Язычник, Лада и непрощенные

Может быть, потому, — сказал он, — что боль и смерть — это часть жизни, и даже Богиня-Мать не может её избежать. Может быть, потому что Лада тоже страдает каждый раз, когда страдает её дитя. Может быть, потому что иногда правильного ответа вообще нет, и мы все живём в мире, где несправедливость и боль просто есть, как есть камни на земле, которые мы не можем убрать, только научиться по ним ходить.

Радмила заплакала тогда, первый раз при ком-то, кроме отца. Яромир дал ей воду из деревянного ковша, дождался, пока она успокоится, а потом встал и вышел, не говоря больше ничего. Но его присутствие оставило в доме след, как оставляет след благовоние в комнате, где его уже давно зажгли.

На празднике Ярилова дня, когда весь Будищин собирался на поле, что простиралось за селением, кипела жизнь громкая и пестрая. Костёр горел в центре поля, его пламя танцевало, как живое существо. Мужчины били в барабаны, поющие в груди, как сердце самой земли. Женщины поют песню вызывания летнего тепла. Дети бегали туда-сюда, украшенные цветами, с венками в волосах. Везде пахло печёным хлебом, мёдом, дымом, потом и молодостью.

Радмила стояла в стороне, у самого края света костра, где тень была ещё сильнее, чем свет. Её волосы были заплетены, но косы торчали в стороны, как у птицы, над которой смеялись. Её платье было старое, домотканое, с заплатой на боку. Вокруг неё как бы складывался пустой круг, место, которое люди инстинктивно избегали, как избегают ямы на дороге.

Она слышала, как щебечут девочки в разных местах поля:

Смотри, как она одна стоит.

Её даже на танец никто не пригласит.

Конечно нет. Её ж Лада проклинала.

Радмила держала это знание, как держат во рту горячий уголь. Боль была острая, но она уже научилась не выплёвывать её, а проглатывать, впускать в себя, дать ей место в груди.

Но потом, в середине песни, когда люди уже закружились в хороводе вокруг костра, к ней подошёл юноша.

Его звали Боян. Он был сын соседа, богатого торговца, что торговал тканями и воском из Котбуса. Бояну было примерно столько же, сколько и Радмиле, может быть, на год-два старше. Его лицо было живое, открытое, его волосы были светлые, цвета пшеницы. Его глаза были светлы, как летнее небо в безоблачный полдень.

Танцуй со мной, — сказал он.

Это было так неожиданно, что Радмила сначала подумала, что услышала неправильно. Она посмотрела на него, ища в его лице насмешку, жестокость, какой-нибудь замысел. Но его лицо было серьёзно, даже нежно. Его рука, что он протягивал ей, дрожала слегка.

Я.. — начала она, но слова застряли.

Пожалуйста, — сказал Боян. — Я хочу танцевать с тобой.

Радмила, словно во сне, взяла его руку. Его ладонь была тёплая, живая. Они подошли к костру, к хороводу. На миг люди продолжали петь, продолжали кружиться.

Потом кто-то увидел.

Потом все увидели.

Хороводу перестал быть пением, стал быть молчанием. Барабаны продолжали биться, но как-то исступленно, как-то в пустоту. Люди пятились назад, создавая вокруг Радмилы и Бояна пустое место, воздух, который был почти видим.

Это же проклятая, — услышала она, хотя никто не разговаривал громко.

Как осмеливается...

Лада накажет...

Боян почувствовал это смешение тишины и гнева, этот воздух, что был холоднее, чем холод озера. Его челюсть сжалась. На миг казалось, что он будет стоять рядом с ней, несмотря ни на что. На миг казалось, что есть в мире хоть один человек, кроме её отца, для которого она не была границей, которую нельзя пересекать.

Но потом люди начали расходиться совсем. Напев прервался, как натянутая струна, которую резко разрубили. Барабаны смолкли. Даже огонь костра казался меньше, более испуганным.

