- -
- 100%
- +
– Надо было взять с собой карту.
Мэри, поднявшись на несколько ступенек по лестнице, читала листовки.
– Женщины здесь настроены более радикально, – сказала она, не оборачиваясь, – и лучше организованы.
Колин, отступив назад, сравнивал обе улицы. Они долго тянулись параллельно, а где-то вдалеке расходились в разные стороны.
– У них больше причин бороться за свои права, – сказал он. – Однажды мы уже здесь проходили. Ты не помнишь, по какой улице?
Мэри пыталась перевести непомерно длинную листовку.
– По какой улице? – повторил Колин чуть громче.
Нахмурившись, Мэри провела указательным пальцем по строчкам жирного шрифта, а дочитав, торжествующе вскрикнула, обернулась и улыбнулась Колину:
– Они требуют кастрировать виновных в изнасиловании!
Колин перешел на то место, откуда была лучше видна улица, расположенная справа.
– А руки за воровство отрубать? Слушай, я уверен, что в прошлый раз по дороге в бар мы проходили мимо вон того питьевого фонтанчика.
Мэри снова повернулась к листовке.
– Нет. Это просто тактика. Способ заставить людей более серьезно относиться к такому преступлению, как изнасилование.
Колин вновь переместился и встал, широко расставив ноги, лицом к улице, расположенной слева. Там тоже был питьевой фонтанчик.
– Это способ, – раздраженно сказал он, – заставить людей менее серьезно относиться к феминисткам.
Мэри скрестила руки на груди и после минутного колебания медленно направилась дальше по правому ответвлению. Походка ее вновь сделалась размеренной и неторопливой.
– К смертной казни люди относятся довольно серьезно, – сказала она. – Жизнь за жизнь.
Колин с тревогой смотрел, как она удаляется.
– Мэри, постой! – крикнул он ей вслед. – Ты уверена, что нам туда?
Мэри, не оглядываясь, кивнула. Вдалеке уличный фонарь на миг выхватил из темноты идущего по направлению к ним человека. Это почему-то успокоило Колина, и он догнал Мэри.
На этой улице тоже процветала торговля, но каждый из теснившихся здесь роскошных магазинов был, казалось, предназначен для продажи единственного предмета: в одном имелся написанный маслом пейзаж в золоченой раме, уже потрескавшийся и помутневший; в другом – туфля ручной работы, еще дальше – объектив для фотоаппарата на бархатном возвышении. Питьевой фонтанчик, в отличие от большинства других в городе, работал. За много веков темный камень, окружающий его приступки, и край большой чаши были истерты до блеска. Мэри склонила голову к потускневшему медному крану и стала пить.
– Вода здесь, – сказала она между глотками, – отдает рыбой.
Колин внимательно смотрел вперед, выжидая, когда приближающаяся фигура окажется под другим фонарным столбом. Но никто не появился, лишь какая-то тень мелькнула возле дальней двери, но это могла быть и кошка.
С тех пор, как они ели в последний раз – разделили на двоих порцию мелкой жареной рыбы, – прошло уже двенадцать часов. Колин дотронулся до руки Мэри.
– Ты не помнишь, там, кроме хот-догов, что-нибудь продается?
– Шоколад? Орехи?
Они пошли быстрее, и их гулкие шаги зазвучали так, словно булыжную мостовую топтала только одна пара обуви.
– Вот тебе и гастрономическая столица мира, – сказал Колин, – даже за хот-догами надо две мили тащиться.
– Мы приехали отдыхать, – напомнила ему Мэри. – Не забывай.
Он поднес свободную руку ко лбу.
– Ну конечно! Зря я забиваю себе голову такими пустяками, как голод и жажда. Мы же приехали отдыхать.
Они разняли руки, и Колин на ходу замурлыкал что-то себе под нос. Улица становилась все уже, а магазины с обеих сторон сменились высокими темными стенами с глубокими дверными проемами на разном расстоянии друг от друга и зарешеченными квадратными окошками наверху.
– Это стекольный завод, – удовлетворенно сказала Мэри. – Мы еще в первый день пытались сюда попасть.
Они замедлили шаг, но не остановились.
– Наверно, мы тогда подошли с другой стороны, – сказал Колин, – потому что здесь я еще ни разу не был.
– Мы стояли в очереди у одной из этих дверей.
Колин резко повернулся и недоверчиво, раздраженно посмотрел на нее.
