АИ, Годунов версия 3

Третьим — и это был компромисс, на который пришлось пойти, — назначался окольничий Семён Сабуров. Сабуровы были в родстве с Годуновыми (сестра царя была замужем за Сабуровым), и это делало фигуру Семёна Никитича приемлемой для боярской среды. Он должен был стать «лицом приказа» — присутствовать на церемониях, принимать челобитные, улаживать конфликты с церковью. Реальной власти у него было немного. Но имя значилось в указе, и это давало приказу легитимность в глазах родовитой знати.

Сабуров, человек неглупый и хорошо понимавший свою декоративную роль, отнёсся к назначению философски. «Меня поставили, как ставят икону в красном углу, — сказал он жене. — Не молятся, но кланяются».

4. Машинный двор: первые чертежи

Место для Машинного двора выбрали на реке Неглинной, сразу за стенами Кремля. Неглинная в те времена была речкой быстрой, капризной, с илистыми берегами, застроенными кузницами, кожевенными мастерскими и банями. Воняло там так, что окрестные жители на ветреную погоду закрывали ставни.

Но для Машинного двора это было идеально. Вода — движущая сила. Уединение — не будут соваться любопытные. Близость к Кремлю — хорошо для снабжения и охраны.

Строить начали с весны 1601 года. Вернее, не строить — приспосабливать. Выкупили три старые кузницы, снесли перегородки, объединили в одно пространство, поставили новые горны с поддувалами, подвели воду от Неглинной по дубовым желобам, заказали у уральских мастеров большой водяной молот — двенадцать пудов чугуна, падающего с высоты в сажень.

Всё это стоило ещё три тысячи рублей.

— Грабите казну, — процедил казначей Никита Романов, когда ему принесли смету.

— Это не грабёж, Никита Иванович, — ответил Тимофеев спокойно. — Это инвестиция.

— Чего?

Слово было новым, чужим, латинским. Тимофеев вычитал его у какого-то флорентийского купца и теперь вворачивал при каждом случае. Оно нравилось ему — точное, холодное, без благочестивой шелухи. Инвестиция. Вложение, которое вернётся сторицей.

Романов только сплюнул и подписал.

На самом деле Тимофеев блефовал. Он понятия не имел, вернутся ли вложения. Никто не имел. Вся эта затея — паровые котлы, водяные молоты, приглашённые иноземцы — была шагом в темноту. Единственным, кто, казалось, знал, куда идти, был Иона. Но Иона не мог объяснить, откуда он это знает. Или не хотел.

Однажды Тимофеев спросил его напрямую — поздно вечером, после многочасового совещания о найме английского литейщика:

— Иона... как ты это делаешь? Я не про молоты. Я про то, что ты знаешь. Ты знаешь, кто из мастеров согласится, а кто — нет. Ты знаешь, какая руда лучше пойдёт в плавку. Ты предсказал, что Сальвиати приедет через Архангельск, хотя я ставил на Новгородский тракт. Откуда?

Иона долго молчал. Пламя свечи дрожало на сквозняке. За стенами приказа выла метель — декабрь в Москве был лют.

— Я вижу, — сказал он наконец. — Не всё. Не всегда. Но иногда — вижу.

— Что именно?

— Последствия. Если мы сделаем так — случится одно. Если иначе — другое. Я вижу оба варианта. И выбираю тот, в котором мы не проигрываем.

— Ты хочешь сказать... ты пророк?

Иона покачал головой:

— Нет. Пророки говорят о том, что будет. А я говорю о том, что может быть. Разница существенная.

Тимофеев не стал расспрашивать дальше. Он был человеком практическим и предпочитал оценивать людей по результатам, а не по объяснениям. Результаты же у Ионы были.

5. Видение первое: год 1917-й, Наркомат

Зал заседаний. Длинный стол, крытый красным сукном. За столом — люди в кожаных куртках, с усталыми, небритыми лицами. Накурено так, что лампы под потолком плавают в сизой дымке, как луны в облаках. За окнами — Петроград, ноябрь семнадцатого, серый, ветреный, с очередями за хлебом и выстрелами на окраинах.

На столе — документ. «Декрет о создании ВСНХ» (Высшего совета народного хозяйства). Первый пункт: «Для организации и регулирования всей промышленности, как национализированной, так и частной, учреждается...»

