Гео, дипломатический иммунитет

ГЛАВА 1

Холодный свет над Леманом

Восьмое сентября. 19:30. Женева, особняк на берегу Лемана.

Шесть часов до истечения срока молчаливого соглашения.

Бокал был тяжелее, чем она ожидала.

Нина Озерова взяла его двумя пальцами, как берут предмет, в котором подозревают скрытое устройство, — осторожно, не сжимая, — и поняла это не умом, а ладонью: хрусталь был старый, толстостенный, ручной работы. Такой хрусталь не производят серийно. Его заказывают для мест, которые хотят выглядеть вечными. Особняк на берегу Лемана был именно таким местом: он претендовал на вечность, а значит, на нейтральность, а значит, на полное отсутствие вины.

Вино было белым и сухим, с привкусом минерала, почти горьким — как будто виноград рос в почве, которая помнила что-то неприятное.

Она сделала маленький глоток и поставила бокал, не допив.

Зал был небольшой — человек на сорок, не больше, — и заполненный примерно на две трети. Высокие потолки с лепниной, которую никто не реставрировал с семидесятых, поэтому она выглядела подлинной, а не декоративной. Три окна в сторону озера, все задёрнуты кремовыми шторами. Не из соображений секретности — снаружи всё равно ничего не было видно в такой темноте, — а потому что человек, сидящий спиной к не задёрнутому окну в девять вечера, ощущает сквозняк. Даже если его нет. Это психология среды: пространство, в котором надо быть спокойным, не должно содержать ничего напоминающего о внешнем мире.

Струнный квартет играл в углу у камина. Шуберт, квинтет до мажор — хотя здесь было только четыре исполнителя, и второй виолончели не хватало, поэтому музыка звучала чуть более обнажённо, чем должна. Озерова не была уверена, случайно это или нет.

Хамид Рашиди стоял у дальнего края стола с бокалом красного. Он появился ровно в 19:22 — за восемь минут до начала официальной части, и это означало: он хочет говорить до того, как вокруг соберётся протокол. Умный выбор. Либо он сам его сделал, либо кто-то научил.

Она дала ему десять минут. Разговаривала с советником австрийского культурного фонда — безвредный мужчина с хорошими манерами и совершенно пустыми глазами, из тех, кто сделал карьеру на умении присутствовать и ничего не значить. Пока говорила с ним, она отслеживала Хамида периферийным зрением: он поздоровался с двумя людьми, от третьего отвернулся чуть раньше, чем тот успел его заметить. Изучал комнату. Смотрел на двери.

В 19:34 он оказался рядом.

— Белое вино в Женеве, — сказал он по-французски, указывая на её бокал. — Я бы выбрал красное. Здесь лучше пить то, что оставляет след.

Она ответила на том же языке:

— Белое легче контролировать. Не красит губы.

Он засмеялся — тихо, как смеются люди, которые умеют смеяться в нужный момент. Это не был живой смех. Но это и не был фальшивый. Это был профессиональный — тот вид реакции, который позволяет собеседнику почувствовать взаимопонимание, не обязывая ни к чему.

Нина Озерова умела читать смех так же, как читала паузы.

— Мои принципалы, — начал он после короткого молчания, совершенно будничным тоном, как будто продолжал разговор, который они вели уже давно, — просили передать, что формулировка -взаимное невмешательство- им в целом приемлема. Но есть вопрос о пространственных параметрах.

— Которые именно?

— Северный коридор или южный.

Квартет перешёл в новый раздел. Звук сделался гуще, тревожнее. Озерова почти не слышала этого — она слышала слово -северный- и просчитывала, что за ним стоит.

— Северный слишком близко к тому, что вы хотите назвать -зоной интересов-, — сказала она.

— Именно поэтому северный — единственный, который нас устраивает.

Это была честная переговорная позиция. Запрос на максимум с пространством для компромисса. Она уважала людей, которые не притворялись, что просят мало.

— Мне нужно понять одну вещь, — сказала она. — Когда вы говорите -нас- — вы имеете в виду представляемую вами сторону или структуру, которую эта сторона не признаёт официально?

