Био, Красный крест

Ершова взяла ключи.

— Я знаю, что это значит, — сказала она.

Она нашла Олега у сестринского поста. Взяла у него налобный фонарик, объяснила что-то про котельную и сгоревшую лампочку — он не поверил, она видела по его лицу, но он дал фонарик и не спросил. Хороший мальчик.

Она надела второй халат поверх первого — плотный, синий. Двойные перчатки. Плотную маску — не хирургическую, а респиратор FFP3, последний из запаса, который она заказала ещё в начале лета, когда читала про вспышки в Китае и решила, что лучше иметь. Очки. Сменные бахилы поверх обуви.

В зеркале туалета — на секунду, мимоходом — она увидела себя: белое, жёсткое лицо, круги под глазами глубиной в сутки без сна, волосы стянуты так туго, что виски болели. Она не остановилась. Зеркала были не для этого момента.

Технический коридор шёл за котельной — низкий, неширокий, с трубами по потолку и кабелями вдоль стен. Запах здесь был другим: сырость, металл, отопительный мазут. Нормальный подвальный запах. Она включила фонарь.

Коридор тянулся метров двадцать. В конце — дверь.

Она остановилась перед ней.

Металлическая, крашеная зелёным. Краска облупилась. Три петли — тяжёлые, советские. Замок: цилиндровый, старый, с замочной скважиной, в которой было темно. И поперёк двери — бумажная полоса, когда-то красная, теперь выцветшая до розового, с печатью и машинописным текстом: Опечатано. Вскрытие запрещено. Ответственный: нач. сан. службы ИО.

Под текстом — дата: 17.04.1985.

Сорок один год.

Ершова взяла второй ключ на кольце. Вставила в замочную скважину. Замок был старый — она ожидала сопротивления, ожидала ржавчины. Но он повернулся. Легко. Почти без усилия.

Кто-то смазывал этот замок.

Она остановилась с ключом в руке. Подумала об этом. Подумала о том, что Тарасенко сказал один раз, давно. Подумала о том, что он взял ключи из ящика, не глядя — знал, где лежат.

Потом открыла дверь.

Холод ударил сразу — настоящий, плотный, не подвальная прохлада, а целенаправленный холод работающей системы охлаждения. Минус восемнадцать, вспомнила она слова из приписки. Штамм сохраняет жизнеспособность при −18 °С.

Значит, система работала. Кто-то её обслуживал. Сорок лет.

Она сделала шаг вниз. Лестница была бетонной, с металлическими перилами, холодными под перчаткой. Фонарь вырывал из темноты куски: ступени, стена, ещё ступени. Двенадцать ступеней. Потом площадка. Потом ещё девять.

Нижний уровень был маленьким. Меньше, чем она ожидала по схеме, — или схема была не точной, или часть коридоров была замурована. Помещение, в которое она вошла, было метров пятнадцать на восемь. Потолок — низкий, с трубами охлаждения вдоль него: они покрылись инеем, и в свете фонаря это выглядело почти красиво — белое на белом, кристаллы льда на трубах, как зимний лес в миниатюре.

Она повела фонарём по периметру.

Слева — металлические стеллажи, пустые. Не совсем пустые: на нижней полке лежали папки — такие же серые, как та, что принёс Тарасенко, только их было много. Десятки. Ершова подошла, взяла первую. Открыла. Те же машинописные страницы, та же буква ё вбитая отдельно. Она пробежала глазами: протоколы, таблицы, фамилии. Серия опытов № 3. Штамм ВД. Характеристики роста при различных температурных режимах.

Справа — дверь. Ещё одна. Поменьше, без замка, только засов. Она подошла, отодвинула засов, потянула.

Камера хранения А.

Размером с большой шкаф. Вдоль стен — полки, металлические, с криогенными контейнерами. Цилиндрические, алюминиевые, с крышками на защёлках. На каждом — бумажная этикетка в прозрачном кармашке. Ершова поднесла фонарь к первому.

Этикетка: Штамм ВД-7/81. Концентрация: 10⁸ КОЕ/мл. Дата закладки: 23.10.1981. Ответственный: нрзб.

Рядом — второй контейнер. Штамм ВД-7/81. Серия 2.

Третий. Четвёртый. Пятый.

Она насчитала двадцать два контейнера на левой полке. Потом посмотрела на правую. Там их было больше.

Потом посмотрела на пол.

На полу, в углу, стоял один контейнер. Отдельно от остальных. Его крышка была не закрыта — она лежала рядом, на боку, как будто упала или была снята. Изнутри шёл слабый пар — холодный, почти невидимый, — и Ершова, прежде чем приблизиться, остановила себя. Заставила сначала подумать.

Открытый контейнер. Пар. Содержимое не заморожено или разморозилось.

Она подошла. Медленно. Наклонилась, не касаясь.

Контейнер был пуст.

Нет — не совсем. На дне — следы. Тёмные разводы, как от высохшей жидкости. И запах. Слабый — очень слабый, почти ничего, потому что холод придавливал молекулы к поверхности, — но она узнала его немедленно, как узнают голос человека, которого знают давно.

Сладкое. Дынное. С медной ноткой внизу.

