- -
- 100%
- +
Повод без труда находился. Ведь он был человеком действия, человеком протеста. Если какого-нибудь школьника поранили шилом, если какой-нибудь старшекласснице разбили нос или школьный двор забросали жестяными банками с экскрементами – можно было не сомневаться, что это дело рук Ласаро и его дружков.
Такие как он завоевывают Америку. Потому что действуют без оглядки на последствия. Своим процветанием в Штатах он отомстит системе, отвергшей его…
Не давал покоя главный вопрос – надо уговорить Элисабет. Без нее, вернее, без ее богатеньких родственничков на первых порах придется худо.
– У меня все готово. Уже завтра и ты, и Элиансито будете в раю! – не принимал возражений Ласаро, склоняя Элисабет к принятию решения, его решения, в доме своих родителей.
– Я не собираюсь никуда уезжать, – не соглашалась Элис.
Тяжелая артиллерия аргументов в пользу немедленного отъезда неожиданно громыхнула из уст седой матери Ласаро доньи Марии Элены, женщины властной и говорливой, вмешавшейся в разговор любовников как нельзя кстати для теряющего терпение Ласаро.
– Девочка моя, – заворковала донья Мария Элена, – Мой мальчик любит тебя. Иначе бы он не вернулся из Майами. Он приехал, рискуя жизнью и свободой только ради тебя. Ты нужна ему…
– Да пойми ты, – бесился Ласаро, – Если тебе там не понравится, мне не составит труда вернуть тебя и Элиана обратно. Для меня это раз плюнуть!
– Что значит – не понравится, – вставила союзница-мать, – Там не может не понравиться. Элис, мой мальчик знает, как заработать деньги. Он уже раздобыл семь тысяч долларов. То, что здесь незаконно – там приветствуется. Ты сможешь помогать своей семье так, как она этого заслуживает.
Элисабет молчала. Но вдруг вспомнив Хуана Мигеля, произнесла:
– Для Хуана Мигеля Элиан – такой же сын, как и для меня. Это будет несправедливо по отношению к нему.
– Несправедливо!? – ощетинилась престарелая донья, – Это он чудовищно несправедлив к тебе, детка. Мало того, что весь город всегда знал о его похождениях, что он тебя позорил, не видел в тебе женщину, в отличие от моего мальчика. Так он, вот что я тебе скажу, он проводит почти все свободное время со своим грудным сынишкой.
– У него есть ребенок кроме Элиансито!? – не поверила Элисабет.
– Отвези ее по этому адресу, – приказала сыну мать и протянула рваный клочок бумаги, где аккуратным убористым почерком были указаны калье и номер дома, – Пусть убедиться своими глазами… Только надо ехать прямо сейчас, – добавила она шепотом на ушко сыну.
Ласаро привез Элисабет по указанному матерью адресу. Он припарковал свою машину, как всегда предусмотрительно не заглушая мотор, у небольшого, выкрашенного в голубой цвет здания на вымощеной речным камнем улочке между портом и ромовым заводом.
Ждали недолго. К дому приближалась обнимающаяся парочка. Мужчина держал на руках младенца. Они зашли в дом и скрылись за массивной, окованной железом дверью. Это был Хуан Мигель.
– Поехали! – решительным тоном скомандовала Элис.
– Может, зайдем, посмотрим, чем они там занимаются? – смаковал разоблачение до селе положительного образа Хуана Мигеля его соперник. План его матушки удался. Хуан Мигель опорочен. Он предстал перед Элис в облике лгуна, ну, или полулгуна. Какая разница! Главное – результат. Элис попросила два дня на сборы…
* * *
22 ноября 1999 года.
Пригород Карденаса
Ветер не утихал уже двое суток, вселяя тревогу не только в нестройные колонны океанских волн, но и в сердца полдюжины людей, решивших покинуть родину и доверившихся лоцману-дилетанту по имени Ласаро Мунеро.
– Там рай, – говорил человек с болтающимся на ремне мачете*, но маленький Элиансито почему-то сомневался в этом, глядя на мутное небо, размывшее горизонт и противного черного грифа с красной головой, парящего над убогим баркасом – ковчегом для обреченных на опасное странствие.
Люди перетаскивали баулы с вещами, несмело ступая по ржавому трапу, еле слышно, с оглядкой браня самоуверенного командора. Они наспех прощались с немногочисленными родственниками, глаза которых то и дело увлажняли неподконтрольные разуму слезы.
