ну, общем было шумно на этом отрезке коридора, да и на лестничной клетке, откуда он пробирался вниз к выходу.
Выбрался на крыльцо, посмотрел по сторонам, затем вытирая платочком мокрые ладони, нерешительности встал. Конечно, раз он еще в этом районе, придется, все же ему пройтись и по домам, недалеко от этой школы. Хотя, он и понимал, то, что он делает сейчас, смахивала на злую только шутку.
Рядом со школой, как раз у восьми подъездного дома, когда он сунулся в этот двор, увидел одиноко застывшую женщину, с ведром мусорным. Но та испугалась, видимо, незнакомого мужика, выкрикивающего, бросилась наутек в свой подъезд. Не добежав до этого подъезда, Максим тоскливо посмотрел на эту дверь, в растерянности, не зная, что теперь ему делать. И потерянно выдохнувшись, автоматически полез в карман за сигареткой. Что ж ему теперь, пойти что ли к следующему пятиэтажному дому, надеясь, там он застанет, кого – то у своих подъездов. А с другой стороны, проще было бы ему, конечно, обратиться сразу милицию, чем бегать по этим дворам. Написал бы там заявление, что у него пропала жена и дети. Но все же, не хотел он, до такой степени усложнять кого-то своими проблемами. А мобильного телефона, выходит она, отключила, будто как специально, чтобы он до нее не дозвонился. Да и зачем это ей надо было? И что она этим хотела доказать ему? Ведь не умно же. Неужели она не понимала, девочки её понапрасну же страдают из – за её глупости. Теперь, вот, куда ему еще? Домой? Или все же, прямым ходом отсюда, не поехать ли ему до отделения милиции, в последствиях уже не думая. Но, правильно ли его такое решение будет? Вот, что интересно. А ведь раньше он гордился своими знакомыми. Даже некоторых считал другом, а вот, теперь коснулось, выбирать нечего. Кого бы он, не перебрал в уме, все, ну, все буквально, оказались, просто хорошо знакомыми, с которыми он никогда бы не делился в разговорах о своей семье. А если и случались в разговоре о его семье, поспешно обрывал их и говорил.
«Да, что там. Как у всех. Ничего интересного».
А что он вообще большего мог рассказать о своей жене, о которой он знал только, работает в институте деканом, а где этот институт, на каком месте стоит – он там всего раз был. Не было надобностей, да и сама жена, никогда ему не посвящала, чем она там занимается, и какие её друзья, знакомые, с которыми она общается в будничной жизни. Да и в разговоре, когда он у нее расспрашивал иногда: «Валентина, ты бы познакомила меня своими коллегами, где ты работаешь?» Она его тут же обрывала, насмешливым смешком.
«Зачем это тебе? Не доверяешь, что ли меня?»
Но, а звонить к ней на работу, конечно, звонил.
Она всегда его обрывала в разговоре, просила, что ей некогда с ним разговаривать и бросала трубку.
А дома, на его упрек, что она к нему не внимательна, кисло только улыбалась миролюбиво прижимаясь к нему. Этим самым отодвигая грозовую, видимо, тучу. Вроде они, прилично уже долго вместе. Двоих родила от него, а отношение все как-то было, как у шапочных знакомых, что ли.
«Здравствуй. До свидания».
Причину её холода к нему, если оно и было, он не вникал. Не было повода у него, до серьезного разговора с женою. Утром он на работу бежал, вечером возвращался. Или, в командировках по заданию редакции пропадал на два, на три дня.
То же самое происходило и с нею. Дети в садике. А под вечер, что там оставалось. После, как накормив детей, включала им телевизор, а сама уходила в другую комнату. А он, оставшись с детьми, возился с ними, а когда наступал время спать, укладывал дочерей в постель, шел к ней. В это время она уже спала, или, сидела за столом, готовясь к занятиям к следующему дню.
Раньше, первые годы совместной жизни, она еще тянулась к нему, требовала любви, а последние годы, то ли он ей, а и правда, наскучил, забывала даже, что он ей муж, о котором временами хоть надо вспоминать.
Возможно, он и сам в чем – то был виноват перед нею? Работа у него тоже была не очень календарная. Приходилось иногда днями и ночами носится по районам в командировках. Где уж там до внимания. Возможно, в этом они и разделились в пониманиях друг к другу. Или, там еще что – то, в котором, он не вникал, или, некогда было. Да и, о её прошлом, он ведь почти ничего не знал. Ну, и что, знал, родилась в деревне. Когда это было. Помнится, она ему, когда рассказывала о своем детстве в деревне, она как-то не хорошо, с горечью сглатывала свои вздохи, а на глазах появлялись эти её слезы. И глотая слезы, отмахивалась рукою, прося, чтобы он не настоял, чтобы с этими воспоминаниями, не сильно настаивал продолжения её рассказа.
