АИ, Николай 2. Версия 2

Я стоял на коленях долго. Может быть, полчаса. Может быть, час. Ноги затекли, спина заныла. Я не двигался. Я ждал.

И вдруг — понял. Не как вспышку, не как голос. Как медленное, холодное осознание, которое поднимается откуда-то изнутри и заполняет всё.

Знаков не дают. Когда ты Государь — знаков не дают. Потому что ты сам — знак. Для других. Твои решения — вот единственный знак, который получат миллионы людей. Они посмотрят на то, что ты сделал, и скажут: «Вот. Это — воля. Это — путь. Идём».

И если ты ошибёшься — они ошибутся вместе с тобой. Если не ошибёшься — они даже не узнают, что ошибка была возможна. Они просто будут жить. Растить детей. Строить дома. И молиться Богу, который — они будут верить — хранит их Государя.

Я поднялся. Перекрестился. Вышел.

Ответ был — отсутствие ответа. И это был правильный ответ.

6. ПОДПИСЬ

Вечером я подписал.

Три указа. Первый — о начале переговоров о перемирии с Германией. Второй — о формировании правительства, ответственного перед Думой. Третий — о созыве Особого совещания по послевоенному устройству Империи.

Три подписи. «Николай» — семь букв, росчерк пера. Семь букв, которые меняют всё. Семь букв, которые через сто лет будут изучать историки — и каждый увидит в них то, что захочет увидеть. Один — предательство. Другой — спасение. Третий — неизбежность.

Когда перо оторвалось от бумаги, я почувствовал — странно — облегчение. Как будто я перестал нести что-то тяжёлое. И одновременно — пустоту. Как будто вместе с этим грузом из меня ушло что-то ещё. Что-то, что было мной.

Я — самодержец. Был. Теперь — конституционный монарх. Или — скоро буду. Или — никогда не буду, потому что «конституционный монарх» — это оксюморон в России. Власть здесь либо абсолютна, либо отсутствует. Третьего не дано.

Я подписал — и стал ждать. Чего? Не знаю. Может быть, грома с небес. Может быть, ангелов с трубами. Может быть, просто — следующего дня.

7. СНЕГ

Вечером — тишина в парке. Первый снег лежал ровно, чисто, бело — как будто сама земля хотела забыть, что было вчера, и начать заново. Я стоял у окна, смотрел, как снег заметает следы на аллее, и думал.

Вот так и моё решение. Через сто лет никто не вспомнит, что я колебался. Что я не спал ночами. Что я спорил с женой и с самим собой. Что я молился перед тёмной иконой и не получил ответа. Всё это исчезнет, как следы на аллее. Останется только факт: подписал.

И будут судить. В зависимости от того, что случится потом. А что случится потом — я не знаю. Никто не знает.

Это и есть власть. Не корона, не скипетр, не держава. Не приёмы и не парады. Власть — это принимать решения, последствия которых ты не увидишь. Сажать деревья, под которыми будут сидеть твои правнуки. Или не будут. Или деревья срубят раньше. Или они упадут сами, подгнившие изнутри.

Я не узнаю.

Алексей — может быть. Если доживёт. Если всё получится. Если Бог — тот самый, который не дал мне знака, — всё-таки хранит нашу семью не так, как хранил других, а как-то иначе. По-особенному.

Снег всё шёл. Крупные хлопья — медленные, торжественные. Как будто сама вечность спускалась на землю, укрывая её от истории.

8. ВИДЕНИЕ ПЕРВОЕ: ДОРОГА

Фрагмент вложен в дневник позже, другой рукой. Почерк женский, предположительно — Императрицы Александры Фёдоровны. Датировано 10 декабря 1916 г. Примечание архивиста: «Вероятно, запись под диктовку Императора, находившегося в лихорадочном состоянии».

Мне снилась дорога.

Не та дорога, что от Петербурга до Царского — гладкая, мощёная, с верстовыми столбами. Другая. Просёлок. Грязь по колено. Колея — глубокая, как шрам. По обочинам — берёзы, чёрные на сером небе, голые, мёртвые. И я иду по этой дороге. Один. Без охраны, без свиты, без шинели — в одном мундире, и холодно, холодно так, что пальцы не гнутся.

Я иду и знаю, что должен куда-то прийти. Но куда — не помню. Помню только, что это важно. Очень важно. Важнее всего, что было в моей жизни.