Черный гриф-индейка, известный поедатель падали, теперь кружил над баркасом не один, созвав целую стаю красноголовых собратьев. Растопырив жидкие крылья, они то пикировали к прибрежным скалам, то взмывали в высь. Непостижимая траектория их полетов была сродни хаосу, царящему в настроениях беженцев. Мечущихся птиц, не способных определиться с нужной высотой, кое-кто из провожавших посчитал предвестницами беды.
У одной из молодых женщин по имени Арианна, отважившейся отправиться в рискованное плавание с пятилетней дочуркой, сдали нервы. Легкая перебранка с Ласаро дала ей понять, что вытребовать свою тысячу, уплаченную в качестве предоплаты за перевоз, она не сможет ни при каких обстоятельствах, так как деньги якобы уже израсходованы на подготовку экспедиции. Тогда она всучила свое дитя провожавшей матери и, демонстрируя свое пренебрежение то ли к Ласаро, то ли к риску, который теперь грозил только ей, понесла последний узелок на посудину с сомнительной живучестью. Накопить такую сумму еще раз для нее было практически нереально, поэтому иного выхода, на ее взгляд, не оставалось. Переправку своей малышки Эстефани и престарелой мамы она задумала организовать потом… Когда встанет на ноги в США.
– Мам, а почему папа с нами не поехал? – хлопал карими глазенками Элиансито.
– Тебе не надоело трепаться о своем папаше!? – резко оборвал его Ласаро, уже заведенный препирательством с "сумасшедшей" Арианной, – Ты и так болтаешься с ним целыми днями. Пора взрослеть. Завтра ты будешь в Америке, где есть все, о чем ты мечтаешь…
– И большущий Микки Маус? – вопрос недоверчивого Элиана Ласаро мысленно занес в разряд примитивных, но все же ответил:
– Микки Маус – не единственное, что ты там увидишь.
– А новый самокат?
– На нем ты отправишься к Микки Маусу, – съязвил Ласаро, утомленный глупым допросом мальчишки.
– А игрушечный мачете в кожаном колчане с индейскими узорами и профилем Атуэя*? – не отставал привередливый мальчик.
– Зачем тебе игрушечный мачете?! Видишь, у меня есть настоящий. Им можно отрезать твой непослушный язычок, если он не перестанет болтать без дела… – Угроза не выглядела такой уж шуточной, особенно для Элиансито, испугавшегося не столько раздраженного тона маминого знакомого, сколько грозного вида его мачете с массивной рукоятью из розового дерева.
– Тебе обязательно пугать ребенка!? – вступилась мать.
– Не обижайся на него, девочка моя, – как всегда вовремя возникла дымящая сигарой донья Мария Элена, – Это все проклятые дивисас*. Они вскружили голову бедному мальчику. Их приходится отрабатывать. Он сейчас так занят, что не очень-то выбирает выражения. Ты должна его понять, милая. Он ведь и ради тебя старается. Прежде всего ради тебя. детка.
– Я хочу к папе…– с надеждой глядя на маму, попросил Элиансито.
– Теперь он твой папа, – бабка с сигарой во рту, похожая на бабалаву* указала на маминого знакомого.
– Пап не бывает двое. Папа должен быть один! – не согласился ребенок, сжав губы и ища глазками подтверждения своему выводу хотя бы в одобрительной мимике мамы. Но мама почему-то никак не отреагировала на его реплику. Она молчала, – Правда, мама!? – громко прокричал Элиан, теребя ее за рукав.
Элисабет не отвечала сыну, отрешенно наблюдая за последним зашедшим на борт пассажиром, во взгляде которого она прочитала собственные мысли.
Кряхтящего дона Рамона Рафаэля, отца Ласаро, сын и женушка смогли уговорить на переезд лишь путем прямого ультиматума, заверив, что если он продолжит упрямиться – они отчалят и без него. А как ему, одинокому пожилому человеку, жить потом без родных? Какие-никакие, но они же самые близкие. Останови он этих "путешественников", они бы замучили потом упреками, шантажом и придирками. Проели бы плеш, обвиняя в том, что из-за него они не воплотили в жизнь свою мечту и не добрались до рая на Земле.
А кто знает, где он, этот рай? Может он здесь, на Кубе… Если человек постоянно говорит, что ему живется плохо, Господь может показать ему, как бывает "по-настоящему плохо". А когда человек видит хорошее даже в не очень-то легкой жизни, Бог покажет, что такое "хорошо по-настоящему".