Видимо, воспоминание о своем детстве, для нее были не очень приятными.
Как-то, давно уже, она невзначай обмолвилась, что в детстве, будто бы крестный её сильно обидел.
Но, а за что? Она тогда, за место продолжения своего грустного рассказа, только густо пунцово покраснела и ушла в другую комнату, оставив его с дочуркой, которой тогда всего было год.
А однажды. Какой же это был день. Во всяком случае, второй дочери еще не было в плане. Вдруг ни с того, ни с чего, вскочила, ушла в другую комнату, а после, забаррикадировала дверь комнаты с креслом. Затем, через дверь передала ему, чтобы он в эту ночь спал рядом с дочерью, а сама, после этих слов, потушила свет. Через дверь он слышал, как она мучается бессонницей, ворошиться, а под самое утро, не сдержалась, громко разрыдалась.
Ведь он и тоже, в тот вечер, так и не сомкнул глаза. Бегал из кухни в комнату к дочери, поправлял на ней одеяло, и, возвращаясь снова на кухню, воровато, с оглядкой, курил сигарету в приоткрытую форточку.
Под утро, когда уже порядком промаявшись от усталости без сна, услышал он и этот её плач.
Бросился к ней, но уперся забаррикадированным изнутри креслом дверь. Когда постучал, она на его стук не отозвалась, или, сделала вид, не слышит его.
Часом позже, когда она приняла душ, привела молча себя, порядок, за место ночного объяснения, хмыкнула ему только и торопливо ушла на остановку, чтобы доехать до своего института.
И не подумала, что с ребенком, кому её оставляет.
Садик тогда дочь еще не ходила, а нанятый преподаватель, которая в каждое утро приходила к ним, перед их уходом на работу, так и не увидела её в это утро.
Обычно, когда преподавательница к ним приходила, она давала некоторые советы ей. Чем ей сегодня кормить, и когда разрешается ей выйти с ребенком на улицу, на прогулку.
Он так ничего и не понял, что это такое произошло за ночь с его женою.
Но ведь, причина какая – та была, чтобы так себя вести.
А этот еще случай. Там, вообще, целый лес не понимания.
Тогда ему точность времени, зафиксировать не было возможности. Не было под рукою телефона, чтобы посмотреть там, который час. А спустился он тогда под вечер к своему подъезду, просто покурить. Но тут, в это время, для его удивления, со стороны третьего подъезда, показалась девушка. Такая интересная она была, на первый взгляд. Нет, не с красотой она его поразила, а глазами своими.
Человеком он был, как все пишущие, впечатлительным. Тогда голова его и, почему – то зафиксировало.
«Девушка, точно, не из нашего города. Заграничная какая – та».
Почему он так подумал. Смешно это констатировать, но он ведь не слепой, да и не старый еще человек. Замечал, как в его городе девушки, подкрашивают свои глаза вокруг. А эта, не смотря, что она еще и смугла была от загара, но все равно, глаза она почему – то вокруг затемнила до такой степени, что потому невольно каждый подумал бы.
«А не синяки ли у нее вокруг глаз?»
Выходит, она, получается, все же раньше еще знала его. Потому и, обращаясь к нему, вначале буркнула: «Здравствуйте, а Валентина дома?»
«Зачем она вам?», – хотел он ей, так же, как и она, буркнуть. Вовремя, тактично сдержал себя. Любопытно ему все же вдруг стало:
«Кто же это она такая?» – подумал он еще, внимательно всматриваясь в нее.
Но на размышление у него уже не было времени. Потому просто кивнул ей, меняясь с местами на этом маленьком пятачке асфальта, вдоль дома:
«Проходите и поднимайтесь. Валентина дома».
А сам остался все еще у подъезда, докуривая свою сигарету.
Было тихо. Детвора уже успели убежать в свои квартиры, а из взрослых, у четвертого подъезда, напротив дворовой дороги, в тени деревьев, еще бились в домино у маленького столика, старики этого дома. Да еще было светло. Солнышко, как уже десять минут утонул, за двором, за садиком, у пятиэтажки.
Максиму разбирало любопытство:
«Кто ж она? И откуда она знает Валентину? »
Поэтому, не хотелось ему подвергать себя в глазах жены недоверие к ней. Но он все же понимал: он ей все же муж. Поэтому имел же он на это право, куда эта девушка уводит его жену в такой, казалось бы, уже поздний час. Это, когда она вышла вместе с его женою к подъезду, где он стоял.