Тимофеев — или тот, кто видел этот сон его глазами, — не понимал половины слов. «Национализация», «регулирование», «совет», «комиссариат». Но суть угадывал безошибочно. Через триста лет после Железного приказа другая власть, в другом веке, при других обстоятельствах создавала то же самое: ведомство, которое должно собрать в кулак промышленность страны и рвануть вперёд.

Вокруг стола шёл спор. До хрипоты, до стука кулаками. Один доказывал: «Нужен жёсткий план, дисциплина, военное положение на заводах». Другой возражал: «Планом людей не заставишь — нужен интерес, кооперация, хозрасчёт». Третий предлагал пригласить немецких инженеров. Четвёртый — расстреливать саботажников.

Тимофеев слушал и узнавал.

Те же споры, что шли сейчас, в 1600 году. Кнут или пряник? План или инициатива? Иностранцы или свои? Только масштаб — в сотни раз больше. Заводов не четырнадцать, а тысячи. Рабочих не три тысячи, а миллионы. И ставка — не пушки для войны с Польшей, а мировая революция.

Видение погасло. Тимофеев остался в темноте. И голос — кажется, Ионы — произнёс откуда-то из глубины этой темноты: «Они создали то же самое. И провалились. Не потому, что идея плоха. А потому, что строили на крови. Мы построим иначе».

6. Параграф четвёртый: о мастерах

Этот параграф указа Тимофеев писал особенно тщательно. Он знал: от того, как будет поставлено дело вербовки, зависит всё остальное. Можно построить заводы, завезти руду, проложить дороги — но, если на заводы некому встать, всё пойдёт прахом.

Иноземные мастера в Москве к 1600 году были не в диковинку. Ещё Иван Грозный выписывал немцев, ливонцев, шотландцев. В Немецкой слободе на Яузе жило несколько сотен иностранцев — лекари, аптекари, оружейники, толмачи, купцы. Но это были одиночки, приехавшие сами, а не организованный поток.

Иона предлагал другое: не ждать, пока приедут, — ехать и вербовать.

Каждый посол, каждый гонец, каждый торговый агент за рубежом отныне получал дополнительную инструкцию. К основному поручению — заключить договор, передать грамоту, закупить товар — добавлялось новое: «Выискивать мастеров». Посол в Лондоне должен был искать корабелов и насосных дел мастеров. Посол в Венеции — стекольщиков и оптиков. Посол в Праге — алхимиков, понимающих толк в металлах. Посол в Гамбурге — механиков и строителей каналов.

Круг требований был широк. Тимофеев составил перечень — тридцать семь специальностей, от «рудознатцев» (геологов) до «машинных измыслителей» (инженеров-конструкторов). В перечень попали даже гравёры и печатники — потому что для развития промышленности, как понимал Иона, нужно было не только уметь делать, но и уметь распространять знание о сделанном.

— Ты хочешь вербовать даже книжников? — удивился Годунов, читая перечень.

— Книжники, государь, — это оружие дальнего боя. Написанное слово убивает невежество за тысячу вёрст от пишущего. Если мы хотим, чтобы русские мастера когда-нибудь сравнялись с европейскими, им нужно читать европейские книги. А для этого нужны те, кто эти книги переведёт и напечатает.

— Ты предлагаешь открыть печатню?

— Я предлагаю открыть университет, — тихо сказал Иона. — Но печатня — хорошее начало.

7. Принцип конкуренции: почему мастера соглашались

Европа 1600 года была перенаселена умными людьми. Это звучит парадоксально — принято считать, что умных людей всегда не хватает. Но штука в том, что ум без приложения — это бремя. Это — томительное ощущение собственной ненужности, которое гонит человека с места на место в поисках того, кто оценит.

Цеховая система душила новшества. Если ты придумал новый сплав — цех мог запретить его использование, потому что старый сплав был освящён обычаем. Если ты изобрёл новый станок — цеховые старшины могли сломать его, потому что он уменьшал потребность в ручном труде и, значит, лишал работы старых мастеров.

Церковь относилась к механике с подозрением. Часы, насосы, подъёмники, ветряные мельницы — не колдовство ли это? Не пытается ли человек, строящий машины, уподобиться Творцу? В католических странах (Испания, Италия, часть германских земель) за одно неосторожное слово о «самодвижущихся механизмах» можно было угодить под суд инквизиции.