Боян отпустил руку Радмилы. Он это сделал медленно, как бы с сожалением, но он это сделал. Боль была такой острой, такой горячей, что Радмила не сразу поняла, что происходит. Она просто смотрела на его лицо, когда он поворачивался к толпе, когда следовал за ней, уходя от костра, уходя от неё.

Он оглянулся один раз. Его взгляд был странный, полный чего-то острого и грустного. Его глаза говорили то, что его рот не мог произнести. Они говорили извинение. Они говорили сожаление. Они говорили жалость, и это было хуже, чем ненависть.

Радмила ушла с праздника. Она шла не домой, а в лес, в ту сторону, в которую редко ходили люди, где лес был гуще, где свет едва проникал сквозь листву, где земля была мокрая и мхом, и холодна, и мертва.

Она села на поваленное дерево, на то, что было когда-то живым, красивым, а теперь было только гнилью и памятью о том, что было.

И она осознала тогда, что семена проклятия уже проросли в её земле. Что её сердце уже больше не сможет быть каменистым и защищённым. Что жить в боли острой, кровавой, живой, было легче, чем жить с этой мёртвой тишиной.

В лесу было холодно. Радмила сидела там, пока не спустилась ночь, пока звёзды не появились над головой, как глаза богов, смотрящих вниз, видящих, но не помогающих.

Озеро было где-то рядом. Она слышала его дыхание, слышала, как оно звало. Но она не пошла туда. Не в этот раз.

Она просто сидела в темноте, и темнота становилась ей домом.

Глава 3. Озеро чёрного зеркала

Лужицкие озёра не были озёрами в том смысле, в каком люди понимают воду. Это были не столько водоёмы, сколько живые хранилища чего-то старше памяти, чем-то, что волхвы называли земной памятью Рода. Вода в них была чёрной, не потому что грязной или глубокой, а потому что отражала не небо и не свет солнца в их чистоте. Она отражала то, что находилось внутри земли — её боль, её сны, её забытые годы. И озёра эти не любили поверхностных взглядов. Они держали в себе отражения, которые никогда не совпадали с реальностью жизни, текущей на берегах.

Озеро Чёрное, в пяти вёрстах от Будищина, через лес, мимо трёх холмов, где раньше стояли святилища язычников — это было место, куда ходили только те, кто исчерпал все другие варианты. Сюда приходили старые женщины, чтобы услышать, когда умирать. Сюда приходили молодые люди, которые влюблялись в невозможное. Сюда приходили те, чьи сердца разламывались от непонимания окружающей жизни и её законов.

Радмила нашла озеро в четырнадцать зим совершенно случайно — или не совершенно. Она убегала от праздника Ярилова дня, когда весь Будищин собирался вокруг костра, и она одна не была зачислена ни в круг плясунов, ни в хор певцов. Волхв Яромир смотрел на неё с жалостью. Её отец, Милан, был слишком пьян, чтобы защитить её. А люди — люди просто отворачивались.

Бежала она по лесу, не разбирая дороги, пока ноги не вынесли её на открытое место, где земля вдруг провалилась в котловину, и там, внизу, среди нагромождения кустов и мёртвых деревьев, лежала вода. Чёрная, недвижная, отражавшая луну, которая той ночью была без облаков и очень велика.

Радмила спустилась вниз по скользкому склону, цепляясь за корни. Её лицо было мокрым от слёз и пота. Рубаха порвалась у локтя. Но когда она встала на берег озера, всё вокруг вдруг исчезло. Исчезла боль в груди. Исчезло желание быть видимой, услышанной, признанной.

Озеро слушало. Не так, как слушают люди — с отвлечением, с нежеланием, с ложным сочувствием. Озеро слушало всем собой. Каждая его капля была ухом. Каждая волна, едва заметная на его чёрной поверхности, была согласием, что оно услышало, что боль была реальной.