Может Фидель и вправду пророк, подобный Моисею. Сорок лет с 1959 года он указывал им путь, ограничиваясь пределами одного острова, объясняя, что не надо ничего искать, что они итак в раю. На своем острове, где водятся тысячи уникальных животных и нет ни одного ядовитого. Где священные и величавые деревья сейба растут рядом с огненными цезальпиниями. Где распускается белоснежная марипоза, и щебечет крохотная токороро, сине-красно-белое оперение которой подобно кубинскому флагу. Может спустя сорок лет блуждания по острову их земля сама превратилась в рай, причем, превратилась с помощью их собственных натруженных рук, с одинаковым упорством умеющих держать и плуг, и винтовку…
– Ты должен ехать ради сына, – приговаривала Мария Элена, собирая дона Рамона в дальнюю дорогу, – Он здесь пропадет, сгинет в раулевских застенках. А там, в Америке, такие перспективы… Ты нужен своему сыну. Не предавай его.
…Когда вождь первой войны за независимость Кубы Карлос Мануэль де Сеспедес был поставлен испанцами перед выбором – спасти родного сына или предать свой народ, герой предпочел пожертвовать жизнью сына, нежели выкупить ее ценой предательства.
Дон Рамон Рафаэль хорошо знал историю, но не считал себя способным на геройство. Внутренне он казнил себя за малодушие, всем сердцем чувствуя, что совершает ошибку, но, привыкший плыть по течению, он словно зомби входил в мутную реку чужих иллюзий, не ведая, куда занесет его это бурное течение.
– Отдай конец! Бросай его мне! – орал Ласаро неуклюжему юноше, который пытался снять канат с кнехта, – Что ж ты такой медлительный… Глуши мотор – трос натянулся! Этот немощный его не снимет…
– Может задний ход дать? – неуверенно спросил глуховатый Бернардо, добровольно возложивший на себя скромную роль боцмана, но, встав у штурвала, тут же возомнивший себя Магелланом.
– Выруби мотор и отойди от штурвала, дебил! – приказал Ласаро, сопровождая свои требования выразительными жестами.
– А ты уверен, что мы его потом заведем? – усомнился отверженный боцман, однако подчинился вожаку – заглушил двигатель, недовольно спустился с капитанского мостика и угрюмо направился к люку, ведущему в трюм. Чем терпеть оскорбления, лучше пойти проверить наспех сваренную заплату в машинном отделении. На самом деле на этой ржавой посудине времен Батисты, почти такой же дряхлой, как затопленная в этих водах в середине второй мировой немецкая субмарина, имелась не одна заплата ниже ватерлинии. Но Ласаро и его "боцман" знали только об одной залатанной пробоине.
– Тяни на себя канат, слабак! – кричал во все горло Ласаро, – Вот так, бездельник. Бросай на борт! Наконец-то. Отдать швартовы! – Он входил в роль как мог – ругался нецензурной бранью и суетился, заводясь раньше двигателя.
С горем пополам мотор, основательно прокашлявшись, затарахтел, но как-то болезненно и неуверенно, вяло потащив беженцев к расплывшемуся в пасмурном небе горизонту, за которым простиралась заветная Флорида – форпост американской мечты.
– Я хочу к папе! – глядя на вскипающие за кормой буруны, Элиансито еще раз напомнил о себе.
– Успокой его, или я его успокою! – ощерясь по-волчьи на Элисабет, грубо предупредил Ласаро, – Отведи его в каюту.
– Там все равно нет места, – огрызнулась Элис и прижала ребенка к груди.
" У этого Ласаро мачете острый, как лезвие. Будь здесь папа, уж он бы ему показал"… – подумал Элиан, и эта приятная мысль вместе с теплым пледом, которым укрыла мальчика мама, стала потихоньку убаюкивать самого юного пассажира злополучной яхты. Неприглядный вид этого баркаса мечты вполне соответствовал тому, что было предначертано ему судьбой – стать последним пристанищем отправившимся в поисках лучшей доли двенадцати гражданам Кубы.