– Это было не в первый день, – громко сказал он. – Ты все перепутала. Мы увидели очередь и решили пойти на пляж, а сюда только на третий день выбрались.
Все это Колин выпалил, стоя на месте, но Мэри продолжала идти. Он вприпрыжку догнал ее.
– Может, и на третий день, – произнесла она так, словно говорила сама с собой, – но мы были именно здесь.
Она показала на дверной проем, расположенный в нескольких шагах впереди, и, будто вызванная из тьмы, в пятно света уличного фонаря вышел коренастый мужчина и остановился, преградив им путь.
– Ну смотри, что ты натворила! – пошутил Колин, и Мэри рассмеялась.
Мужчина тоже засмеялся и протянул руку.
– Вы туристы? – смущенно спросил он на правильном английском и тут же, просияв, сам и ответил: – Ну конечно, туристы!
Мэри остановилась прямо перед ним.
– Мы ищем место, где можно купить что-нибудь поесть, – сказала она.
Колин тем временем двинулся дальше, пытаясь обойти незнакомца.
– Между прочим, мы не обязаны объясняться, – буркнул он, обращаясь к Мэри.
Как раз когда он это говорил, мужчина дружески схватил его за запястье и попытался взять за руку Мэри. Та скрестила руки на груди и улыбнулась.
– Уже очень поздно, – сказал мужчина. – В этой стороне ничего нет, но вон там я могу показать вам одно заведение, очень хорошее.
Он ухмыльнулся и кивком показал туда, откуда они пришли.
Мужчина был ниже ростом Колина, но обладал необычайно длинными, сильными руками. Кисти рук тоже были большие, покрытые с тыльных сторон спутанными волосами. На нем была приталенная черная рубашка из тонкой искусственной ткани, расстегнутая почти до пояса. На шее висело на цепочке золотое украшение в виде бритвенного лезвия, которое чуть заметно приподнималось на густых зарослях волос, покрывавших грудь. На плече висел фотоаппарат. Узкая улочка наполнилась терпким до одури ароматом лосьона после бритья.
– Послушайте, – сказал Колин, пытаясь высвободить руку и не показаться при этом несдержанным, – мы знаем, что здесь есть одно заведение.
Хватка не ослабевала, хотя отнюдь не была железной – запястье Колина находилось в петле, образованной всего двумя пальцами.
Мужчина набрал в легкие воздуха и, казалось, на пару дюймов подрос.
– Все закрыто, – заявил он. – Даже хот-догами не торгуют.
Потом, подмигнув, обратился к Мэри:
– Меня зовут Роберт.
Мэри пожала ему руку, и Роберт потащил их по улице в обратную сторону.
– Прошу вас, – продолжал настаивать он. – Я знаю как раз подходящее место.
Пройдя несколько шагов, Колин и Мэри с большим трудом остановили Роберта, и все встали рядышком, шумно дыша.
– Роберт, – заговорила Мэри, обращаясь к нему, как к ребенку, – перестаньте держать меня за руку.
Он тотчас же отпустил ее с легким поклоном.
– Хорошо бы вы и меня отпустили, – сказал Колин.
Но Роберт уже принялся оправдываться перед Мэри:
– Мне хотелось бы вам помочь. Я могу показать вам одно очень хорошее местечко.
Они пошли дальше.
– Туда, где можно вкусно поесть, нас не надо тащить силком, – сказала Мэри, и Роберт кивнул. Он постучал себя по лбу:
– Мне, мне…
– Обождите минутку! – перебил Колин.
– … всегда не терпится поупражняться в английском. Наверное, чересчур не терпится. Когда-то я говорил превосходно. Сюда, пожалуйста.
Мэри уже шла впереди. Роберт с Колином – следом.
– Мэри! – позвал Колин.
– Английский, – сказал Роберт, – прекрасный язык, полный недомолвок.
Мэри улыбнулась, оглянувшись через плечо. Они опять подошли к огромному зданию у развилки дорог. Колин рывком остановил Роберта и резко высвободил руку.
– Простите, – сказал Роберт.
Мэри тоже остановилась и вновь принялась изучать листовки. Роберт, проследив за ее взглядом, посмотрел на грубо намалеванный красной краской по трафарету сжатый кулак, окаймленный символом, которым орнитологи обозначают самок определенного вида. Он снова заговорил извиняющимся тоном, словно брал на себя ответственность за все, что они могли прочесть:
– Это женщины, которые не могут найти себе мужчину. Они хотят уничтожить все хорошее, что связывает мужчин и женщин, – потом сухо добавил: – Они слишком уродливы.