Как-то не естественно, смущенно улыбнулась она ему, переглянувшись с его женою. Получилось, как бы выпрашивала у нее разрешения.
– Максим. Валентину я минут на тридцать украду. Можно, а? Не против?
Тревоги он не почувствовал, поэтому хмыкнул ей только, пожимая плечи.
А после, она ушла вместе с его женою.
Время по небесным часам, еще было рано. Решил дождаться преподавательницу с дочерью, которые будто бы пошли на искусственную горку. Во всяком случае, он так услышал из уст самой преподавательницы, что она идет с его дочерью на эту горку, что недалеко от его дома, чтобы разнообразить прогулку и дать впечатление дочери его.
Он, вообще – то не был против такой прогулки. Понимал, дочери надо и разнообразие, и впечатление. А о жене, хотя и понял, она ушла всего лишь на полчаса, поэтому, нисколько не сомневался, что так и будет. Не успеет он выкурить свою очередную сигарету, как она и явится. Жалко, конечно, не спросил у жены, кто эта девушка, со странными накрашенными глазами. Видимо, скорее, постеснялся, и потому не спросил, как зовут эту девушку, которая увела его жену, неизвестно куда и зачем.
У подъезда, в этот час, кроме него не было никого.
Хотя, солнце за пятиэтажкой и утопла, светло еще было во дворе дома. Поэтому ему скучать в одиночестве, не так и было тягостно. К тому еще, по времени, скоро и преподавательница должна была уже с его дочерью с прогулки вернуться.
Поэтому решил дождаться за одной и их.
Но, а потом, он подождет вместе с дочерью и её маму.
Ушла ведь она всего на тридцать минут. Еще минут десять, пятнадцать осталось торчать ему, здесь на этой платформе подъездной двери, не привлекая остальных соседей, затем преподавательница с дочерью вернуться с прогулки, с горки. А после, следом может быть, к тому времени и жена подойдет.
Быть может, погода ведь еще хорошая, проводив преподавательницу до завтра, успеют еще сделать круг, вокруг своего дома перед сном.
Как он и запланировал, вскоре он дождётся и преподавательницу. Поблагодарит её за дочь, отдаст деньги за сегодняшний день, проводит её вместе с дочерью до торца своего дома, но вот беда, жены все не было.
Не пришла она и, не через пятнадцать минут, и не через час.
После, как уложил спать дочь, нервно походил по комнатам, не понимая, выходки своей жены.
Затем ушел на балкон.
Затяжкой там, выкурил сигарету. Тут он вспомнил. Жена его без мобильного телефона никогда не выходила из дома. Торопливо отбросил сигарету за балкон, кинулся к своему мобильнику, который сейчас лежал у него в пиджачном кармане.
И сразу, ушли тревоги, стало ему уже легче дышать.
Но, Увы.
Мобильный телефон, у жены молчал. Будто, специально она отключила. Видимо, хорошо она знала характер своего мужа. Поэтому понимала, он сейчас её замучит этими гудками телефона.
Но вот незадача. Зачем она отключила все же телефон?
С досады он отшвырнул мобильник на диван. Кинулся снова на балкон. Там он, от нечего делать, стал бесцельно тупо смотреть на этот окружающий его мир, в пределах своего дома.
К этому времени, потускнел и свет на улице. На небе проклюнулись планетарные отдельные звезды. Да и с уходом на ночь солнца, чуть похолодало. Засвистел гулко, гуляющий по дорогам и по дворам ветер.
Состояние у него было сейчас, будто его предали ни за что и без всяких к тому объяснений. Да ведь и надежды уже не было, что она скоро вернется. С балкона было слышно, как из кухни из радио, диктор объявил: «Московское время двадцать один час». Отсутствовала его жена уже больше трёх часов. И где она могла быть? Он, если всерьез, просто терялся в догадках. И почему эта девушка, или, как её еще называть по мягче, вдруг так откуда-то, из кустов выплыла в этот час, когда он стоял у своего подъезда, выкуривая свою сигарету. Получалось, ниоткуда будто упала с неба, да еще, как он теперь понял, она его выходит знает в лицо, чей он муж. Тогда почему он её не помнит? Время что ли стерло? Или что?
К этому объяснению, у него причин, конечно, было. С рождением девочки в семье, друзья, знакомые, реже стали бывать в их обществе. Потому, выходит, её тяготело отсутствие в доме подруг, коллег по работе, что ли? Видимо, поэтому получается, все это и сказывалось к общему настроению жены – она, выходит, а и правда, скучала по своим знакомым. Он же видел, когда они спустились к подъезду к нему вдвоем, видел, как у его жены глаза были счастливые от этой встречи. Видел, как у нее сияло лицо, уходящим на ночь, солнечным блеском. А руки,– оголенные до локтей – в светлой блузке она вышла к нему, которую она, на больших только в праздниках надевала. Но почему он тогда промолчал? Не стал знакомиться с девушкой. Не спросил даже, как её зовут.