Большинство из них, подобно Ласаро, не дорожили своим гражданством. Некоторые, как дон Рамон, подчинились чужой воле и следовали по вынужденному маршруту. Кое-кто, такой была Элисабет, действовал инстинктивно, спонтанно, непродуманно, повинуясь первой эмоции и прислушиваясь лишь к мимолетной горечи и нестерпимой на скорый взгляд обиде, как это умеют делать латиноамериканские женщины. Но был среди этих горемык, зараженных вирусом отчаяния и пытающихся найти спасительную сыворотку вовсе не там, где ее производят, один человечек, который вообще смутно представлял, куда несет его эта некрасивая и обшарпанная лодка страха, которую взрослые почему-то приняли за ослепительно белый корабль надежды…
__________________________
*мачете- сабля для рубки сахарного тростника, которую можно использовать и в качестве холодного оружия (исп.)
*Атуэй – вождь индейцев. Возглавил восстание 1511-1512 гг. против испанских завоевателей. Был взят в плен и по приказу Диего Веласкеса де Куэльяра сожжен на костре.
*дивисас – доллары (куб. слэнг)
*бабалаво – служитель афро-кубинского культа "сантерия"
* * *
Неутомимые волны бились о борта, разбалтывая яхту, как свирепая горная река бросает из стороны в сторону байдарку бесшабашных экстрималов – фанатов рафтинга. Морская болезнь, вечная невеста шторма, накрыла всех своей обездвиживающей фатой.
Люди, не привыкшие к качке, блевали прямо в каюте, больше не соблюдая приличий и теперь уже вслух проклиная Ласаро. Ведь это он убедил всех, что в штиль и безоблачную погоду пограничные катера будут шнырять повсюду, а значит им несдобровать. А в пасмурный день с небольшим штормом их не взять на абордаж. В условиях плохой видимости они проскочат незамеченными… Лучше бы их заметили.
Одна из заплат на днище у кильватера понемногу отклеивалась, давая течь…
Хитроумный план комбинатора обернулся против него самого. Спустя шесть часов плавания вслепую мотор выжал из себя последние соки и стал плеваться недоброкачественной соляркой. В итоге, рыча на пределе своих мощностей, он заревел, как смертельно раненый зверь, застучал подшипниками и валунами, заскрипел и засвистел ремнями, и в секунду то ли заглох, то ли порвался, то ли просто умер, испустив напоследок коптящийся дымок.
Разобраться с причиной поломки Ласаро бы не смог, да и не пытался. Баркас стремительно кренился на левый борт, одновременно погружаясь в воду ютом. Похоже, пробоина образовалась сзади, на месте той самой стальной заплаты. Давление воды вышибло ее, словно пробку из-под шампанского.
Теперь никто не думал о навигационных навыках лоцмана-самозванца. Паника не оставляет места рассуждениям. Когда все поняли, что судно тонет, страх уже вытеснил последние очаги разума.
Первыми жертвами стали старики. Они не смогли даже выбраться на верхнюю палубу. Каюту затопило в считанные секунды. Погребенными в ней остались в том числе родители Ласаро – донья Мария Элена и дон Рамон, и еще пятеро несчастных.
Огромная волна накрыла палубу, не оставив ни малейшего шанса на какое-либо укрытие. Теперь люди были один на один с океаном. Баркас, а вернее то, что от него осталось, расставался с поверхностью прощальным бульканьем и бурлящими пузырями…
Оказавшись за бортом, Элисабет увидела пару тонущих бедолаг, которые один за другим шли ко дну, и там, ярдах в двадцати от нее, ее маленький Элиансито. Он не кричал, как взрослые, не звал на помощь. Он сражался с волнами и с пределом своих сил, колотя ладошками безжалостный океан. Ему было страшно. Он не мог разглядеть своих брызг – мешали настырные волны, из которых все труднее было выскальзывать.
Папа всё не появлялся… Где он?.. Сейчас покажется спасательный круг, а потом приплывет папочка. Обязательно приплывет, надо только чуть-чуть продержаться, ведь папа научил его плавать…
Хуан Мигель в эту секунду действительно бежал на помощь. Он приближался к берегу неосознанно. Рыхлый песок замедлял его скорость, но вот он уже по колено в воде. Разгребая руками беснующиеся волны, он продвигался вперед все дальше. Волны отпускали ему пощечины, стирая заодно слезы его отчаяния. Он закричал от своей беспомощности и предчувствия чего то ужасного…
Записка, эта странная записка от Элисабет с тревожным словом "Прости". Человеческая мольба, выраженная глаголом повелительного наклонения. "Прости" практически всегда несет в себе глобальный смысл, и почти никогда не относится к просьбе быть снисходительным за какую-то конкретную вину. Так, наверное, легче вымолить прощение сразу за все. "За что прости?… – терзался в догадках Хуан Мигель, – Где Элиансито? Зачем Элис забрала все деньги? Что стряслось?!!