Короткая пауза.

— Это разные вещи?

— Они всегда разные вещи, — сказала Озерова. — Официальная сторона несёт ответственность перед парламентом. Неофициальная — только перед результатом. Это существенно влияет на то, что именно скреплено обещанием.

Хамид посмотрел на неё иначе — чуть дольше, чем требовала светская беседа. Этот взгляд она знала: оценка. Он решал, насколько можно говорить прямо.

— Вы хотите спросить, кто в конечном итоге несёт ответственность за выполнение.

— Я хочу понять, кто несёт ответственность за невыполнение.

Он кивнул.

— Дайте мне до девяти.

Это означало: он должен позвонить. Значит, решение принимается не здесь и не им. Это означало, что Хамид Рашиди, -частный консультант- с безупречными манерами и красным вином, был, как и она, передаточным звеном. Человеком-переходником. Умным, хорошо откалиброванным, но не суверенным.

Это делало его одновременно более предсказуемым и более опасным: непредсказуемость исходила не от него.

Она отошла к окну.

За кремовой шторой был Леман. Она не могла его видеть, но знала, что он там: неподвижный, широкий, холодный даже в сентябре. Женевское озеро не отражало небо — оно поглощало его. Это давно казалось ей правильной метафорой для города, который объявил себя нейтральным и в этой нейтральности стал хранилищем всего, что не хотело оставлять следов.

Деньги. Договорённости. Люди с двойными именами.

Озерова достала телефон — первый, служебный — и написала одну строку в зашифрованный канал: -Позиция: север. Ответ до 21:00-. Убрала телефон. Взяла второй бокал, поставленный официантом на ближайший поднос. На этот раз — воды.

Она думала о Воронцове.

Не о том, что с ним случилось — это она узнает позже. А о том, что он нашёл в архиве. Операция -Ленточка- образца 1983 года. Та же схема, те же роли, та же Женева. Сорок лет — и система повторяет саму себя с точностью хорошего копировального аппарата. Воронцов написал ей об этом три недели назад через обходной канал — не потому, что собирался действовать, а потому что не мог держать это только в себе. Аналитики такого класса страдают от знания, которое некуда поместить. Они не могут не замечать паттернов. Это их профессиональное заболевание, которое система использует и которым система же их убивает.

Она дала ему понять: она знает. Но не сказала — что именно. Сохранила асимметрию информации. Это было правильно с тактической точки зрения. Это было жестоко — она понимала это тогда, понимала сейчас.

-Ценой инсайда- она назвала это в личном блокноте. Видишь всю машину — теряешь право не понимать. Понимаешь — платишь.

Кто-то тронул её за локоть.

Она обернулась. Дьёрдь Вашш, венгерский дипломат в отставке, теперь формально — советник нескольких частных фондов. Они были знакомы ещё по Вене, по временам, когда оба носили официальные должности и общались с документированием. Сейчас оба были здесь неофициально, и это делало разговор возможным именно потому, что делало его невозможным официально.

— Нина, — сказал он по-русски с лёгким акцентом. — Как Москва?

— Москва — это расписание, — ответила она. — Как всегда.

— Я слышал, у вас были сложности в июле.

Это было прощупывание. -Сложности в июле- — это Воронцов, это архивная папка, это задержание, которое Алтуфьев разрешил за шесть часов. Она не знала, насколько Вашш осведомлён, и не собиралась помогать ему уточнять.

— Июль был жарким, — сказала она нейтрально.

— Август?

— Рабочий.

Он улыбнулся понимающе и перешёл к другой теме — культурная программа в Вене, фестиваль, который он организовывал. Это тоже был информационный сигнал: он отступал, давая ей понять, что не настаивает. Что это был зондаж, а не атака. Хорошо. Значит, он — не источник угрозы, по крайней мере, сегодня.

В 20:07 началась официальная часть вечера: короткое слово директора фонда, объявление о новом грантовом цикле, несколько реплик о значении культурного диалога. Стандартный протокол прикрытия. Озерова стояла у стены и слушала одним краем сознания, остальным — продолжая работу.