Дорога раздваивается. Налево — широкая, ухоженная, с колоннами и триумфальной аркой вдалеке. Направо — узкая тропа, которая уходит в лес. И на развилке стоит человек. Я подхожу ближе и вижу: это мой отец.

Он такой же, как на портрете в галерее — высокий, прямой, с тяжёлым взглядом. Только моложе. Моложе меня. Ему — тридцать? Тридцать пять? Он умер в сорок девять, но сейчас ему меньше, я точно знаю.

— Ты пришёл, — говорит он. Голос — как из-под воды. — Долго же ты шёл.

— Я не знаю, куда идти, — говорю я.

— Знаешь. Ты всегда знал. Ты просто не хотел знать.

— Отец...

— Не называй меня так. Здесь у нас нет имён. Есть дорога. И есть выбор.

— Я уже сделал выбор.

— Нет. — Он качает головой. — Ты ещё не начал выбирать. То, что ты сделал сегодня, — это не выбор. Это отсрочка. Выбор будет потом. Когда придётся платить.

— Чем платить?

Он молчит. Смотрит на меня — и вдруг я вижу в его глазах то, чего никогда не видел при жизни. Жалость. Он жалеет меня. Император Александр III, человек-скала, человек-медведь, который никогда никого не жалел, — жалеет своего сына.

— Всем, — говорит он. — Ты заплатишь всем.

Я просыпаюсь в холодном поту. За окном — всё тот же снег. Всё та же ночь. Всё та же Империя.

9. ВИДЕНИЕ ВТОРОЕ: КАРТА

Ещё один вложенный фрагмент, без даты. Почерк — Императора. Бумага жёлтая, чернила выцвели, текст обрывается на полуслове.

...и карта.

Карта, какой я никогда не видел. Огромная, во всю стену, но не бумажная — живая. Она дышит. Границы движутся, как амёбы под микроскопом. Империи растут и съёживаются. Города вспыхивают и гаснут. Реки меняют русла. Войны прокатываются разноцветными волнами. Армии — красные, синие, зелёные стрелки — пронзают континенты и умирают, не достигнув цели.

И кто-то стоит у карты — не человек. Фигура. Или — присутствие. Оно не говорит. Оно показывает.

Вот Россия. Декабрь шестнадцатого. Отсюда расходятся четыре линии — четыре варианта. Один — красный. Революция. Гражданская война. Распад. Двадцать миллионов смертей. Восстановление под новым именем, с новой идеологией, но в старых границах. Империя умирает и воскресает — неузнаваемой, страшной, чужой самой себе.

Второй — серый. Затяжная война. Истощение. Медленное гниение. К двадцатому году — коллапс экономики. К двадцать пятому — распад на десяток государств, которые грызутся за остатки наследства. Империя умирает — и не воскресает.

Третий — золотой. Сепаратный мир. Сохранение династии. Медленное перерождение в конституционную монархию. Потеря Польши, потеря Прибалтики — но сохранение ядра. Через двадцать лет — индустриализация. Через сорок — империя снова в числе великих держав. Других. Но великих.

Четвёртый — чёрный. Я не вижу, что там. Фигура заслоняет.

Я тянусь, чтобы увидеть, — и просыпаюсь.

10. ТО, ЧЕГО НЕТ В ДНЕВНИКЕ

Примечание Комиссии по историческому наследию: следующие два абзаца вымараны из оригинала. Восстановлены методом спектрального анализа в 2018 г. Публикуются впервые.

Я не написал главного. Того, о чём думал все эти дни, но не мог доверить бумаге. Бумага — слишком ненадёжный свидетель. Бумагу можно украсть, прочесть, использовать против тебя. Дневник Государя — не частный документ. Это — мина замедленного действия, заложенная под будущее.

Главное — страх. Не за себя. За них. За Аликс, которая не переживёт крушения. За Алексея, который может не дорасти до трона. За девочек, которые ни в чём не виноваты. За всех, кто носит фамилию Романовых и не знает, что эта фамилия — приговор.

Я боюсь не смерти. Я боюсь того, что будет до неё.

11. ВОСКРЕСЕНЬЕ

20 ноября. Воскресенье.

В церкви — пусто. Только я, Аликс и дети. Священник служит литургию. Я стою, слушаю знакомые с детства слова — и не слышу их. Мыслями я далеко. В будущем — или в прошлом? Трудно сказать. Время стало тягучим, как мёд. Минута длится час. Час — минуту.