Мэри посмотрела на него так, словно вдруг увидела знакомую физиономию на экране телевизора.
– Ну вот, – сказал Колин, – готовьтесь встретить сопротивление.
Мэри ласково улыбнулась обоим.
– Идемте туда, где вкусно кормят, – сказала она как раз в тот момент, когда Роберт, показывая на другую листовку, намеревался добавить что-то еще.
Они пошли по левому отростку улицы, и в течение следующих десяти минут все лихорадочные попытки Роберта завязать разговор наталкивались на молчание, самоуглубленное со стороны Мэри – она вновь шагала со скрещенными руками, – и слегка неприязненное со стороны Колина, державшегося от Роберта на почтительном расстоянии. Затем они свернули в проулок и по истертым ступеням спустились к маленькой, всего футов тридцать в ширину, площади, на которой сходились с полдюжины узких проходов.
– Здесь, внизу, я и живу, – сказал Роберт. – Но ко мне так поздно нельзя. Жена наверняка уже спит.
Сворачивая то налево, то направо, они шли между покосившимися пятиэтажными домами и закрытыми на ночь лавками, возле которых штабелями стояли деревянные ящики с овощами и фруктами. Появился лавочник в фартуке с нагруженной ящиками тележкой. Он окликнул Роберта, а тот рассмеялся и, подняв руку, покачал головой. Когда они добрались до ярко освещенного входа в заведение, Роберт раздвинул перед Мэри занавеску из пожелтевших пластмассовых полосок. Во время спуска по крутой лестнице в тесный, переполненный бар он держал руку на плече Колина.
У стойки сидели на высоких табуретах молодые люди, одетые так же, как Роберт, а еще несколько человек расположились в одинаковых позах – перенеся весь свой вес на одну ногу – вокруг большого музыкального автомата с пышными выпуклыми формами и завитками из хрома. Из глубины автомата исходил темно-синий свет, проникавший во все уголки и придававший второй компании отталкивающий вид. Казалось, все либо курят, либо резко, решительно гасят сигареты в пепельницах, либо вытягивают шеи и губы, чтобы прикурить у соседа. Все были в такой тесной одежде, что приходилось, взяв сигарету в одну руку, зажигалку и пачку держать в другой. Громкая, жизнерадостно-сентиментальная песня, которую слушали все, ибо никто не разговаривал, исполнялась под аккомпанемент полного оркестра, и в часто повторяющемся припеве звучал сардонический смех, а певец как-то по-особому всхлипывал – именно в этот момент некоторые из молодых людей подносили ко рту свои сигареты и, стараясь не смотреть друг на друга, с хмурым видом и собственным всхлипыванием принимались подпевать.
– Слава богу, я не мужчина, – сказала Мэри и попыталась взять Колина за руку.
Роберт, проводив их до столика, направился к стойке. Колин сунул руки в карманы, наклонился вместе со стулом назад и уставился на музыкальный автомат.
– Перестань дуться, – сказала Мэри, ткнув его в локоть, – я просто пошутила.
Песня закончилась, достигнув торжественной симфонической кульминации, и тотчас же началась снова. На полу за стойкой разбилось стекло, и раздались непродолжительные, но бурные аплодисменты.
Наконец вернулся Роберт с большой бутылкой красного вина без этикетки, тремя стаканами и двумя длинными батонами, от одного из которых кто-то уже успел отломить больше половины.
– Сегодня, – гордо объявил он, перекричав назойливый шум, – повар заболел.
Подмигнув Калину, он сел и наполнил стаканы.
Роберт принялся задавать вопросы, и сперва они отвечали неохотно. Они представились, сказали, что не состоят в браке – по крайней мере пока. Мэри сообщила, сколько лет ее сыну и дочери. Оба назвали свои профессии. Потом, несмотря на отсутствие еды, они, приободрившись под действием вина, начали испытывать удовольствие, неведомое почти никому из туристов, – удовольствие от того, что оказались в заведении, где туристов нет, что совершили открытие, набрели на некое реально существующее место. Они стали держаться менее церемонно, притерпелись к шуму и дыму и принялись, в свою очередь, настойчиво задавать глубокомысленные вопросы, типичные для туристов, довольных тем, что им наконец-то довелось пообщаться с настоящим местным жителем. Бутылку они осушили меньше чем за двадцать минут. Роберт сообщил им, что имеет долю в нескольких коммерческих предприятиях, что вырос в Лондоне, что жена у него канадка. Когда Мэри спросила, как он познакомился с женой, Роберт ответил, что это невозможно объяснить, не рассказав сперва о его сестрах и матери, а их, в свою очередь, можно описать только в сравнении с его отцом. Было очевидно, что он готовит почву для рассказа о своей жизни. Сардонический смех уже переходил в очередное крещендо, и кудрявый парень за столиком возле музыкального автомата опустил голову, закрыв лицо руками. Роберт, громко крикнув через весь бар, потребовал еще одну бутылку вина. Колин разломил батон и протянул одну половинку Мэри.