Комната: тридцать восемь человек. Шестнадцать, которых она идентифицировала с уверенностью. Девять — вероятно. Остальные — либо то, чем кажутся, либо настолько хороши, что она не успела их считать. Последнее маловероятно, но не исключено.

Человек у камина — левее квартета — появился в 19:51. Она его не знала, но он знал её: посмотрел однажды и больше не смотрел. Это означало, что он был проинструктирован. Чей-то человек на наблюдении. Не враждебный — просто фиксирует. Она сделала мысленную пометку.

В 20:19 Хамид вернулся.

Он встал рядом так же, как встал впервые — естественно, как будто они продолжали разговор о вине.

— Ответ, — сказал он тихо. — Южный коридор. С условием.

— Каким?

— Формулировка должна включать фразу -в интересах гуманитарного взаимодействия-. Не более конкретно. Именно эта фраза.

Озерова секунду думала.

-В интересах гуманитарного взаимодействия- — это была фраза из резолюции ООН семилетней давности. Нейтральная, верифицируемая, ни к чему не обязывающая и одновременно дающая правовое прикрытие любому практическому действию в её рамках. Это был умный запрос. Не на вещественный компромисс, а на лингвистическое прикрытие.

— Вы понимаете, что эта фраза в нашем контексте создаёт прецедент трактовки, — сказала она.

— Именно поэтому она нужна.

— Он создаёт прецедент для обеих сторон.

— Я знаю, — сказал Хамид. — Мои принципалы готовы работать с двусторонним прецедентом.

Это было движение. Реальное, конкретное движение. Она почувствовала, как что-то внутри — не радость, не облегчение, что-то более холодное — слегка сдвинулось с места. Профессиональное удовлетворение пазла, который начинает складываться. Она не доверяла этому ощущению, но и не игнорировала его.

— Дайте мне двадцать минут.

Она вышла в коридор.

В коридоре особняка пахло воском и старым деревом — запах, который бывает только там, где помещение не обновляли, а сохраняли. Небольшая ниша между двумя книжными шкафами, перетянутая бордовой портьерой. Она встала туда и достала третий телефон.

Третий телефон существовал для одного контакта. Контакт не имел имени в адресной книге — только символ, один иероглиф, который ей никто не объяснял и значения которого она не искала. Это было давней договорённостью: меньше знаешь об инструменте — меньше способна его предать.

Она написала: -Южный. Гуманитарное взаимодействие, формулировка ООН 2017. Согласны на прецедент. Нужно ваше подтверждение-.

Ждала.

В коридоре тихо. Слышно, как за стеной продолжается музыка. Шуберт закончился, теперь — что-то менее узнаваемое, возможно, Форе. Акустика особняка была такова, что звук приходил приглушённым, как из воды.

Ответ пришёл через четыре минуты и двадцать секунд.

Одно слово. По-русски. -Да-.

Она убрала телефон.

Стояла ещё минуту, не двигаясь. Это было не осмысление решения — решение было принято не ею и не Хамидом. Это было что-то другое: пауза между знанием и действием, которую она позволяла себе редко и только наедине. Момент, когда тело ещё не перестроилось под следующий протокол.

Южный коридор. Формулировка — прикрытие. Восемнадцать месяцев.

Она думала: Нечаева опубликовала материал три недели назад. Материал прочитали те, кому он предназначался. Может быть, это остановит часть того, что должно произойти через восемнадцать месяцев. Может быть, только документирует. Журналист никогда не знает в реальном времени.

Она тоже не знала. Это её раздражало.

Она вернулась в зал.

Хамид стоял там, где стоял. Он не выглядел человеком, который ждёт, — он выглядел человеком, который занимается своими делами. Это было хорошей имитацией. Она подошла и взяла новый бокал с подноса официанта.

— Южный коридор, — сказала она тихо. — Формулировка принята. Сроки — как договорились в Вене.

— Восемнадцать месяцев, — подтвердил он. Тоже тихо. Они могли бы разговаривать о погоде.

— Восемнадцать, — согласилась она. — После — ситуация переоценивается. Без обязательств по продлению.