Дворы интриговали. Сегодня ты в фаворе и строишь фонтаны для короля. Завтра твой покровитель пал, и ты сидишь в долговой яме, потому что новый фаворит привёл своего мастера, а старый никому не нужен.

Железный приказ предлагал выход из этой ловушки. Не золотые горы — но стабильность. Не свободу — но защиту. Не славу — но уважение. Этого оказалось достаточно.

Через десять лет после учреждения приказа в Россию переехали, по архивным данным, около двухсот европейских мастеров с семьями и подмастерьями. Отсев составил примерно четверть: кто-то не прижился, кто-то сбежал, кто-то умер от болезней. Полторы сотни остались. И эти полторы сотни изменили технологический облик страны.

Среди них были:

— Корнелис де Вааль, голландский гидротехник, строитель системы шлюзов на Каме. Благодаря ему руда от уральских месторождений шла вниз по течению не три месяца (с волоками и перегрузками), а три недели.

— Грегуар Бонне, французский металлург-экспериментатор, одержимый идеей получить сталь без ковки — прямым литьём. При жизни не успел, но его записи через полвека легли в основу русского тигельного литья.

— Якоб ван дер Меер, фламандский оптик, ученик Пьетро Сальвиати. Построил в Москве первую шлифовальную мастерскую, где точили линзы для подзорных труб и микроскопов — за полвека до того, как микроскоп вошёл в европейский научный обиход.

— Мария ди Санти, итальянка из Падуи, алхимик и фармацевт. Женщина-мастер в те времена была редкостью почти невозможной. В Италии её бы сожгли. В Москве она получила лабораторию и за десять лет разработала три новых состава для обработки руды.

Каждый из этих людей был авантюристом в душе — кто-то в большей степени, кто-то в меньшей. Каждый рисковал, переезжая в чужую, холодную, малопонятную страну. Каждый получал за свой риск награду, которую не мог получить дома: свободу работать.

8. Видение второе: плавильный цех, 1934

Огромное помещение, похожее на ангар. Свет — резкий, электрический — заливает ряды станков. Станки гудят, вибрируют, пахнут горячим маслом и металлом. Рабочие в синих робах движутся вдоль конвейера — методично, слаженно, как части одной машины.

На стене — лозунг: «Пятилетку — в четыре года!»

Мастер цеха, пожилой мужчина с седыми усами и усталым взглядом, проверяет показания приборов. Он знает, что план завышен, нормы нереальны, люди работают на износ. Но он знает и другое: если план не выполнить — его снимут, посадят, может быть, расстреляют. Поэтому он выжимает из цеха всё, что можно. И немного сверх того.

В углу цеха — молодой инженер, почти мальчик, лет двадцати трёх. Он смотрит на датчики температуры в плавильной печи и хмурится. Температура слишком высока, футеровка может не выдержать. Он идёт к мастеру, докладывает. Мастер отмахивается: «План, парень. План».

Через час печь прогорает. Расплавленный металл выливается на пол. Пятеро рабочих погибают — мгновенно, без мучений, просто исчезают в белой вспышке. Инженера арестовывают за «вредительство».

И снова — голос Ионы: «Не потому, что техника плоха. А потому, что цена человека — ноль».

Это видение приходило к Тимофееву уже не в первый раз. Оно было частью того же мрачного потока картин, что обрушился на него после подписания указа. Будущее, в котором технологии развиваются — но развиваются бесчеловечно. Будущее, в котором заводы строятся на костях. Его задача, как он начал понимать, — не просто создать заводы. Его задача — создать их так, чтобы этого будущего не случилось.

9. Параграф пятый: о вольных людях

Самый, пожалуй, революционный пункт указа. Самый неожиданный для московской традиции.

Крепостное право в 1600 году ещё не было всеобъемлющим. Оно только формировалось. Заповедные лета (запрет на уход крестьян) ввели при Иване Грозном. Урочные лета (срок сыска беглых) установили ещё раньше. Но окончательное закрепощение было впереди. Пока что значительная часть населения — черносошные крестьяне Севера, сибирские переселенцы, вольные люди на новых землях — оставалась лично свободной.

Именно из них Иона предлагал набирать рабочую силу для уральских заводов.