После обедни — доклад Вяземского. Он уже говорит о послевоенной конверсии так, будто мир подписан. Самоуверен, энергичен, страшен. План детальный: демобилизация промышленности, перепрофилирование заводов, сеть железных дорог, инвестиционный фонд. Я слушаю — и не слушаю. Я смотрю на его руки. Ухоженные, с маникюром. Руки человека, который никогда не держал винтовки. Который никогда не стоял в окопе по колено в грязи. Который никогда не видел, как умирают от тифа в госпиталях.

Этот человек построит новую Россию. Или не построит. Но он будет пытаться — потому что ему это выгодно. Потому что его деньги лежат здесь. Потому что ему некуда бежать. И это делает его надёжнее любого патриота.

Я смотрю на Вяземского — и думаю. Думаю о том, что третий этаж власти, которого я никогда не понимал по-настоящему, — это не промышленники. Не банкиры. Не Ланской с его цифрами. Третий этаж — это время. Время, которое всё расставит по местам. Время, которое рассудит всех — меня, Вяземского, Ланского, Аликс, Алексея. И приговор его будет окончательным.

Потому что история — не политика. История — физика. У неё есть законы. И первый из них: выживает не тот, кто громче кричит о своей правоте. Выживает тот, кто успевает измениться до того, как измениться будет поздно.

Я успел? Не знаю.

---

12. ВИДЕНИЕ ТРЕТЬЕ: ПОЕЗД

Последний вложенный фрагмент. Бумага — тетрадный лист в клетку, вырванный из ученической тетради. Почерк — детский. Предположительно — Цесаревича Алексея. Примечание архивиста: «Обнаружен в 2023 г. между страницами дневника. Вероятно, вложен позже, после 1918 г., уже не Императором».

Мне приснилось, что я еду в поезде. Долго-долго. За окном — поля, леса, деревни. Всё наше. Всё моё. То есть — будет моё, когда я вырасту.

Поезд останавливается на станции. Я выхожу. На платформе — люди. Много людей. Они смотрят на меня. Я думаю: сейчас они поклонятся. Но они не кланяются. Они просто смотрят. И один человек — старый, с бородой — говорит: «Ты опоздал. Поезд ушёл».

Я спрашиваю: «Какой поезд?»

Он говорит: «Тот, на котором уехал твой отец. И твой дед. И все остальные. Ты остался один. Что ты будешь делать?»

И я просыпаюсь. И думаю: что я буду делать? Когда я буду Государем — что я буду делать?

Я не знаю. Но папа сказал, что я буду хорошим Государем. Папа не обманывает.

13. ЭПИЛОГ НЕДОПИСАННОГО

Я закрываю дневник. Завтра — новый день. Послезавтра — переговоры. Через месяц — мир. Или не мир. Или всё сорвётся. Или Ланской окажется прав. Или Вяземский окажется прав. Или Аликс окажется права.

Кто-то из них прав. Кто-то — нет. Я не знаю кто.

Я знаю только одно: я сделал выбор. Не потому, что был уверен. Не потому, что получил знак. А потому, что не сделать выбора было нельзя. Потому что промедление — тоже выбор. И часто — худший из возможных.

Снег идёт. Завтра будет новый день.

Конец тетради № 67. Далее — тетрадь № 68, начатая 1 декабря 1916 г. Первая запись: «Мирные переговоры начались. Немцы ведут себя жёстко. Вильгельм прислал телеграмму — поздравляет с мудрым решением. Не знаю, издевается или нет. Скорее всего — издевается. Но это неважно. Важно, что орудия молчат».

АРХИВНАЯ СПРАВКА

Тетрадь № 67 — единственная из всего корпуса дневников Императора Николая II, содержащая вложенные фрагменты неавторского происхождения. Комиссия по историческому наследию признаёт подлинность основного текста. Вопрос о подлинности вложенных фрагментов остаётся открытым. Экспертиза бумаги и чернил дала противоречивые результаты. Ряд исследователей (проф. М. С. Волконский, Оксфорд; д-р К. Такахаси, Университет Хоккайдо) полагают, что «Видение третье: Поезд» является позднейшей мистификацией. Другие (акад. Е. В. Романова-Ильинская, Имперская Академия) настаивают на подлинности. Дискуссия продолжается.

Примечание публикатора: текст публикуется полностью, включая спорные фрагменты. История — не точная наука. Иногда вымысел говорит о правде больше, чем документы.

