Лимузин

Глава 4

– Олег Егорьевич не понимает, в какую игру он начинает играть, – говорит Арина. Она сидит перед Никитой, и их разделяет стол. Он в белом медицинском халате – своей рабочей униформе.

Обычно на ее месте сидят пациенты, но после обеда почти никогда никого не бывает. Особенно сегодня… вряд ли кто-нибудь придет к нему на прием, ведь все понимают его утрату и считают, что он скорбит… да вот только именно в данный момент Никита Максимович как-то не особо вспоминает о своем горе – сейчас он занят всеми психопатиями, что живут в столь прекрасной юной голове.

– А ты? – спрашивает он. Здесь, в своем кабинете, он чувствует себя уверенно. – Ты понимаешь?

– Я – да, – она кивает, но как-то неуверенно. – Я знаю об очень многом… но… но не могу тебе рассказать. Она… она контролирует меня… и использует, чтобы говорить моими губами и смотреть моими глазами. И она не боится того, что я сижу сейчас здесь, и все это рассказываю, потому как… ей просто все равно! Она либо получает то, чего хочет, либо не обращает внимания на то, что ей не интересно! Ей плевать и на меня, и на тебя… ей нужен только Олег Егорьевич, но я… я понятия не имею, зачем именно.

Никита потирает лоб.

– Я сейчас вернусь, ладно? – говорит он, встает и покидает кабинет.

Быстрым шагом он направляется к лаборатории. Именно там обычно сидит самый старший медработник этой деревни.

– Зоя Ивановна, – произносит он, заглядывая внутрь.

– Да, Никита Максимович? – она старше его лет на тридцать пять, и годится почти в бабушки, однако зовет его по имени и отчеству – как никак, врачебная этика.

– У меня в кабинете… – он не знает, как сказать, – в общем, ей психиатр нужен. Я вообще не знаю, откуда она взялась… но рассказывает… такую…

Он закатывает глаза.

– В общем, я боюсь, что она может натворить чего. Похожа на вполне безобидную, но я не знаю, честно…

– Ну… – Зоя Ивановна задумалась, – можем участкового вызвать, и пусть он ее везет.

Будучи еще совсем молодым и почти не опытным специалистом, Никита Максимович во всем полагался на мнение своих медсестер, которые проработали по двадцать-тридцать лет на этом самом месте, и обладали большим, чем он, запасом опыта.

– Хорошо. Вы тогда позвоните, а я с ней побеседую.

И Никита собирается удалиться, как вдруг Зоя Ивановна его окликает:

– Никита Максимович!

– Да?

– Вы точно… не хотите сегодня отдохнуть дома? Все же…

Он вспоминает.

И лицо тут же приобретает печальные оттенки.

– Надо же… – тихо произносит он. – Как будто этого и не было… как будто не со мной.

– Наверное, это все стресс, – выносит она вердикт, и достает свой допотопный мобильник, чтобы позвонить участковому. – Я позвоню участковому, а Вы там смотрите не вызовите у нее никакую… агрессивную реакцию.

Никита Максимович кивает и направляется обратно к своему кабинету.

Арина сидит там же, где и сидела, только теперь развернулась к окну и внимательно изучает дома на другой стороне улицы.

– Хорошо тут, – говорит она. – Жаль, что такая чистота… очень скоро будет поражена чернью, как и весь прочий мир.

– О какой черни ты говоришь? – спрашивает Никита и садится на свое место.

– Ты даже не представляешь, что могут эти… – она сглатывает, чтобы смочить пересохшее горло, – нелюди.

***

– Что она делает? – спрашивает Давид свою сестру. Он сидит на диване, а она находится в полулежащем положении, подмяв под себя свои ноги. Оба держат в руках беспроводные контроллеры и смотрят в экран телевизора. Игра в видеоигры – одно из немногих современных развлечений, которое им нравится.

– Плачется своему новому дружку.

– Она же идиотка, – констатирует Давид. – Не боишься, что ее сочтут за сумасшедшую?

– Держу пари, уже сочли. Не удивлюсь, если через пару часов она окажется в дурке.

Давид задумался. Они оба колотили по клавишам своих контроллеров, как сумасшедшие, но лица были совершенно бесстрастными.

– Что будешь тогда делать?

– Мне она уже ни к чему. Там полно подобных ей. А она… пусть посидит среди себе подобных, полечится. Поколют ей в попу укольчики, может, мозгов прибавится. Тогда, когда мы ее заберем оттуда, она будет более… благодарной.