Что-то неведомое вытолкнуло его наружу, на улицу, на авениду, к океану… Его влекло навстречу неизбежности.
Волны били его в грудь, а он всего лишь пытался устоять и удержать себя от безрассудства. Он хотел плыть и не мог объяснить самому себе – куда и зачем… Он чувствовал себя песчинкой, бессильной и бесполезной. Но в этом мире был еще один, более беспомощный человечек, его Элиансито. А значит, ему нельзя быть слабым. Ведь он отец…
– Элиан!.. – кричал Хуан Мигель в бесконечную даль, но его голос терялся в рокочущем шуме грозных шеренг. Стройные фаланги волн надвигались, усиливая натиск. Они издевательски подбрасывали его, стараясь поглотить жерновами пенных водоворотов, но он стоял, продолжая звать своего сына.
– Элиан!..
Его мальчик молчал. Он знал, что папа видит его, что он вот-вот протянет руку и спасет. Как тогда… Папа не даст ему утонуть…
Баркаса больше не было. Элисабет разглядела еще одну фигуру, совсем рядом, ярдах в десяти, держась за надутую автомобильную камеру – единственное спасательное приспособление, имевшееся на затонувшем баркасе, плыл Ласаро. Свободной рукой он греб в сторону, противоположную тому месту, где из последних сил барахтался Элиансито.
– Вернись! Назад! – взмолилась Элис, Ласаро находился ближе к ее сыну. Но ее обреченный призыв оставался без ответа. Ласаро продолжал удаляться, не представляя, что безысходность, вдохнувшая в Элис невероятный сгусток энергии, заставила женщину решиться на крайность.
Она уже не плыла, а отталкивалась от воды руками и ногами, стремительно приближаясь. Волны, казалось, подгоняли ее. Расстояние до Ласаро сокращалось. Всего пять ярдов, три, два, один, вот его нога… Она уже схватила ее за щиколотку и с силой дернула на себя. Сама же, дотянувшись до резиновой камеры, подобно метателю молота, развернула ее в сторону, где предположительно находился Элиансито, и что есть мочи вытолкнула от груди единственный шанс на спасение самого дорогого, чем она обладала – ее первенца, ее сыночка.
Где он?! Неужели поздно?! Неужто все кончено? Ее жизнь – ничто, только бы успеть, только бы доплыть до маленького…
Что-то потянуло ее назад. Это была жилистая рука Ласаро. Он вынырнул из закружившего его океанского вихря. Элис повернулась к нему и… получила удар. Мощный удар кулаком в переносицу. Ей не было больно, и хлынувшую струей кровь волна смыла соленым шлепком.
Впервые он ударил ее. Он был сильнее. Но она была мужественнее. Он пытался спасти свою жизнь, а она – жизнь своего ребенка. В этом было ее главное преимущество. Она отключилась лишь на мгновение, а очнувшись, возобновила преследование.
Волны будто шутили над Ласаро, устраивая пляски перед его носом, и мешая определить местоположение спасительной камеры. И это еще что? Опять эта ведьма! Надо было треснуть ее в лоб, чтоб уж наверняка. Она вцепилась в него обеими руками, и что она делает?! Что она надумала?! Он бил ее по голове, колол пальцами глаза, драл волосы… Все, бесполезно.
– Отвяжись от меня!!! – неистово хрипел в паническом ужасе задыхающийся горе-лоцман. Она уже держала мертвой хваткой его кадык и тащила на дно, за собой, потому что твердо решила достичь океанских глубин в мужском сопровождении. Только бы узнать, где там ее мальчик, дотянулся ли он до камеры?.. Она погибала, ликвидируя своей смертью угрозу Элиану.
Тело Ласаро, оторвавшись от рук Элис, нашло приют у большого рогатого коралла-мозговика, окруженного перьями горгоний. Это инородное падение растревожило колонию двухметровых трубчатых губок. Они облепили труп словно пиявки, выделив немереное количество лилового красителя. Красное тело вскоре заметили акулы, но не тронули, посчитав ядовитым. Как не дотронулись и до тела уснувшей вечным сном Элис, примостившейся в труднодоступной для их массивных челюстей уютной ложбине меж черных кораллов, в укромном стойбище спинорогов и морских ангелов – кочевников Атлантики.