3
Песня кончилась, и по всему бару зазвучали голоса – поначалу негромко, приятным нестройным шумом и легким шелестом гласных и согласных чуждого языка; отрывистые замечания вызвали в ответ отдельные слова или одобрительные возгласы; затем – паузы, нерегулярные и контрапунктные, вслед за ними – более многословные замечания на повышенных тонах и, в свою очередь, более замысловатые ответы. Не прошло и минуты, как уже были в разгаре многочисленные, явно напряженные дискуссии – казалось, кто-то распределил разнообразные спорные вопросы и составил группы из достойных друг друга противников. Включи кто-нибудь в тот момент музыкальный автомат, его не услышал бы ни один человек.
Роберт, не сводивший глаз со стакана на столе, который он сжимал обеими руками, казалось, сдерживает дыхание, отчего Колину и Мэри, внимательно наблюдавшим за ним, стало трудно дышать. В баре он выглядел старше, чем на улице. При неровном электрическом освещении стали видны морщины, покрывавшие его лицо почти геометрическим сетчатым узором. Две, протянувшиеся от носа к уголкам рта, образовывали почти правильный треугольник. Лоб избороздили параллельные морщины, а чуть ниже, у переносицы, точно под прямым углом к ним располагалась одна глубокая складка. Роберт медленно кивнул самому себе, выдохнул, и его могучие плечи ссутулились. Мэри с Колином подались вперед, чтобы уловить первые слова его рассказа.
– Мой отец всю жизнь прослужил дипломатом, и много-много лет мы жили в Лондоне, в Найтсбридже. Но я был ленивым мальчиком… – Роберт улыбнулся… – и мой английский до сих пор далек от совершенства.
Он помолчал, как бы ожидая возражений.
– Отец был высоким мужчиной. Я был его младшим ребенком и единственным сыном. Когда отец садился, он сидел вот так. – Роберт выпрямился, приняв прежнюю напряженную позу, и ровно, как по линейке, положил руки на колени. – Всю жизнь отец носил усы, вот такие… – Указательным и большим пальцами Роберт отмерил у себя под носом около дюйма в ширину. – И когда они начали седеть, он стал маленькой щеткой красить их черной краской, какой дамы подводят ресницы. Тушью. Все его боялись. Мать, мои четыре сестры, даже посол – и тот боялся моего отца. Когда он хмурился, никто не смел заговорить. За обеденным столом нельзя было даже слова сказать, позволялось лишь отвечать, если к тебе обратился отец.
Роберт начал повышать голос, пытаясь перекричать назойливый шум, поднявшийся вокруг.
– Каждый вечер, даже если предстоял прием и маме надо было переодеваться, нам приходилось тихо сидеть, выпрямив спины, и слушать, как отец читает вслух. Каждое утро он вставал в шесть часов и шел в ванную бриться. Пока он не заканчивал, никому не разрешалось подниматься с постели. В детстве я всегда вставал вторым и спешил в ванную, чтобы почувствовать запах отца. Прошу прощения, пахло от него ужасно, но аромат мыла для бритья и одеколона перешибал этот запах. И теперь запах одеколона всегда напоминает мне об отце.