— Разумеется.

Пауза. Шуберт — или Форе — завершил фразу и начал новую. Между ними прошла официантка с подносом, и оба замолчали, пока та не отошла достаточно далеко. Это была автоматическая, синхронная реакция — профессиональный инстинкт двух людей из одной системы с разными хозяевами.

— Один вопрос не по протоколу, — сказал Хамид.

— Я слушаю.

— Ваш аналитик, которого задержали в сентябре. Он работает?

Она почувствовала, как что-то сжалось — не снаружи, изнутри. Диафрагма. Маленькое не волевое сжатие, которое тренированное тело подавляет прежде, чем оно успевает стать заметным.

— Это не относится к повестке, — сказала она ровно.

— Я понимаю, — он кивнул. — Я спрашиваю не потому, что это угроза. Я спрашиваю, потому что знаю: человек, нашедший связь между сорок третьим и нынешним — ценный актив. Для любой стороны.

Это был прямой, честный шантаж — или прямое, честное предложение. Разница зависела от угла зрения.

— Он не в моём распоряжении, — сказала Озерова.

— Я знаю. Но вы знаете, где он.

Она посмотрела на Хамида. На его лицо — умное, усталое, без враждебности. Лицо человека, который давно перестал разделять работу и жизнь, потому что разделять стало нечего. Такие лица она знала хорошо. Она сама иногда видела его в зеркале.

— Вы сегодня сказали кое-что по-арабски в холле, — сказала она. — Я не ответила. Потому что я не была уверена, был ли это случайный акцент или намеренное совпадение.

Он не удивился. Это тоже был ответ.

— Карим жив, — сказал он тихо. — Это всё, что я могу вам сказать.

Озерова взяла бокал и сделала глоток. Вино было горьким. Весь женевский воздух был горьким, как всё, за что не заплатили явной ценой.

— Этого достаточно, — сказала она.

Это была неправда. Этого было недостаточно. Но это было единственное, что можно было сказать вслух в этом зале, под этим светом, в этой комнате, которая претендовала на вечность и нейтральность и не давала ни того, ни другого.

Карим жив.

Четыре года она не задавала этого вопроса — не потому, что боялась ответа, а потому что в системе, где она работала, вопросы -жив ли человек, которого ты передала- не входили в список допустимых. Допустимые вопросы — это протокол, цели, сроки, ресурсы. Живость конкретного человека — это личное. Личное она давно научилась хранить там, где его нельзя изъять по ордеру: в той части себя, до которой куратор не доходит.

Хамид отошёл. Ненадолго — он вернётся позже, когда нужно будет закрыть ещё один небольшой пункт о маршруте передачи. Но сейчас — отошёл, оставив её с этой информацией наедине.

Озерова стояла у окна с кремовой шторой и думала: что меняет это знание?

Практически — ничего. Карим жив — значит, он работает на кого-то или прячется от кого-то. В обоих случаях он вне её досягаемости и, скорее всего, вне досягаемости её системы. Значит, -передача- четыре года назад была операцией по переходу, а не по уничтожению. Значит, её тогдашняя работа привела к иному результату, чем она предполагала. Не к худшему — к иному.

Это не снимало ответственности. Но это меняло качество вины.

Есть разница между: я передала человека, которого убили, и я передала человека, который перешёл в другой слой системы, где его жизнь продолжается, но принадлежит другим. Обе версии — не хорошие. Но это разные виды нехорошего. Один — необратимый. Другой — неопределённый.

Неопределённость она могла нести.

Она обнаружила, что держит бокал слишком крепко. Поставила его на подоконник. Разжала пальцы. Посмотрела на руку: чуть побелевшие суставы, след давления. Ничего, что нельзя убрать за минуту.

Официальная часть вечера закончилась. Гости дробились на маленькие группы, разговаривали, пили. Музыканты сделали перерыв; один из них — молодой женщина с виолончелью — вышел в коридор и встал у открытой двери, дыша сентябрьским воздухом.

Озерова наблюдала за ней.