Давид усмехается.

– Жестокая ты… куколка.

На это Олимпиада лишь улыбается своей обворожительной.

– Закажем пиццу? – вдруг спрашивает она.

Ее брат удивлен.

– Не наелась?

– Что-то… – она сглатывает, – разыгрался аппетит.

***

Пока один лимузин едет вдоль Елисейских полей, совершенно другой, красный, медленно катится по улицам Санкт-Петербурга. Очень медленно он останавливается возле входа к одному из известных ночных клубов, откуда почти сразу же вываливается компания из трех эффектных девушек, разодетых как последние шлюхи в поисках мажорика, ну или просто тупака с баблом. Их поиски увенчались успехом – Макс как раз был тем самым мажором, который обещал каждой из них как минимум по новому айфону, если они подарят ему ночь вчетвером.

Они шустро запрыгивают в лимузин, и водитель берет курс на особняк Апраксиных. Ехать еще минут сорок, и потому Макс неплохо расслабляется, имея каждую из них… правда, совсем по чуть-чуть. К финалу он приходит довольно быстро, если только не пьяный, а когда дело касается сразу трех красоток… надолго его не хватает. Когда он кончает, одна из них, блондинка, опускается на колени, и хочет поработать ртом, как вдруг их мажорик резко оттолкивает ее, будто даже испугавшись.

– О нет, детка, – заявляет он, – в рот возьмешь у другого чувака.

– У другого? – подпрыгивает блондинка, прикрывая обнаженную грудь своей же одеждой.

– Эй! Мы так не договаривались! – вставляет свои пять копеек брюнетка.

– Это точно! – заявляет рыжая. – Мы тебе что, шлюхи?! Ты нас под кого подложить собираешься?!

– Спокойно, девчули, – Макс облизывает губы. – Мы едем к моим очень… хорошим друзьям. Они охрененно богатые. Это брат с сестрой. Поверьте, девчонки… стоит лишь ему отсосать – и можешь не работать до самой старости.

– С сестрой? – спрашивает блондинка.

– Да, она… типа лесби.

Рыженькой, кажется, это нравится.

– То же самое. Все ее подружки ходят в шелках, жемчугах да шубах! Зуб даю!

– Шубы из песца? – спрашивает блонда. Она, вообще-то, не по девочкам, но слово «шуба» ее зацепило.

– Писец, да, – произносит Макс, улыбаясь и кивая. – Самый, что ни на есть, писец…

***

Писец приходит практически сразу.

На этот раз девушки успевают покричать, глядя, как увеличиваются рты двух их любовников, лежащих с ними в одной постели, и превращаются в огромные пасти. Первыми отправляются на тот свет рыжая и брюнетка, блонда продолжает орать и бежит к выходу, где ее и перехватывает Макс.

Она кричит ему в лицо, матерится, визжит, а затем ее кровь брызгает ему в лицо, когда с ее шею вгрызается пасть Давида.

– Это… мерзко, – говорит Макс, вытирая лицо салфеткой.

Вся комната Давида, включая шкуру медведя, забрызгана кровью.

Олимпиада поворачивает голову, хрустя шейными позвонками – ее лицо снова принимает человеческую форму.

– Не так мерзко, как смотреть на твое уродливое лицо, – говорит она, лишний раз напоминая о том, почему он им служит.

Макс бросает на нее взгляд и не может сдержаться, чтобы не посмотреть на оголенные безупречные груди. Этот взгляд почти сразу же замечает Давид.

– Ты куда это смотришь, сука?

Макс тут же переводит взгляд на него и вытягивает руки вперед, словно пытается остановить.

– Я не смотрел, Давид! Клянусь!

Но вмиг оказавшийся возле него хозяин особняка уже хватает оправдывающего юношу за горло, поднимает вверх, лишая опоры под ногами.

– Лишь я один… могу смотреть на нее, – цедит он сквозь зубы, а затем тащит того к зеркалу. – Посмотри на себя, сука.

Макс ощущает, как его опускают на пол, он встает на колени, но держит глаза крепко зажмуренными. Он знает, что перед ним сейчас зеркало.

– Смотри… на себя…

Губы Макса дрожат. Он не хочет этого делать.

– Я оторву твои чертовы веки, если ты сам их не поднимешь!