ГЛАВА ВТОРАЯ: ПАН-РЕГИОН

Стратегическая метка: 12 марта 1932 г. Москва, Кремль, зал заседаний Имперского стратегического совета (бывший Андреевский). Тема: «О формировании Евразийского пан-региона». Докладчик: П. А. Ланской, действительный тайный советник, директор Имперского института стратегического планирования. Присутствует Государь Император Николай II. Стенограмма. Гриф: «Особой важности. Хранить вечно». Рассекречена в 2002 г. Комиссией по историческому наследию, протокол 2017-ф.

1. ЗАЛ

Зал изменился. Я помню его другим.

В девяносто шестом, на коронации, здесь стояли троны — три, под балдахином с двуглавыми орлами. Золото, бархат, бриллианты на иконах. Тогда этот зал был храмом власти — и власть в нём была сакральной. Ты входил — и чувствовал: здесь пребывает Бог. Или, по крайней мере, Его тень.

Сейчас — тридцать второй год. Балдахин убрали в Оружейную палату, троны вынесли, стены затянули панелями из карельской берёзы. Посередине — длинный стол, покрытый зелёным сукном. Вдоль стен — стулья для помощников и секретарей. На столе — графины с водой, пепельницы, блокноты. У дальней стены — огромная карта Евразии, размеченная цветными булавками. Синие — наши союзники. Красные — зона конфликта. Зелёные — экономическое проникновение. Жёлтые — под вопросом.

Зал больше не храм. Зал — штаб.

Я сижу во главе стола. Не на троне — на обычном дубовом стуле, с высокой спинкой, но всё-таки стуле. По правую руку — Ланской. По левую — Вяземский, генерал-губернатор промышленности. Дальше — Шувалов (армия), Гирс (дипломатический корпус), Шаховской (финансы), Кржижановский (энергетика), Вернадский (научный совет). Всего двадцать три человека. Двадцать три судьбы — моей Империи.

Шестнадцать лет прошло с того ноябрьского утра, когда я подписал три указа. Шестнадцать лет — и мир стал другим. Или это я стал другим. Трудно сказать, где заканчивается изменение мира и начинается изменение наблюдателя.

2. ПЕРЕД СОВЕЩАНИЕМ: УТРО ГОСУДАРЯ

Из дневника Императора Николая II. Тетрадь № 103, запись от 12 марта 1932 г.

Проснулся в шесть. По давней привычке — чай, трубка, окно. Москва в марте — сырая, серая, с грязным снегом на обочинах и первыми проталинами. Не Петербург. Петербург я не любил — но привык. Москва — другое. Здесь я чувствую себя не столичным жителем, а гостем. Или — хозяином, который слишком долго отсутствовал и теперь должен заново доказывать право на дом. Москва смотрит на меня иначе, чем Петербург. Петербург — служит. Москва — присматривается.

В семь — телеграммы. Лондон выражает озабоченность нашими переговорами с Германией о таможенном союзе. Вашингтон предупреждает, что «любые шаги, ведущие к фрагментации глобального рынка, встретят соответствующий ответ». Париж молчит — но молчит красноречиво. Токио просит консультаций по рыболовству в Охотском море — нейтральная тема, но за ней всегда маячит что-то ещё. Японцы редко говорят о том, что их действительно волнует. Они говорят о рыбе — а думают о Курилах.

В восемь — Вяземский, краткий утренний доклад. Он постарел — мы все постарели — но энергии не убавилось. Если бы энергию можно было добывать из людей, как нефть из скважин, Вяземский один обеспечил бы электрификацию всей Империи. Он докладывает о строительстве Челябинского тракторного (пуск — в мае), о проблемах с поставками вольфрама из Китая (ненадёжные концессии, нужен военный конвой), о прогрессе в авиастроении (Туполев обещает новый бомбардировщик к осени). Я слушаю — и думаю о том, что Вяземский говорит со мной уже не как с Государем. Он говорит как с равноправным партнёром. Или — как с председателем совета директоров, где он сам — генеральный директор.

Это цена, которую я заплатил в ноябре шестнадцатого. Не сепаратный мир с Германией — это была цена политическая. Не ответственное министерство — это была цена процедурная. Настоящая цена — вот это: я сижу в кабинете, и человек недворянского происхождения, сын купца второй гильдии, докладывает мне о положении дел в Империи тоном, каким раньше говорили только Романовы между собой. И я слушаю. Потому что он нужен. Потому что он знает то, чего не знаю я., потому что третий этаж власти — тот, о котором мы говорили с Ланским в шестнадцатом, — за эти годы вырос, окреп и теперь уже не третий этаж, а, пожалуй, второй. А может, и первый — просто мы делаем вид, что это не так.