Я был его любимцем, предметом его страсти. Помню – возможно, такое случалось много раз, – моим старшим сестрам, Еве и Марии, было четырнадцать и пятнадцать лет. Все обедали, и они о чем-то его просили: «Пожалуйста, папа. Ну пожалуйста!» А у него был один ответ на все: нет! Им нельзя поехать на школьную экскурсию, потому что там будут мальчики. Им не разрешается перестать носить белые носки. Нельзя пойти в театр на дневной спектакль, если с ними не пойдет мама. Нельзя пригласить подругу погостить, потому что она плохо на них влияет и не ходит в церковь. Потом отец встал вдруг позади моего стула – там, где я сидел, рядом с мамой, – и очень громко засмеялся. Он взял салфетку у меня с колен и повесил ее мне на грудь, сунув краешек под рубашку. «Смотрите! – сказал он. – Вот будущий глава семьи. Вы не должны забывать, что надо заслужить благосклонность Роберта!» Потом отец заставил меня уладить споры, а его рука все времялежала у меня вот здесь, и он сжимал мне шею пальцами. Отец говорил: «Роберт, можно девочкам носить такие шелковые чулки, как у их мамы?» А я, десятилетний мальчик, очень громко отвечал: «Нет, папа». – «Можно ли пойти в театр без мамы?» – «Конечно, нельзя, папа». – «Роберт, можно им пригласить подругу погостить?» – «Ни в коем случае, папа!»
Я отвечал с гордостью, не понимая, что отец использует меня в своих интересах. Возможно, это было лишь однажды. Но мне кажется, такое могло происходить каждый вечер моего детства. Потом отец возвращался на свое место во главе стола и делал вид, будто очень огорчен: «Простите, Ева, Мария, я уже хотел было пересмотреть свое решение, но вот Роберт говорит, что ничего подобного допускать нельзя». При этом он смеялся, да и я обычно тоже начинал смеяться. Я верил всему, каждому слову. Я смеялся до тех пор, пока мама, положив мне руку на плечо, не говорила: «Уймись сейчас же, Роберт!»
Вот так-то! Ненавидели меня сестры? Мне вспоминается один случай, который больше не повторялся. Однажды, в выходной день, до вечера никого не было дома. Мы с теми же двумя сестрами, Евой и Марией, вошли в родительскую спальню. Я сел на кровать, а они подошли к маминому туалетному столику и достали всю ее косметику. Первым делом они накрасили ногти и высушили их, помахав растопыренными пальцами. Натерли лица кремом, напудрились, накрасили губы помадой, выщипали брови и накрасили ресницы тушью. Велев мне закрыть глаза, они сняли свои белые носки и надели чулки из маминого комода. Потом встали – две очень красивые женщины – и посмотрели одна на другую. И целый час они расхаживали по всему дому, смотрелись мимоходом в зеркала и оконные стекла, то и дело кружились посреди гостиной или очень осторожно садились на краешек стула и приводили в порядок волосы. Я всюду шел за ними следом и смотрел на них, просто смотрел. «Ну разве мы не красавицы, Роберт?» – спрашивали они. Я был потрясен, потому что эти девочки перестали быть моими сестрами и превратились в американских кинозвезд. Довольные собой, они смеялись и целовали друг дружку, ибо стали уже настоящими женщинами.
Ближе к вечеру они пошли в ванную и все смыли. В спальне они убрали на место все баночки и флакончики и открыли окна, чтобы мама не почувствовала запаха собственных духов. Аккуратно сложили шелковые чулки и пояса с подвязками – точно так же, как при них это делала мама. Потом закрыли окна, и мы спустились вниз дожидаться маминого прихода, а я все это время был очень взволнован. Внезапно красивые женщины опять превратились в моих сестер, рослых школьниц.
Потом начался обед, а я по-прежнему был взбудоражен. Сестры вели себя как ни в чем не бывало. Я ощущал на себе пристальный взгляд отца. Когда я на миг поднял голову, он заглянул мне прямо в глаза и прочел все мои мысли. Очень медленно он отложил вилку и нож, разжевал и проглотил то, что было во рту, и сказал: «Расскажи-ка, Роберт, чем вы сегодня занимались?» Я считал, что он знает все, как бог. Он испытывает меня, хочет выяснить, достаточно ли я честен, чтобы выложить всю правду. Поэтому лгать не было смысла. Я рассказал ему обо всем – о помаде, пудре, кремах и духах, о чулках из маминого комода, рассказал и о том – словно это могло послужить оправданием, – как аккуратно все было убрано на место. Упомянул даже об окнах. Сначала сестры смеялись и утверждали, что это неправда. Но я все продолжал говорить, и тогда они замолчали. Когда я закончил, отец просто сказал: «Спасибо, Роберт», – и снова принялся за еду. До конца обеда никто больше не проронил ни слова. Я не смел взглянуть в сторону сестер.