И Макс знает, что Давид слов на ветер не бросает, и потому открывает глаза, и видит свое изуродованное лицо. В отражении оно принадлежит настоящему монстру. Изрезанное, обожженное и будто пережеванное, оно больше похоже на жуткое мясное месиво, чем на лицо.

Именно таким он был полгода назад… именно таким он стал. И хотел повеситься… когда эти двое и предложили вернуть ему былую красоту.

«Я буду таким, как раньше?» – спросил он тогда Олимпиаду.

«Даже лучше», – ответила она и не солгала.

«Но только для других. В отражении любых зеркал… ты будешь по-прежнему видеть свое уродство», – добавил Давид. И тоже оказался прав.

Быть уродом в зеркалах… но красавцем – в глазах окружающих… этого ему хватало.

– Мне, знаешь что, кажется… – произносит Давид, – от блондинки… воняло твоим вонючим членом…

– Нет! Нет! – Макс начинает судорожно качать головой. – Она хотела было, опустилась почти, но я сразу же ее оттолкнул, Давид! Клянусь! Богом клянусь!

И лицо Давида опускается на уровень с лицом Макса.

– Как ты можешь клясться тем… кого нет? – шепчет он, и Макс готов расплакаться. Он прямо ощущает, как сейчас Давид либо сожрет его, либо сделает ему больно. Он давно уже обещал вырвать ему яйца, но до сих пор этого удавалось избежать. – Но… ты, кажется, не лжешь. Только… не смотри больше на мою сестру, окей?

И Давид отпускает Макса.

– А теперь иди на хер отсюда, – и Макс ползком несется к выходу, пока его господин не передумал. По пути он марает руки и брюки в крови, но это малая цена на сохраненную в очередной раз жизнь. – И скажи Инне, чтобы убралась тут!

***

Лимузин Олега медленно катится по улицам Парижа. Он пробыл тут почти весь день, и сейчас уже начинает темнеть. Он вдруг понимает, что хочет есть, так как пропустил ужин. В животе урчит.

Ему хочется что-нибудь мясное, или что-нибудь, что это мясо могло бы сымитировать. Какой-нибудь хот-дог хотя бы… или гамбургер.

Но мысли о еде пропадают мигом, когда Олег замечает идущую прямо рядом с дорогой фигуристую девушку в коротенькой юбочке.

– Ну ка помедленнее, Патрик, – просит он, и лимузин проезжает мимо нее очень медленно, чтобы Олег мог разглядеть не только фигуру, но и лицо. И оно… прекрасно! – Еще медленнее!

Автомобиль теперь идет со скоростью девушки. Та заинтересовано смотрит на шикарный лимузин. Олег опускает окошко, и вдруг осознает, что совершенно не говорит по-французски.

Недолго думая, он выдает:

– Hello! – и машет ей рукой.

Девушка мило улыбается.

– My name is Oleg. And you?

Она отрицательно качает головой, как бы говоря, что по-английски не сечет.

– А по-русски? – с надеждой спрашивает он, но девушка лишь мило усмехается и снова качает головой. – Ты красотка.

Говорит он и улыбается.

И лишь затем поднимает окно. Кажется, девушка выглядит немного расстроенной.

– Ладно, гони… – произносит Олег, и лимузин набирает ход. – Хочу домой. Но не в деревню. Давай… в столицу… к той квартире, где мы с тобой встретились три дня назад.

Он не хочет ехать в Нетлевск. Мамы уже нет… а брат… брат словно свихнулся на этой сумасшедшей девке. Он не хочет знать, что он там делает с ней, пусть даже трахает прямо сейчас на маминой кровати. А слова Адвоката… они не имеют для него никакого значения. Только не сейчас. Весь этот бред про отца, мать, брата с сестрой – все это сейчас является для него обузой, чем-то очень сложным… тем, о чем сейчас он не хочет думать. Сейчас он лишь хочет приехать домой и лечь в свою постель. Завтра утром он пойдет в университет и вернется к своей обычной серой жизни…

Вот только…

Он смотрит по сторонам, оглядывая салон лимузина.

Вот только вернется он не совсем к старой жизни! В его голове уже мелькают сюжеты всех его многочисленных свиданий. Начиная с того, что все просто рты пораскрывают, когда увидят, что он на пары ездит на лимузине, он представляет, как говорит какой-нибудь красотке: «Приглашаю тебя на свидание в Египет», – во-ба-на! И они уже в Египте.