Озеро помнило. Радмила чувствовала это с первого часа, проведённого на его берегу. Когда ты стоишь рядом с таким местом, ты понимаешь, что вода перед тобой — это не просто скопление молекул. Это целая история. В этой воде плыли слёзы всех девочек, которые когда-либо приходили сюда в отчаянии. В этой воде жили голоса всех матерей, что потеряли детей. Это была не вода смерти — это была вода памяти, и она никогда не забывала ничего.

Озеро принимало её слёзы без суда. Не с радостью, не с жалостью, не с какой-то моральной оценкой. Просто принимало. Как земля принимает семя. Как воздух принимает звук. Было в этом что-то священное, что-то чистое, то, чего Радмила никогда не находила у людей.

Почему я живу? — спрашивала она воду в первые ночи, когда приходила одна. Её голос звучал странно на берегу озера, словно издавал его не она, а кто-то другой, кто-то, живущий в её груди. Если Лада забрала маму, если я — проклятая, почему сердце ещё бьётся? Почему оно не останавливается? Почему мне нужно просыпаться каждое утро?

Вода не отвечала словами. Но в её колебаниях была какая-то ответность. Радмила научилась читать эти ответы. Озеро говорило ей языком, который древнее человеческого языка. Языком света, тени, холода, безмолвия.

В селении Будищине люди говорили разное о Радмиле, но суть была одна: она была другой. Она была не такой.

Ведьма, — шептались женщины в бане, когда Радмила приносила воду для парения. Её тело едва покрывали рубахи, её грудь ещё не сформировалась полностью, но в глазах некоторых женщин было что-то, что мешало им видеть в ней обычную девочку. Видели они что-то опасное, что-то, что нужно было контролировать или избегать. Видите, как она держит кулаки? Как смотрит, не моргая? Это знак. Лада метит своих врагов так.

На святках, когда весь Будищин собирался петь песни Ладе, Радмила открывала рот, но звуков не было. Или звуки были неправильные — не фальшивые просто, а каким-то образом противоречащие смыслу слов. Её голос звучал так, как звучит битый колокол, что издаёт звон, но не гармонию. Люди вокруг неё замолкали, словно её голос портил что-то важное, какую-то невидимую ткань, что связывала всех в один организм, один хор, одну молитву.

Её волосы не вьются, — говорила мать Радмилы, Звенислава, когда та ещё была жива. Она расчёсывала чёрные, прямые, жёсткие как конопля пряди, которые падали на спину дочери. Это неправильно. У язычниц волосы должны быть волнистыми, послушными, мягкими. Такие волосы — это волосы колдуньи. Радмила помнила, как мать мыла ей голову в ключевой воде, как шептала заклинания Ладе, прося смягчить, смириться, стать нормальной. Но даже когда мать еще дышала, волосы Радмилы не изменились. Они оставались такими же прямыми, такими же жёсткими, словно сама земля отказывалась мирится с её телом.

После смерти матери Звеслава старалась всё реже расчёсывать волосы дочери. Позже, когда Радмила выросла, она сама почти перестала это делать. Волосы становились всё более дикими, спутанными, словно стремились вернуться к своему истинному состоянию, к тому виду, в котором они хотели быть, а не в том, в котором их принуждала быть община.

Когда Радмиле исполнилось пятнадцать зим, в Будищин пришла весть, что разнесла в щепки всё, что оставалось от её надежды на обычную жизнь.

Пришёл гонец из Котбуса, раскольного города на границе земель, и объявил, что Боян, сын соседа, который год назад на празднике Ярилова дня почти взял её руку, почти танцевал с ней, прежде чем люди начали расходиться, — что этот самый Боян взял себе жену.

Не просто жену. Жену из богатой семьи торговца Людовика. Девочку, что приезжала иногда на ярмарку в белой рубахе, вышитой золотом. Её звали Гертруда. На всех праздниках говорили, что Боян счастлив, что Лада благословила его союз, что Богиня сама привела ему нужную невесту.