После обеда, когда мне уже пора было готовиться ко сну, я был приглашен в отцовский кабинет. Входить туда не разрешалось никому, там хранились все государственные тайны. Это была самая большая комната в доме, ведь иногда отец принимал там других дипломатов. Окна с темно-красными бархатными занавесками были высотой до самого потолка, а потолок был украшен позолотой и огромными кольцеобразными узорами. Там висела люстра. Повсюду стояли застекленные шкафы с книгами, а пол был устлан коврами со всего света, некоторые даже висели на стенах. Отец коллекционировал ковры.
Отец сидел за своим громадным рабочим столом, сплошь заваленным документами, а перед ним стояли две мои сестры. Он велел мне сесть на другой половине комнаты в огромное кожаное кресло, принадлежавшее когда-то моему деду, тоже дипломату. Все хранили молчание. Это была сцена из немого фильма. Отец достал из ящика стола кожаный ремень и выпорол моих сестер – три очень сильных удара каждой по заду, – а Ева с Марией не издали ни звука. Вдруг я оказался за пределами кабинета. Дверь была закрыла. Сестры разошлись по своим комнатам плакать, я поднялся по лестнице к себе в спальню, и на этом все кончилось. Об этом случае отец никогда больше не упоминал.
Мои сестры! Они меня возненавидели. Они должны были отомстить. Наверное, несколько недель они ни о чем другом и не говорили. Это произошло через месяц, а то и больше, после того, как выпороли сестер, когда дома тоже не было никого – ни родителей, ни кухарки. Надо сказать, что, хотя я и был любимцем, мне много запрещалось. Особенно есть и пить все сладкое – шоколад, лимонад. Мой дед никогда не давал сладкого моему отцу – разве что фрукты. Сладкое вредно для желудка. Но важнее всего было то, что сладости, особенно шоколад, считались неподходящей пищей для мальчиков. От сладостей мальчики становятся слабохарактерными, как девчонки. Возможно, в этом есть доля истины – правда известна только ученым. Кроме того, отец заботился о моих зубах, он хотел, чтобы у меня были такие же зубы, как у него, – безукоризненные. В школе и на улице я лакомился сладостями других мальчишек, но дома не было ничего.
Так вот, в тот день Алиса, самая младшая сестренка, подошла ко мне в саду и сказала: «Роберт, Роберт, идем быстрей на кухню! Там есть угощение для тебя. Ева и Мария приготовили тебе угощение!» Сначала я отказался идти, решив, что это какой-то розыгрыш. Но Алиса все твердила: «Идем быстрей, Роберт», – поэтому в конце концов я пошел, а там, на кухне, были Ева, Мария и Лиза, еще одна моя сестра. А на столе – две большие бутылки лимонада, торт с кремом, две плитки шоколада для выпечки и большая коробка зефира. Мария сказала: «Это все тебе». Я сразу заподозрил неладное и спросил: «С чего это?» Ева сказала: «Мы хотим, чтобы в будущем ты лучше к нам относился. Когда ты все это съешь, ты запомнишь, как мы были к тебе внимательны». Это казалось разумным, да и еда с виду была очень вкусной, поэтому я сел и потянулся за лимонадом. Но Мария накрыла мою руку ладонью. «Сначала, – сказала она, – ты должен выпить одно лекарство». – «Зачем?» – «Тебе же известно, что сладкое вредно для твоего желудка. Если заболеешь, папа узнает, что ты тут делал, и мы все попадем в беду. А выпьешь лекарство – и все будет в порядке». Тогда я открыл рот, и Мария влила мне туда четыре полные столовые ложки какого-то масла. Оно было противным на вкус, но это не имело значения, потом что я тотчас же принялся уплетать шоколад, торт с кремом и пить лимонад. Сестры стояли вокруг стола и наблюдали за мной. «Вкусно?» – спрашивали они, но я ел так торопливо, что насилу мог говорить. Я считал, что они проявляют ко мне такую доброту, поскольку знают: когда-нибудь я получу в наследство дом своего деда. После того, как я допил первую бутылку лимонада, Ева взяла со стола вторую и сказала: «Не думаю, что он сможет выпить и эту. Я ее уберу». И Мария согласилась: «Да, убери. Две бутылки лимонада способен выпить только взрослый мужчина». Я выхватил у Евы бутылку и сказал: «Нет, я смогу ее выпить!» А девочки в один голос возразили: «Роберт, это же невозможно!» Тогда я ее, конечно, выпил, а также съел три плитки шоколада, зефир и весь торт с кремом, и мои четыре сестры ритмично захлопали в ладоши: «Браво, Роберт!»