А жене тогда, получается, не до него было, а и правда. Она, видимо, от этой встречи, совсем, получается, голову потеряла. Потому, не догадалась сказать ему, кто она для нее.
А причина не знакомства с нею, ему теперь понятно. Его тогда, а и правда, вспугнул её странно выкрашенные глаза. Но ведь она, честное слово, не на сценичной площадке находилась тогда, когда он её увидел пробирающей вдоль дома к его подъезду. Видел же, как она с оглядкой, пробирается вдоль его дома, от подъезда к подъезду. Она, видимо, а и правда, у его жены дома впервые, и потому растеряна была, не знала в какой ей подъезд позвонить. А тут он, для её радости, получается, собственной своей персоной торчит. Потому, сразу же засияла, заулыбалась.
Значит, она, получается, неспроста пришла к его жене в этот час.
К черту! Пусть даже она не с его города. Теперь не так и важно ему.
Но все же, откуда она его, а и правда, знает? Получалось, будто, как ткнула пальцем – вот он, зачем она здесь.
. Даже облегченно выдохнула:
«Уф».
Теперь, что же ему делать?
«Нет, хватит, достаточно с меня», – говорит он себе, прерывая свое воспоминание, встав у дороги перед вещевым рынком, чтобы пропустить проезжающих по дороге машин и перейти на другую сторону, к остановке.
***
А девушка, которая приходила к его жене, была – Яна. Или, как его жена, в тот день, когда она шла по дворовому тротуару рядом с нею, к её родительскому дому, прижавшись к ней от пылкого чувства, от этой встречей, по ходу движения, шептала:
«Я ночка. Как я рада от этой нашей встречи. Ты будто, как с луны упала на мою голову. Господи! Как мне хорошо сейчас. Будто наша студенческая жизнь, вернулась вновь ко мне. Как я скучала по той поре – Яна».
– Представляешь, сердце у меня тоже прыгала, когда я с тобою увиделась. Я ведь вчера только приехала из Москвы. А до Москвы, я еще целых полгода, сопелки вытирала, одной гордой, парализованной неаполитанке, горбясь за этих евро, которых я привезла на родину. Если честно, Валюша, мне все обрыло там. Слышать ежедневно о себе: «Руссо, Иванов, несчастных…» Нас они из-за людей не считают. Будто бы, все еще живем, в загоне со скотами. А когда я ей, паралитичке, изложила, что мы в космос летаем, и живем не хуже этих итальяшек… Ты бы видела, в это время её лицо. Чуть не задохнулась от возмущения. В кузькину мать тут еще к себе приплюсовала, как когда – то, наш дорогой -Никита Сергеевич Хрущев. Плюнула, покатилась обратно на родину. А в Москве. Представляешь, эти у нас, «кастрированные …» Ну, из ново русских. Кто нацию обокрал. Ошалевших, от шальных денег, награбленных от «бесплатных» приватизаций. Мода что ли дурная у них пошла повсеместно. Не хотят они, ничего из нашего русского. Дай им только этих учителей: англичан, итальяшек, прочих, прочих этих. Мне – то что. Пусть. Платят. Пусть живут, как они хотят. И пусть ждут свою Ворфаламейскую ночь – наступит Валька, и скоро, я знаю. Наступит от такой нашей убогой жизни, если они там в Кремле не одумаются. Ответь? Я до сих пор не понимаю, почему этого не видит наш, казалось бы, народом на всеобщих выборах избранный президент? Он что заснул? Так уже нельзя больше жить, Валентина. Надоело мне эту нашу нищету видеть. Сколько можно, сколько лет, Валентина, живем уже в этой новой стране, а зачем так живем – не знаем. Мои предки даже удивились, когда я им показала свои заработанные евро. Немного, но, мое это, кровное. Не ворованное. Ладно, хватит об этом нашем, пустом болтать. Как ты сама? И кто он у тебя теперь? Я ведь о тебе после нашего студенчества, ничего не знаю.
Валентина сначала всплакнула. Это так у нее неожиданно получилось, будто, на самом деле, дела у нее не очень прозрачно, в её семейной жизни.
– Что, что, – всхлипнула она еще раз, обнимая подругу.