Перед совещанием — короткая прогулка по Кремлю. Люблю Кремль утром. Он ещё не проснулся для посетителей, только охрана и редкие чиновники. Стою на смотровой площадке, смотрю на Москву-реку. Лёд уже пошёл. Вода — серая, быстрая, с белыми барашками. Река не знает, что сегодня в Кремле решают судьбу континента. Река течёт, как текла при Иване Третьем и будет течь после всех нас.

Я думаю о Ланском. Он будет докладывать сегодня. Его доклады всегда — событие. Не потому, что он говорит что-то новое. Новое он говорит редко. Он говорит то, что все знают, но боятся сформулировать. Он даёт имена тому, что ещё не названо. А назвать — значит получить власть над названным. Древняя магия. Ланской — не экономист. Он — жрец. Только его божество — не Бог, а закономерность.

3. СТЕНОГРАММА: ДОКЛАД ЛАНСКОГО

12 марта 1932 г., 10:05 по московскому времени. Начало заседания.

Председательствующий (Вяземский): Ваше Величество, господа. Тема сегодняшнего заседания сформулирована Институтом стратегического планирования как «О формировании Евразийского пан-региона». Докладчик — Пётр Аркадьевич Ланской. Прошу.

Ланской: Ваше Величество, господа.

Ланской встаёт. Он похудел за последние годы — война нервов с Лондоном и Вашингтоном даётся тяжело, — но держится прямо. Голос — как всегда, ровный. Без пафоса. Без эмоций. Стекло. Через него видно то, что он говорит, — и не видно того, что он чувствует. Чувствует ли он вообще что-нибудь? Я не знаю. За двадцать лет я не смог этого понять.

— Позволю себе начать с утверждения, которое многим здесь покажется спорным. А некоторым, возможно, и опасным. — Он делает короткую паузу, обводит взглядом стол. — Глобализация — в том виде, в каком её продвигает англо-американский альянс, — есть форма колонизации без флага. Контролируя финансы и морские коммуникации, Лондон и Вашингтон не нуждаются в прямом управлении территориями. Территории — это расходы. Финансы — это прибыль. Они не оккупируют страны. Они их кредитуют. А кредит — это власть без ответственности. Изящное изобретение, которое стоило бы уважать, если бы оно не было направлено против нас.

Мир входит в эпоху пан-регионов. Это не моя выдумка и не пропагандистский лозунг. Это логика распада глобального проекта Запада — того самого проекта, который они пытались навязать миру через Лигу Наций, через золотой стандарт, через свободу мореплавания. Проект трещит по швам — не потому, что мы его подрываем, а потому, что он внутренне противоречив. Свободная торговля выгодна сильному. Слабому она несёт деиндустриализацию. Слабые начинают сопротивляться. Отсюда — тарифные войны, валютные зоны, блоки.

Он подходит к карте.

— Что такое пан-регион? Это не империя в старом смысле. Старая империя — это завоёванные территории, управляемые из центра. Пан-регион — это система. У неё есть ядро и периферия. Ядро обладает технологическим, финансовым и военным превосходством. Периферия поставляет ресурсы, рынки сбыта, демографию. Ядро не управляет периферией напрямую — оно задаёт правила игры. Валюта, стандарты, коммуникации, безопасность. Кто хочет быть в системе — принимает эти правила. Кто не хочет — остаётся снаружи. Но снаружи — холодно. Снаружи — дороже кредиты, меньше рынки, хуже защита. Поэтому со временем все, кто может выбирать, выбирают систему.

Вяземский: Пётр Аркадьевич, давайте конкретнее. Кто, где, почему? Мы здесь не студенты — можете опустить теоретическую рамку.

Ланской чуть улыбается. Он знает, что Вяземский нетерпелив. Он нарочно растягивает введение — чтобы Вяземский проявил нетерпение. Маленькая игра, которую они ведут уже много лет.

Ланской: Извольте. Я вижу три гарантированных пан-региона и один вероятный.

Первый — Американский. Ядро: Соединённые Штаты. Сателлиты: Британская империя в процессе поглощения, Франция, Латинская Америка, возможно — часть тихоокеанских государств. Они контролируют две главные вещи: морские коммуникации и мировую финансовую систему. Их валюта — доллар — обеспечена не золотом, а военно-морским флотом. Их преимущество: технологии, капитал, информация, культурное влияние. Их уязвимость: ресурсная зависимость. Нефть, каучук, редкоземельные металлы — всё это находится в других пан-регионах. Если мы перекроем им доступ — их экономика начнёт задыхаться. Не сразу, но начнёт.