Радмила слышала это, сидя у огня в доме своего отца. Огонь был слабый, дрожащий. Отец, Милан, сидел напротив неё, вырезая идола Лады — очередного. Его ремесло деградировало вместе с его духом. Когда-то его резьба была известна на полстраны. Теперь он вырезал всё медленнее, всё дольше, всё мрачнее.

Когда до них дошла весть о Бояне, Радмила услышала, как в её груди что-то звенит. Чистый, холодный, острый звук, как раскалённый металл, погруженный в воду. Она почувствовала, как в мышцах начинается дрожь. Как кровь отливает из лица. Как дыхание становится поверхностным, колючим.

Её отец, не поднимая глаз от идола, произнёс:

Лада приняла его молитвы. Видимо, тебя не пожелала.

Радмила не помнит, когда ушла из дома. Помнит только, что встала, и тело её повиновалось, и ноги вынесли её из дома, из селения, в лес, по знакомой теперь дороге к озеру.

Луна той ночи была огромной, налитой кровью. Это была луна, что приходит только в самые тёмные моменты года, когда граница между миром живых и миром умерших становится тонкой, как паутина. Вода озера Чёрного отражала эту луну не как серебро, а как чёрное зеркало, в котором можно было увидеть не своё лицо, как оно выглядит в жизни, а своё истинное я — то, что скрывается под кожей, под улыбкой, под попытками быть нормальной.

В этом зеркале Радмила видела себя исковеркано. Видела себя чёрно. Видела себя непрощённой.

Она прошла по острому берегу, где каждый камень был как нож, где каждый шаг причинял боль в ступнях, и эта боль была реальной, была честной, была единственным, что ещё чувствовалось правдивым в её теле.

Вода была холодной в ту ночь. Не просто холодной — смертельно холодной, такой холодной, что первый контакт с ней был как удар. Но Радмила не остановилась. Она прошла дальше. Вода поднялась ей на щиколотки, на колени, на бёдра.

Её рубаха впитала воду, стала тяжелой, как могила. Она обнимала её, тянула вниз, и это было почти хорошо. Это было почти облегчением.

На мгновение, прежде чем полностью погрузиться, Радмила услышала голос. Не человеческий голос — голос самого озера. Или голос её собственного сердца, усилившейся в миллион раз.

Дитя, — говорил этот голос, — ты идёшь туда, откуда нет возврата. Ты уверена?

Радмила открыла рот, чтобы ответить. Но вода уже заполнила её горло.

И в этот момент произошло то, чего она не ожидала. Вода озера вдруг стала другой. Она выплюнула Радмилу, как живой организм выплёвывает что-то ядовитое, что-то несовместимое с его природой.

Радмила задохнулась, вынырнула, её лёгкие разрывались от попыток дышать воздухом после воды. Она кашляла, рыдала, её тело конвульсировало в спазмах.

Но вода продолжала держать её у поверхности. Не позволяла тонуть. Не позволяла уходить.

И тогда Радмила увидела свет.

Свет исходил не из луны, не из звёзд — это было бы слишком просто, слишком ожидаемо. Свет рождался в самом озере, поднимаясь с глубины, с того места, где лежат все потерянные сны, все забытые молитвы, все слёзы, когда-либо пролитые в лужицкие воды за тысячи лет.

Он был жёлтый, не золотой, а именно жёлтый, как спелая рожь в поле. Он пульсировал, дышал, словно был живым.

И из этого света появилась Она.

Лада. Мать Богов и людей. Была здесь, в озере Чёрном, в этом месте забвения и боли.

Её форма не была человеческой в том смысле, в каком Радмила знала человеческие тела. Это была скорее проявление света и воды одновременно, голосом был ветер, что пронизывал лужицкие равнины, а глазами — само озеро. Но лицо её было видно отчётливо. И в этом лице была знакомость, которая буквально разломала Радмилу.

Это было лицо матери. Не её матери, Звеслављы, хотя черты были похожи. Это было лицо всех матерей, что когда-либо рождали детей и смотрели на них с любовью, которую невозможно объяснить, которая не зависит от заслуг ребёнка, его красоты, его успехов.