Этот сюжет его более чем устраивает, и потому он, довольный, вылезает из машины, глядя на подъезд своей съемной квартирки. Гладит лимузин по крыше, облизывает губы, затем хлопает его по крыше, как старого друга.

– Мы с тобой, Патрик… столько девок подцепим… – мечтательно говорит он и идет домой. – Спокойной ночи, Пэт!

И лимузин сигналит, отчего у Олега ёкает сердце.

– Надо… к этому привыкнуть, – тихо говорит он, пытаясь усмирить участившееся сердцебиение.

***

– Придется… к этому привыкнуть, – говорит медсестра психлечебницы Арине, ставя ей укол в ягодичную мышцу. Та лежит смирно, никаких проблем никому не доставляет. – Говоря откровенно, мне самой сначала было страшно, но ты не волнуйся. Буйных мы к тебе близко не подпустим.

– А я и не волнуюсь, – спокойно отвечает Арина. – Все эти пациенты… выглядят куда более спокойно, чем мои хозяева.

И она закрывает глаза, пытаясь уснуть.

Глава 5

– Вот уже неделю я наблюдаю за ней, Никита Максимович, и, знаете… признаков множественного расстройства личности так и не увидел.

Седоволосый психиатр медленно шагает по коридору, заведя руки за спину. Всего пару лет назад Святослав Борисович был любимым преподавателем Никиты, а сам Никита был, как ни странно, любимым интерном Святослава Борисовича. Любовь была взаимной.

– Не то что бы я Вам не доверяю, Вы не подумайте, – не дает он вставить Никите и слова. – Я верю, что при Вас она могла… измениться. Но подобное ни разу не произошло именно здесь – ни на моих глазах, ни на глазах моих медсестер. Никаких смен личности. Да, налицо признаки обсессивно-компульсивного расстройства, тут Вы правы, несомненно. Но, кроме них… у нее не расстройство личности, молодой человек, а бред воздействия.

– Кандинский-Клерамбо, – говорит Никита, чем вызывает улыбку бывшего преподавателя.

– Да, синдром психического автоматизма, или, как мы любим говорить, синдром Кандинского-Клерамбо.

– То есть у нее не раздвоение, а шизофрения.

– Параноидная форма, – дополнил Святослав Борисович.

– Я же могу… увидеться с ней?

– Вообще-то часы посещения у нас немного позже… но для Вас, молодой человек, я готов сделать исключение.

***

Спустя десять минут он сидит напротив Арины в комнате для свиданий.

– Почти как тюрьма, – говорит она, глядя на поверхность стола. – Даже свидания в установленное время.

– Ты на меня… обижаешься, да?

– Вовсе нет, – говорит она, но Никита понимает, что она лжет.

– Слушай… ты ведь понимаешь… что…

– Что все то, что я тебе рассказывала, неправда?

Никита сглатывает.

– Знаешь… – ее глаза бегают по комнате. Кажется, они уже побывали в каждом из ее уголков, даже его халат она рассмотрела, каждую пуговицу… но ни разу не подняла взгляд к его лицу, – может, у меня и правда не все дома… и я даже знаю, в чем это проявляется… но то, что я говорила тебе – это правда. Святослав Борисович выпишет меня лишь тогда, когда я признаюсь в обратном, но я никогда не признаюсь. И знаешь, почему?

Он молчит.

– Потому что я не стану лгать. А это… заведение, – она пожимает плечами, – оно мне не в тягость. Знаю лишь одно – стоит Давиду Егорьевичу или Олимпиаде Егорьевне захотеть – и я тут же покину это место. И надеюсь… что обойдется без жертв.

– Давид и Олимпиада… – Никита решает доказать (если не бывшему преподавателю, то хотя бы себе), что множественное расстройство личности у нее все же есть, – они иногда берут контроль над твоим телом? Управляют тобой?

– Только Олимпиада Егорьевна, – отвечает Арина. – Давид Егорьевич так не умеет… но он… он умеет много другого… он делает… более жуткие вещи.

– Например?..

Арина начинает чаще дышать.

– Однажды он сорвал с меня одежду. Взмахом руки. А затем… поднял в воздух… даже не касаясь… она знал, что делать со мной то, что он делает со многими другими девушками – нельзя, иначе тогда госпожа потеряет на-до мной контроль, и потому… он не стал… делать то, что хотел… он словно… передумал… но…

Хмурясь, Никита пытается оценить степень ее галлюциноза.