Виолончелистка не думала ни о чём дипломатическом. Это было видно по тому, как она держала голову — запрокинув, чуть в сторону, как человек, дающий себе несколько минут не думать ни о чём конкретном. Работа, которая не оставляет следов, кроме музыки. Музыка, которая звучала и исчезала — без подписи, без архива, без грифа.

Озерова поймала себя на том, что завидует этой простоте, и тут же оборвала это. Зависть была непродуктивна. Зависть была честна, но непродуктивна. Она выбрала свою работу или позволила своей работе выбрать её — это всегда трудно разделить в ретроспективе — и сентиментальность по поводу чужой лёгкости была той же ловушкой, что и чрезмерная жёсткость.

Система тебя использует. Вопрос только в цене. Нордин сказал это с циничной точностью, которую она не могла не признать правдивой.

В 21:07 к ней подошёл молодой человек, которого она раньше не идентифицировала. Русский — это было слышно по тому, как он нёс плечи. Называть это национальной характеристикой было бы упрощением, но в данном случае упрощение работало: определённая манера держать корпус, выработанная годами системы, которая требует одновременно видимости расслабленности и фактической готовности.

— Нина Владимировна, — сказал он по-русски. Тихо, без предисловий. — Вам просили передать: Воронцов в Москве. Чисто.

Она кивнула.

— Кто просил передать?

— Алтуфьев.

Она кивнула снова. Молодой человек отошёл. Она не знала, кто он — связной, новый сотрудник, или кто-то, кого Алтуфьев использовал для этого конкретного сообщения разово. Не важно.

Воронцов в Москве. Чисто. Это означало: шесть часов Алтуфьева сработали, как обещал. Воронцов вышел через служебный вход, у него есть несколько часов форы. Что он сделает с этими часами — вопрос, ответ на который она не контролировала.

Она думала: он возьмёт папку с фотографиями. Или уже взял. Паттерн 1983 года — живая схема. Если он понёс это к Нечаевой, то Нечаева уже знает больше, чем было в опубликованном материале. Если к кому-то ещё — переменные множились.

Она не знала, что правильнее. Она знала только, что Воронцов сделает то, что не может не сделать человек, который видел паттерн и не может притвориться, что не видел. Это его профессиональная болезнь. Она одновременно является причиной того, что он ценен, и причиной того, что он опасен.

В 21:30 гости начали расходиться. Этот ужин официально существовал как -ежегодный приём фонда культурного обмена-. Фонд был реальным. Ужин был реальным. Всё остальное — существовало в пространстве между словами.

Хамид вернулся в 21:38. Они обменялись ещё тремя фразами — технические детали маршрута передачи документов, которые официально не существуют. Она подтвердила. Он подтвердил. Они не пожали рук — это был бы слишком явный жест для людей, официально незнакомых. Вместо этого он просто сделал маленький наклон головы — едва заметный, из другого культурного словаря, — и она ответила тем же.

Соглашение, которое три страны публично отрицают, было заключено.

Оно существовало теперь только в памяти четырёх человек в этой комнате, в зашифрованных сообщениях, которые будут удалены через двадцать четыре часа, и в том самом пространстве между словами, где, как Озерова давно знала, живёт настоящая политика.

В 22:15 она взяла пальто у гардеробщика. Пальто было тёмно-синим, тяжёлым — она всегда выбирала одежду, которая давала физическое ощущение оболочки. Это не было паранойей. Это было просто предпочтением тела, привыкшего к тому, что внешний слой что-то защищает.

На пороге особняка она остановилась.

Леман открылся сразу — за воротами, за полосой газона, тёмный и широкий, почти невидимый, только угадываемый по запаху и по тому, как воздух менялся у берега. Сентябрьский воздух в Женеве был холоднее, чем должен быть воздух в начале осени. Как будто озеро брало у температуры налог.

Она стояла и думала.

Карим жив. Воронцов на свободе. Южный коридор. Восемнадцать месяцев.

Через восемнадцать месяцев — что-то. Она не знала что. Нечаева написала, что публикация была превентивной. Из Вены -тень- сказал: восемнадцать месяцев — достаточно. Достаточно для чего?