***
Они уже, почти подошли к дому родителей Яны. На скамейке, у её подъезда было шумно. Там, у нее, на подъездной скамейке, сидели уже в походной экипировке (ожидали её, что ли), двое молодых людей, а рядом большие утрамбованные рюкзаки. Как только они их увидели по дороге, подняли эти двое руки приветственно, а один даже привстал со своего места с нетерпеньем, издали еще, сделал Яне замечание.
– Что, прогуливаетесь? Ехать уже пора. Виталик уже два раза звонил, когда ему подъехать. – Это, видимо, он о шофере говорил, который обещал их подбросить до озера, где они предполагали остаться на ночь вместе с Яной, теперь, выходит, присоединится к ним и Валентина.
Но почему Яна, до поры времени, хотела этого скрыть от Валентины? Неужели она не понимала? Валентина замужем. Да еще у нее, кроме мужа, есть еще и маленькая дочурка. Но Яна, она бы Яной не была. Валентина же помнила, еще в студенчестве Яна была, бой девушка, отличающая противоположным мнением от своих соплеменников. Жила тогда Валентина, в съемной квартире, а Яна, ну, конечно же, она была городская, и у нее все было, о чем могла мечтать молодая девушка в этой жизни. Папа, мама, у нее были шишки в городской администрации. А она тогда, никакого представления не имела, как живет в стране, российское и провинциальное начальство. То, что теперь Яна делала сейчас, не входила планам её родителей. Те ведь, до этого ей, сколько внушали: что ей не следует этого делать, чтобы папа потом, не краснел, перед своими вышестоящими коллегами – они ведь в глазах своих избирателей должны быть, по сути, кристально честными людьми. А тут она, их родная… кровиночка, совершает грубейшую ошибку. Вводит в их «запретный» дом, из «народа» человека. Они ведь, если уж совсем честно, уже отвыкли от этого народа, после выбора, от имени которого, они совершают ежедневные «подвиги», «за их подлинное счастье». А тут, здрасте! Дочь их родная, приводит в их «крепость», куда посторонним, ни в коем случае, нельзя. Но, что поделаешь, раз они такую «продвинутую» дочь воспитали. Теперь им: хочешь, не хочешь, приходится плясать под дудочку дочери, краковяку. Сами виноваты, получается, взрастили такую независимую дочь. Другие бы родители, за такое воспитание дочери, радовались бы, прыгали от счастья, а они, только и делали: хватались руками за сердце, да, прикладывали на лоб, влажную тряпку. Проще всего было бы, плюнуть на эту провинциальную, региональную политику, который вел их, назначенный президентом предводитель. Зажмурить бы глаза, рысью галопом, бежать подальше, забросить эту мышиную возню, денег на будущую жизнь накоплено. Так нет, предводитель ни на минуту не давал им покоя. Ежедневно внушал их, что провинцию надо всегда в «тонусе», перед центром, ответ готовую держать. А для этого, на территории провинции, в условленном квадрате, приказывал строить какие-то важные объекты, нужные для «элиты» и прочей всякой челяди, дабы в дальнейшем завлечь их, призывами к сплочению. Объектами спортивными, предводитель – глава, вроде бы, насытил всех. Понастроил в каждом районе города. Что еще надобно бы? Почесать бы голову, выуживая там, под слоями шкуры, своего лысого черепа, новые возможные, на будущем мыслишки. А строить? Ах! Как еще хочется. Черт с ним, с этим березовым парком, что недалеко от речки, необдуманно торопливо выкорчевали. Но он сказал: «Выкорчевать срочно! Денег центр уже выделил. Успеть надо, пока гарант к нам благосклонен». А там, если и планы сорвутся, бульдозеров в провинции, предостаточно. Так закатают это место асфальтом, что горожане, проезжая это место, и не смогут вспомнить, что было до этого на этом месте. Как и когда – то, искусственное море в том самом месте, когда – то хотели, недалеко от закатанного бульдозерами, березового парка. Сколько, О Господи! Услышь только. Денег вбухнули в землю, «или все же обокрали», когда строили это искусственное море. Вагонами деньги центра зарыли в это, предполагаемое море. Но, а теперь, где это море? Где? Плиты, береговые, разворованы. Песок береговой, позже тоже растаскали на нужды города. На этом месте теперь, вроде, начали стадион строить. Бульдозеры разровняли эту землю. Береговую полосу завезли долбежные молоты, для сваи домов. Но провинциальные чиновники, видимо, снова не до конца в слоях шкуры, своего лысого черепа, выскребли мыслишки. Теперь говорят, да и слухи гудят в умах горожан, что с выбором стадиона, начальство чуточку ошибся, хотят его перенести ближе к реке. Но ведь, деньги, сколько уже взбухали?