Второй — Евразийский. Ядро: Российская империя. Партнёры: Германия, славянские государства Балкан, Персия, возможно — Турция и Афганистан. Наше преимущество: ресурсы, территория, сухопутная военная мощь, единое таможенное пространство от Варшавы до Владивостока. Наша уязвимость: технологическое отставание, демографическая растянутость, недостаток тёплых портов. Мы богаты землёй — и бедны людьми на этой земле. Плотность населения к востоку от Урала — меньше трёх человек на квадратную версту. Это не территория. Это вакуум. А вакуум заполняется.

Третий — Китайский. Пока в зачаточном состоянии. Китай раздроблен, там идёт гражданская война. Но потенциал колоссален. Четыреста миллионов человек. Способность к мобилизации, которой нет ни у кого в мире. Если Китай объединится и проведёт индустриализацию, через поколение мы получим соперника, равного нам по демографии и превосходящего по динамике. А если индустриализацию поможет провести Америка — мы получим соперника на своём дальневосточном фланге. Соперника, которого мы не сможем сдержать.

Тишина в зале. Ланской продолжает.

— Четвёртый пан-регион я называю Исламским — но это рабочее название, не окончательное. Речь идёт о пространстве от Марокко до Индонезии. Сейчас это пространство раздроблено, в основном колонизировано или полу колонизировано. Османская империя дышит на ладан. Но если на этом пространстве возникнет новая объединяющая сила — она замкнёт южное подбрюшье Евразийского пан-региона. И тогда мы окажемся в клещах: с запада — американский флот, с востока — китайская демография, с юга — исламский ресурсный пояс. Этого нельзя допустить.

Николай II: Вы говорите так, будто война уже идёт.

Ланской: Она идёт, Ваше Величество. Просто это война без объявления. Когнитивная. Экономическая. Технологическая. Мы воюем за умы, за ресурсы, за контроль над цепочками поставок. Тот, кто проиграет эту войну, проиграет следующую «горячую» ещё до первого выстрела. Потому что к моменту первого выстрела у проигравшего уже не будет ни стали, ни нефти, ни союзников. У него будет только храбрость. А храбрость, как показал опыт прошлой войны, не заменяет логистику.

Молчание. Я смотрю на карту. Синие булавки — наши. Их много, они покрывают пространство от Рейна до Тихого океана. Но красных булавок тоже много — и они расположены там, где проходят морские пути. Мы — континентальная держава. Они — морская. Мы контролируем сушу. Они контролируют океан. Это противостояние длится уже четыреста лет — и ни разу не заканчивалось окончательной победой одной стороны. Всегда — компромисс. Всегда — новое равновесие. Всегда — временное.

4. СТЕНОГРАММА: ОБСУЖДЕНИЕ

Вяземский: Пётр Аркадьевич, ваша картина впечатляет. Теперь вопрос: что мы будем делать?

Ланской: Я предлагаю три шага. Не как план — как рамку. Детали должны разработать профильные ведомства.

Шаг первый: технологический суверенитет.

Ланской достаёт из папки график — увеличенную копию того самого, что лежал передо мной в ноябре шестнадцатого. Только теперь на нём — кривые не долга, а технологического разрыва.

— Вот здесь, — он проводит указкой по графику, — мы находимся сейчас. Разрыв по станкостроению с Германией — пять лет. С Америкой — десять. По авиационным двигателям — восемь и двенадцать соответственно. По радиоэлектронике — мы даже не меряли, потому что нечего мерять. У нас нет своей радиоэлектронной промышленности. Мы собираем приёмники из немецких деталей. Если завтра Германия перестанет поставлять — мы оглохнем. В прямом смысле.

Я предлагаю трёхлетнюю программу форсированной локализации. Свои станки — хотя бы базовые. Свои двигатели — хотя бы для авиации и флота. Своя нефтепереработка — мы добываем нефть, но перерабатываем хуже, чем американцы, теряя до тридцати процентов продукта. Не можем сделать сами — покупаем у Германии, но с обязательной локализацией. Никакой зависимости от американских патентов. Американский патент — это троянский конь. Сегодня он даёт вам технологию. Завтра он запрещает вам её развивать.