Диковинные рыбы что-то шептали спящей красавице, представляя себя стражами, изгоняющими суету и сомнение. Они накладывали макияж безмятежности на ее лик, пытаясь смахнуть с ее лица застывшую пелену необъяснимого страха. "Не тревожься, принцесса…– посвященный прочитал бы их немые излияния по губам, – Это самое красивое из земных захоронений. Здесь покой и умиротворенность…"
Вот только суровый групер как всегда теребит плавниками и виляет хвостом, словно знает что-то важное, что поведает только тогда, когда перед ним расступятся остальные. Что ж, пожалуйста. Донеси свою весть, хвастунишка. Что ты видел там, на высоте, у поверхности лукавых вод?
Какой-то тонущий мальчик из последних сил дотянулся до резиновой камеры, вскорабкался на нее и удержался до наступления штиля. И теперь он спит посреди мерцающей глади океана. И солнце щекочет его ноздри…
И всё? Всего и делов-то…А надулся так, словно знает действительно нечто важное!
"Не хотите слушать – как хотите", – групер сорвался с места, заприметив голубое чудо – хирурговая рыбка зазывающе шмыгнула из-за коралла, намекнув, что в ней групер найдет более благодарного слушателя. Однако не успел групер исчезнуть, как саркастичные спинороги и ироничные морские ангелы ощутили всей своей чешуей, что от тревоги в их тайной ложбине и след простыл, а с лица их принцессы сошла мимика неведомого страха и появилась загадочная улыбка…
Утро, 23 ноября 1999 года
Открытое море, 10 миль от порта Ки Вест, южная оконечность Флориды
– Человек за бортом! – заорал бородатый рыбак, спуская шлюпку на воду.
Чьи-то сильные руки аккуратно погрузили мальчика в лодку и подняли на борт дрейфующего рыболовецкого трейлера, где Элиан сразу очнулся.
– Сорванец, как же ты тут очутился? – не ожидая ответа от обессиленного мальчугана, пережившего Бог знает что, бормотал один из его спасителей.
– Мэ сьенто мареадо*, – дрожащим голоском пропищал распластавшийся на деревянной палубе малыш.
– Что он сказал? – потребовал перевода капитан-ирландец.
– Жалуется, что его укачало, – не оборачиваясь, ответил бородач-кубинец, сразу смекнувший, что пацаненок – его земляк.
В команде кубинцев хватало. Они перебрались в Майами еще во времена Камариоки, в 62-ом после Карибского кризиса, когда Кастро впервые заявил, что построение социализма – дело добровольное, и что он никого не держит. Из кубинского порта Камариока стали курсировать сотни сотни катеров и яхт, перевозя тысячи недовольных, таких, как этот бородач. Он был представителем свободной профессии и надеялся, что ювелирное дело прокормит его в Штатах. Не тут-то было. Золотых и бриллиантовых дел мастер-еврей, исследовав опытным взглядом навыки и манеру "кубинского Фаберже", каковым сам себя мнил переселенец, снисходительно предлагали ему, нет, даже не работу подмастерья, опасаясь, что беженец с голодухи может и на воровство пойти, а платное обучение у какого-то сосунка-очкарика. Неприятный наставник, посмотрев на его изделия, изрек на первом же занятии: "Это безвкусица и примитивизм. Такое никто не купит". И тогда несостоявшийся ювелир хлопнул дверью и стал рыбаком.
Его тянуло туда, где им восхищались, где он был уважаемым человеком, но как говорится – muy pronto en la vida es demasiado tarde*… На родине он теперь принадлежал к "эскория"*, а значит, путь домой ему был заказан. А тут, на трейлере, он хоть чуточку, но был поближе к родным берегам, особенно в сравнении с теми, для кого весь мир теперь ограничивался кварталами Маленькой Гаваны.
– Куаль эс ту номбрэ?* – спросил мальчика добрый рыбак.
– Элиан – молвил малыш.
– Куаль эс ту апейидо?*
– Гонсалес… Тэнго амбрэ*… – прервал допрос Элиансито.
– С ним все будет в порядке, – отрапортовал рыбак, – Он хочет есть. Тащите рис с фасолью! Там, на камбузе, в казанке. Он еще не остыл.