– …но это очень страшно… когда ты не можешь пошевелиться… когда ты висишь в воздухе… полностью обнаженная… а он смотрит… смотрит и… теребит свой…

– Достаточно, – вдруг останавливает ее Никита.

Он сглатывает.

– Часто он… так делал?

– Раз в неделю точно. Бывало реже, бывало чаще. По настроению. Иногда он просто просил раздеваться и танцевать… а иногда заставлял обниматься с Инной…

– А Инна – это кто? – спрашивает Никита.

– Инна – это вторая наша служанка. Ее Давиду Максимовичу тоже трогать нельзя, так как она тоже девственница, – тоже девственница? – но она… она очень красива, даже красивей госпожи. Она… держит ее для себя. По крайней мере, я так понимаю, потому что, когда однажды Давид Егорьевич чуть было ее не… ну, ты понимаешь. Так вот, Олимпиада Егорьевна сказала, что она – Инна – её, и приказала больше не трогать ее совсем. С тех пор Инне стало немного легче… раньше она постоянно боялась, что господин ее когда-нибудь съест…

– Съест? – переспрашивает Никита. – Съест… типа метафора? Съест – в сексуальном смысле?

– Съест, – как-то раздраженно отвечает Арина, – типа загрызет. Насмерть.

– Как… вампир?

– Как… волк.

***

Все входы в городской парк перекрыты. По периметру стоят полицейские машины и люди в формах. «Никого не впускать, никого не выпускать», – таков был приказ начальника полиции. Все ожидают, пока Власов осмотрит место преступления.

– Он же дилетант, – тихо шепчет один сержант другому. – Я о нем слышал. Скачет от одной должности к другой, нигде ему места нет, ничего не нравится. Теперь вот… в следаки подался.

– Криминалистом, я слышал, был он неплохим, – отвечает ему второй. – По крайней мере, результативность стопроцентная.

– Да только его вклада там не было. Слепая удача. Улики как будто из воздуха ему падают.

Сам Власов медленно шел по парку от одного тела к другому.

– Все жертвы – молодые девушки лет восемнадцати-двадцати пяти, – читает рядом идущая с ним девушка со своего айпада. – Все убийства совершены за одну эту ночь примерно в одно и то же время. Всех их…

– Загрызли насмерть, – спокойно говорит Власов, опускаясь на корточки перед одной из полусъеденных девушек.

– Что за животное могло забежать в парк, и начать здесь…

– А кто сказал Вам, Алла Алексеевна, что это животное?

Глаза девушки округлились.

– Да бросьте! Не оборотень же!

Власов, еще молодой мужчина, которому совсем недавно перевалило за тридцать никак не реагирует на ее замечание.

– Парк, – говорит он, – молодые девушки от восемнадцати до двадцати пяти… все хорошенькие, стройные… и соблазнительно одетые.

– Вы по… огрызкам их одежды?..

– Они все на шпильках, многие в юбках, и у всех, – он берет обглоданную руку и поднимает к глазам, – маникюры. А прически… Вы только посмотрите, Алла Алексеевна, на прически. Каждый из осмотренных мною трупов… при жизни так и манил.

Он поднимается. Труп обглодан почти полностью. Не съедено лишь лицо, кисти, стопы и кишечник.

– Что за волк будет охотиться столь выборочно?

– Значит, все-таки оборотень? – издевается Алла Алексеевна. – Так и запишем – всем сотрудникам полиции вооружиться серебряными пулями.

– Вы очень… плоско мыслите, Алла Алексеевна, – Власов идет дальше. Он еще не осмотрел два трупа, но знает, что они мало чем будут отличаться от предыдущих одиннадцати. – Убийца, естественно, человек. Самый настоящий, из плоти и крови… но оружие его – либо огромный пес… либо и правда… волк. Жаль, что Вы не столь умны, как красивы.

– Дрессировщик? – спрашивает она, игнорируя замечание по поводу своей внешности и умственных способностей.

Власов думает, чешет затылок.

– Возможно, Алла Алексеевна… возможно. Или просто маньяк, помешавшийся на выращивании волков.

***

Олимпиада бросает газету в лицо спящему брату.

– Тринадцать трупов, Давид! Тринадцать трупов! В одном парке!

Только что проснувшийся мужчина приподнимает газету и смотрит на заголовок.