— Крепостной работает из-под палки, — объяснял он Годунову. — Он не заинтересован в результате. Он саботирует при первой возможности. Он туп, зол и ленив — не потому, что он плох от природы, а потому, что его положение не оставляет ему другого выбора. Вольный работник — другое дело. У него есть договор. Есть плата. Есть перспектива — выслужиться в мастера или даже в приказчики. Он работает лучше просто потому, что ему выгодно работать лучше.

— А где взять вольных для Урала? Там нет населения.

— Есть. И будет больше. Мы дадим подъёмные — десять рублей на семью. Землю под пашню. Освобождение от податей на пять лет. Люди пойдут.

И люди пошли. Медленно, со скрипом, но пошли. Первые партии вольных переселенцев отправились на Каму весной 1602 года — двести семей, в основном из поморских земель, привычных к холодам и тяжёлой работе. Они плыли на плотах и стругах, везли с собой скот, зерно, инструмент. Добирались два месяца. По дороге теряли людей — кого лихорадка, кого несчастный случай, кого зверь. Но дошли.

Через год они поставили избы. Ещё через год — распахали землю. А ещё через год их сыновья пошли работать на завод — не по принуждению, а по найму, за плату в рубль с полтиной в месяц (столько в Москве получал подмастерье в хорошей кузнице).

К 1607 году на Урале из трёх тысяч заводских рабочих примерно две с половиной были вольными наёмниками и лишь пятьсот — ссыльными и кабальными. Для Европы того времени это было неслыханное соотношение.

10. Ведомственная революция: из чего состоял Железный приказ

Структура приказа сложилась не сразу. Первый год ушёл на то, чтобы понять, чем, собственно, ведать.

К концу 1601 года определились четыре стола — так в московской приказной системе назывались отделы:

Стол горный. Ведал разведкой и учётом рудных месторождений. Составлял карты, куда наносились известные выходы железа, меди, серебра. Снаряжал экспедиции в Сибирь. Оценивал качество руды. В 1602 году в штате стола числились тринадцать человек — семь дьяков и подьячих, четыре «рудознатца»-немца и два чертёжника.

Стол заводской. Ведал строительством и содержанием заводов. Заказывал оборудование — водяные колёса, мехи, молоты, горны. Нанимал подрядчиков. Принимал готовую продукцию. В 1602 году — девять человек.

Стол иноземный. Вербовал и обустраивал европейских мастеров. Вёл переписку с послами за границей. Оформлял грамоты на въезд. Выплачивал жалованье. Этот стол был самым чувствительным — через него шли деньги на вербовку, и от его работы зависел весь проект. В 1602 году — шесть человек, но с каждым годом штат рос.

Стол машинный. Занимался изобретениями. Содержал Машинный двор на Неглинной. Вёл журнал опытов — прообраз будущих лабораторных журналов. Собирал чертежи и модели механизмов. В 1602 году — всего три человека, включая Иону (который нигде не числился, но фактически руководил именно этим столом).

Общий штат на момент создания — тридцать один человек. Через пять лет — сто четырнадцать. Ещё через десять — около трёхсот. Железный приказ стал третьим по размеру ведомством московской короны (после Посольского и Разрядного).

Но значение его было больше, чем размер. Впервые в русской истории возникло государственное учреждение, чьей единственной целью было технологическое развитие. Не война, не сбор податей, не дипломатия — а именно развитие. Это была ведомственная революция.

11. 20 тысяч рублей: сколько и на что

Главный вопрос, который задавали Годунову — и в Думе, и в домашних покоях, — был один: почему так дорого?

Ответ содержался в смете, которую Тимофеев и Иона составили вместе:

Разовые расходы (первый год):

- Строительство первого завода на Каме — 5 000 рублей.

- Обустройство Машинного двора на Неглинной — 2 500 рублей.

- Подъёмные для первой партии мастеров (вербовка, переезд, жильё) — 4 000 рублей.

- Подъёмные для переселенцев — 1 500 рублей.

- Геологические экспедиции на Урал — 1 000 рублей.

- Инструмент, книги, чертежи — 1 000 рублей.

- Резерв и непредвиденные расходы — 5 000 рублей.

Годовые расходы (начиная со второго года):

- Содержание заводов — 3 000 рублей.