Она выпрямилась. Посмотрела на крышку на полу. Потом снова на пустой контейнер. Потом — медленно, методично — осмотрела весь пол камеры в луче фонаря.

Следы. Маленькие, почти незаметные на бетоне. Но в свете фонаря, под углом — видимые. Подошвы обуви. Кто-то ходил здесь. Не давно и не вчера — недавно, потому что в камере не было пыли, а там, где следы, пыль не успела лечь.

Дня два назад. Может быть, три.

Ершова стояла в холоде минус восемнадцати и думала.

Кто-то пришёл сюда. Взял один контейнер. Открыл его — здесь или потом. И ушёл. И контейнер остался открытым и пустым.

Или — кто-то пришёл, открыл, и что-то случилось. И поэтому контейнер стоит здесь, открытый, а не в Малой Ушаковке.

Она достала телефон. Сфотографировала: контейнер, крышку, следы. Потом этикетки на других контейнерах. Потом схему на стене — она не заметила её сначала, потому что она висела в тёмном углу: та же схема, что была в папке у Тарасенко, только оригинал, карандашом на ватмане, прикреплённый четырьмя кнопками. Она сфотографировала её крупно.

Потом вышла из камеры. Вернулась к стеллажу с папками. Взяла три — наугад, из разных мест: одну с правого края, одну из середины, одну с нижней полки. Прижала к груди.

Поднялась по лестнице. Вышла в технический коридор. Закрыла дверь — не заперла, потому что ключ нужно было вернуть Тарасенко — нет, не нужно. Заперла. Ключ — в карман.

В котельной было тепло. Контраст с холодом подвала был таким резким, что у неё на секунду закружилась голова. Она прислонилась к стене. Подышала — раз, два, три, — и головокружение прошло.

Тридцать восемь часов без сна.

Неважно.

Она разложила папки на столе в ординаторской и начала читать.

Тарасенко сидел напротив. Молча — он понял, что сейчас не время для разговоров. Только один раз встал, принёс два стакана чая — горячего, слишком сладкого, из пакетика. Поставил рядом с ней. Она выпила, не отрываясь от страниц.

Папки рассказывали историю по частям — не последовательно, потому что она взяла их наугад, но достаточно, чтобы собрать контур.

Штамм ВД — вегетативный деструктор, как он был обозначен в первых протоколах, без объяснения, почему именно это название, — был обнаружен в 1976 году. Не создан — обнаружен. В почве. Именно в том районе, к северу от Малой Ушаковки, где потом поставили объект ВД-2. Обнаружен группой геологов во время разведочного бурения: лаборант почувствовал запах — необычный, сладковатый, отметил в полевом журнале, — и взял образец. Лаборант потом попал в больницу с симптомами, которые списали на отравление. Выписали через месяц. Образец ушёл в Москву.

Москва вернулась в 1977-м с группой из шести человек и предписанием строить объект.

Что именно было в штамме — папки описывали косвенно, протокольным языком, который говорит много и не говорит ничего. Она собирала смысл из обрывков: способность к внеклеточному размножению — значит, не вирус, не классическая бактерия. Сетевая структура роста — то, что Сомов называл белые нити? Выработка нейротоксинов группы Х при контакте с нервной тканью млекопитающих — вот откуда галлюцинации, изменение сознания, белые глаза. Нейротоксин. Прямое поражение нервной ткани.

Механизм распространения: предположительно аэрозольный при температурах выше 0 °С. При температурах ниже 0 °С — инертен. Оптимальная температура активности: +20 °С — +35 °С.

Она остановилась.

Плюс двадцать — плюс тридцать пять.

За окном — июль. Иркутск в смоге. Тридцать два градуса в тени. Три недели такой жары — и это не конец.

Оптимальная температура активности.

Она перевернула страницу.

Попытки нейтрализации: гипохлорит натрия (10%) — неэффективен. УФ-излучение — частичное подавление при экспозиции 48 часов. Высокие температуры: +120 °С — частичная гибель, +200 °С — полная инактивация.

Огонь.

Вот почему они сожгли деревню. Не потому, что не было другого выхода. Потому что огонь был единственным, что работало.

Ершова посмотрела на Тарасенко.

— Слава, — сказала она. — В 1981 году. Когда случилась вспышка в деревне. Это было летом?

Он медленно кивнул.

— Август. По слухам.

— А объект ВД-2 — он всё это время работал? Охлаждение функционирует.

Долгая пауза.

— Кто-то его обслуживал, — сказал он. Не отвечая напрямую. Не глядя на неё.

— Кто?

— Наташа...

— Вячеслав Борисович. — Она впервые за весь разговор назвала его по имени-отчеству, и он это почувствовал — выпрямился. — Кто обслуживал объект под этой больницей последние сорок лет?

Пауза стала другой. Плотнее.

— Был договор, — сказал он наконец. Голос стал тихим, почти неслышным. — Технический договор. С областным ФСБ. Ещё советский, потом переоформленный. Раз в год приезжали. Проверяли охлаждение. Уходили. Мне говорили — радиационный могильник, стандартная процедура. Я не спрашивал.

— Ты знал.

— Я знал, что не надо спрашивать, — поправил он. И это была другая фраза. Важная.