Она достала блокнот. Не первый — тот, который был рабочим. Другой — маленький, кожаный, купленный давно в Бейруте, в магазине, где продавали то, что называлось -вещами для долгой жизни-. Она тогда подумала, что это хорошее название для письменных принадлежностей, и купила несколько.

Один блокнот остался.

Она написала одну строку. Не для отчёта. Не для куратора. Для той части себя, до которой не доходит ордер.

-Дипломатический иммунитет защищает от ответственности перед законом. Перед совестью — не защищает ничто-.

Посмотрела на написанное. Фраза была точной. Может быть, слишком точной — из тех, которые звучат как итог, а не как рабочая заметка. Она не зачеркнула её.

Убрала блокнот.

Вышла за ворота особняка.

Такси ждало в трёх кварталах — она не вызывала его к входу, это был базовый протокол. Она шла по набережной Лемана в сентябрьской темноте, и воздух был горьким, как он всегда был горьким в этом городе, построенном на нейтральности, которая стоит дороже любой из сторон конфликта.

Горькое вино. Горький воздух. Горькая точность знания, от которого нельзя отказаться, потому что отказаться от него — это стать кем-то другим, менее полезным и менее виновным одновременно.

Озерова шла, и её шаги звучали ровно по женевскому камню.

Впереди — такси, аэропорт, рейс. Следующий стол, следующий разговор, в котором каждое слово будет иметь три значения. Следующая комната без лишних деталей, где что-то будет решено в пространстве, которое официально пустым.

За спиной — Леман, неподвижный, поглощающий отражение.

Она не обернулась.

ГЛАВА 2

Нулевой источник

3 марта, 04:12. Москва, Старая площадь, корпус -В-.

Семь недель до Женевы.

Люминесцентная лампа над рабочим столом Воронцова мигала раз в сорок секунд — он проверил это в час ночи, когда перестал мочь смотреть на документы и начал считать всё, что поддавалось счёту. Сорок секунд. Потом мигание, которое длилось меньше секунды и оставляло после себя не темноту, а что-то вроде остаточного пятна на сетчатке, бесцветного и тревожного. Потом снова ровный свет — белый, холодный, без теней.

Он давно подал заявку на замену лампы. Это было в октябре. Сейчас — март. В системе были дела поважнее неисправной лампы, и это было правильно, и он не обижался. Он просто считал мигания.

Это называлось -режимом одиночного огня-: один аналитик, одна задача, нет копий документов. Режим вводился для материалов, которые нельзя было направить в стандартный оборот — либо потому что источник требовал особой защиты, либо потому что содержание было таким, что знать о его существовании должно было как можно меньше людей. Воронцов работал в этом режиме уже восемнадцатый раз за пять лет. Он был хорош в том, чтобы не оставлять следов в системе. Система его за это ценила.

За окном светало.

Это был рассвет не цветной, а монохромный — такой бывает только в марте, когда ночь уходит нехотя, не оставляя после себя ни красного, ни оранжевого, только постепенное обесцвечивание темноты. Купола Кремля проявлялись в этом свете медленно, как снимок в проявочной ванночке: сначала угадывались контуры, потом — золото, которое в предрассветном дыму выглядело не золотым, а бронзовым, усталым. Воронцов давно перестал замечать этот вид. Или, точнее: он замечал его, но как замечают температуру воздуха — как фоновую информацию, не требующую интерпретации. Власть, повторённая ежедневно, становилась пейзажем. Пейзаж не требовал реакции.

На его столе лежали двенадцать листов.

Формат A4, белые, без грифа. Отсутствие грифа было само по себе значимо: в системе, где каждый документ маркировался уровнем доступа, лист без маркировки существовал в особом юридическом пространстве. Его нельзя было изъять по стандартной процедуре — потому что официально он не существовал. Его нельзя было зарегистрировать — потому что регистрация требовала грифа. Это означало: те, кто подготовил эти двенадцать листов, намеренно вывели их за пределы стандартного документооборота. Они были переданы Воронцову из рук в руки, в закрытом конверте, с устной инструкцией, которая сводилась к трём словам: -прочитай и верни-.