– Они ищут дрессировщика волков?

– Или оборотня, – пожимает плечами Олимпиада. – Естественно, это написано в шутку…

– Оборотни, – Давид улыбается. – А ведь и правда… есть некое сходство.

Олимпиада разводит руками.

– Тебе смешно?! Это твой косяк! – кричит она, тыча пальцем в газету.

– Только мой? Да брось! А ты типа не при делах?

Давид все еще улыбается.

– Не бойся, куколка, – Давид садится на кровати, отбрасывая газету в сторону, – ни один здравомыслящий человек не станет искать оборотня. Они и правда начнут обыскивать всякие собачатники, зоопарки…

– Нам начнут задавать вопросы, – Олимпиада отвернулась Давида, скрестив на груди руки. На ней было элегантное зеленое платье, чертовски хорошо подчеркивающее зад, на который именно сейчас и пялится Давид.

– Мы не покидали этот особняк уже полтора века. К нам претензий не будет.

– Она спросит про лимузин.

Давид думает.

– Нужно тащить сюда нашего спятившего братца, – говорит Олимпиада и направляется к выходу. – Зря я тебя послушала.

И теперь, когда двери за сестрой закрываются, Давид мнет газету и тихо рычит.

***

Когда Никита, сидя в автобусе, проезжает мимо перекрытого парка, он даже не замечает полицейские машины, так как занят просмотром новостей на своем мобильнике. Он листает ленту ВКонтакте, читает старые несмешные анекдоты, лайкает фигуристых девчонок и внимательно изучает статьи о дрессировке и кормлении собак. Он подписан на несколько таких групп, и потому подобных новостей бывает много – с того самого времени, как у него появился Макс, его познания в этом деле обросли нехилым объемом информации.

И как раз в тот момент, когда он читает безумно увлекательную статью о ротвейлерах, на верхней части экрана появляется зеленая шапочка с надписью: «Братишкее вызывает».

Никита сглатывает. Он как раз едет сейчас к нему, чтобы узнать почему целую неделю от него ни слуху ни духу. И, только он подносит палец к зеленому кружочку, вызов пропадает.

– Единицы что ли экономишь? – спрашивает Никита и звонит сам.

Несколько гудков – четыре или пять. Никита уже думает, что Олег не ответит, как из динамика раздается до боли знакомое «Даалло?»

– Ну че ты издеваешься?! Сначала маякуешь, а теперь трубку не берешь!

Олег отвечает не сразу.

– Да я тут… просто сначала звонил… а теперь передумал и решил… в туалет сходить.

Никита хмурится.

– Все нормально, Олег?

– В принципе… да.

– Я сейчас в городе. Сюда перевели от нас Арину, ты знал?

– Арину?

– Ту девушку, которую мы… встретили на кладбище. Помнишь?

– А… да.

– Она теперь здесь. Наши спецы решили, что такую серьезную симптоматику должны лечить в столичной клинике…

Олег молчит.

– Олег, – произносит Никита, – я сейчас заеду.

– А… не, Никит, не надо. Я просто… не дома.

– Не дома? А где?

***

– За городом, у одной… подружки, – он лжет, ибо стоит посреди своей однокомнатной квартиры, глядя на свою постель. Его лицо покрывают огроменные капли пота. – Ладно, я пойду, а то и так сортир долго занимаю.

– Ты со мной из сортира разговариваешь что ли? – раздается голос брата. – И стой… у тебя что, появилась девушка?

– Да… но… это несерьезно. Наверное, мы считай что расстались.

– Через… неделю?

– Ага. Ладно, давай, а то мне надо жопу вытереть.

– Ладно, давай тогда… а ты скоро дома будешь? Я могу подождать возле твоего подъезда. Я же, вообще-то, к тебе ехал, хотел поговорить.

– Давай я позвоню тебе позже, и скажу, где мы встретимся, ок?

И Олег сбрасывает вызов.

Его руки, покрытые запекшейся кровью, дрожат.

Он смотрит на окровавленную постель, в которой лежит неизвестная ему красотка. Вот только все, что от нее осталось – это нетронутая голова и почти обглоданный скелет.

Олега тошнит. Его вырвало уже трижды. Один раз прямо в постель, и два раза на пол. Он в панике. Отчасти оттого, что среди его рвотных масс обнаружился непереваренный пирсинг этой девушки, но еще больше, что до сих пор ощущает у себя во рту привкус ее крови.