Радмила, — сказала Лада, и голос был мягче, чем лепет маленького ручья, что течёт в лесу и никого не беспокоит. Голос был таким мягким, что Радмила хотела умереть только для того, чтобы это не закончилось.

Дитя моё, почему ты не видишь, что я рядом? Почему ты думаешь, что я злая?

Ты убила маму! — закричала Радмила, и её голос был голосом не пятнадцатилетней девочки, а голосом маленькой девочки в пять, в шесть лет, той, что потеряла всё в один миг, когда солнце только начинало восходить. Ты жестокая! Ты забрала её! Я ненавижу тебя! Я ненавижу!

Слова вырывались из неё, как кровь из раны. Они были полны боли, полны ярости, полны той отчаянной детской логики, которая не знает компромиссов, которая видит мир в чёрно-белых тонах.

Лада улыбнулась. Не улыбка радости, не улыбка одобрения. Это была улыбка, которая содержала в себе все страдания мира, все утраты, все прощения. Её грусть была настолько глубокой, что Радмила почувствовала, как в её груди разверзается бездна, как чёрная яма, в которую больше нечего падать.

Когда ты говоришь плохо про меня, я не обижаюсь, дитя. Как Мать может обидеться на своего ребёнка? Как звезда может обидеться на облако, которое скрывает её свет? Я не могу обидеться, потому что я люблю тебя больше, чем ты любишь собственную жизнь. И эта любовь не меняется, не уменьшается, не зависит от твоих чувств ко мне.

Тогда почему она умерла? — рыдала Радмила, и вода озера смешивалась с её слезами, так что было невозможно понять, где заканчивается озеро и начинается её горе. — Почему? Если ты её любила, почему забрала её?

Лада, не отпуская её взгляда, ответила:

Твоя мать была моей дочерью, как и ты. Я люблю её не меньше, чем люблю тебя. И когда её земное путешествие закончилось, я встретила её в своём чертоге, как встречу и тебя, когда придёт твой час. Но ты думаешь о смерти, как об отъезде в чужую землю. На самом деле смерть — это возвращение домой.

Радмила качала головой, не в состоянии принять эти слова. Они были слишком доброю, слишком разумны, слишком больны.

Я хочу, чтобы она вернулась. Я хочу её в данной жизни, в Будищине, с нами, со мной...

Я знаю, — сказала Лада. — И это желание — самое чистое, что есть в твоём сердце. Но даже я, что сотворила мир, не могу изменить то, что случилось. Я могу только предложить тебе прощение. Прощение себе самой, за то, что ты думаешь, что я виновата. Прощение жизни, за то, что она не такая, какой ты хотела, чтобы она была.

Лада обняла её. Её объятия были реальнее, чем реальность. В них была вся теплота земли, вся нежность весны, вся крепость древних деревьев. В этих объятиях Радмила поняла, что значит быть принятой полностью, со всей своей болью, со всем своим гневом, со всем своим несовершенством.

И Радмила рыдала, рыдала, пока в её теле не осталось ничего, только пустота, только облегчение, как если бы вся боль, которую она копила девять лет, вышла из неё вместе с водой озера.

Когда свет начал тускнеть, когда образ Лады начал растворяться в предрассветной мгле, она услышала последние слова:

Приходи ко мне, дочь моя. Всегда. В каждую ночь, если нужно. Я прощаю тебя в этот миг. Я прощаю тебя во все моменты твоей жизни. Я прощала тебя даже в тот день, когда ты произнесла первые слова гнева, маленькая и потерянная в своём горе.

Радмила вынырнула на берег озера, как рождённая заново. Её кожа светилась, словно внутри неё горел свет явления. Её чёрные волосы были мокрыми, но в них играла серебристость, которой там не было раньше. И когда она встала, падая и поднимаясь, она поняла, что жизнь её, проклятая жизнь, только что обрела смысл.