Смерть Семенова. Реквием в четырех частях с прелюдией и финалом

— Дышите спокойно. Сжимайте и разжимайте кулак. Вот так.

— Хорошо.

Медсестра вставила иглу в проступившую вену. Прозрачный катетер тянулся куда-то вверх.

— Это лекарство?

Семенов знал, что в клинике по уходу не принято называть вещи своими именами и сам включился в эту игру. Услуга именовалась помощью, препарат — лекарством, а расположенный в подвале морг значился как депозитарий. Лицемерие не было новостью — в жизни его хватало с избытком. Но кто бы мог подумать, что лицемерие настолько зашкаливает и в смерти?

Медсестра проигнорировала вопрос.

— Правую руку положите на джойстик прерывания. Указательный палец на клавишу.

Он ощутил холод металла в правой ладони. Клавишей медсестра назвала металлическую кнопку. Подушечка пальца поместилась в удобное ложе.

— Левую руку опустите на блок подачи.

— Еще не подается?

— Пока в вену поступает физраствор. Подачу всегда открывает клиент, но лекарство попадает в кровь не сразу. Нажатием вы запускаете генератор случайных чисел, который определяет момент инъекции в микросекундах. Таким образом, клиент инициирует процесс, но не определяет конкретный момент введения лекарства.

Случайность инъекции по закону позволяет не рассматривать процедуру как акт суицида. И еще. Вы не ощутите боли. Мы не зафиксировали ни одного случая болезненных ощущений.

Будет произведено 10 впрысков. Во-первых, это исключает болезненные ощущения. Во-вторых, у клиента есть шанс на приостановку процедуры. Напоминаю, вы подписали документ о том, что это ваше осознанное решение, принятое в здравом уме и твердой памяти, исполненное лично вами. Вы несете полную ответственность за его последствия. Мы по документам оказываем вспомогательные услуги, включая транспортировку до места проведения ритуальных мероприятий.

Он опустил левую руку на блок. Пальцы нащупали рычажок.

— Итак, вы открываете подачу левой рукой, блокируете правой. Запомнили?

— Легко запомнить, — сказал Семенов. — Она ведь за левым плечом стоит, верно?

— Вы про кого? — спросила медсестра. — Кроме меня, в процедурной никого нет.

Семенов понял, что в ее сознании он уже был предметом. Говорящим предметом. Впрочем, это временно.

— Неважно, — сказал он небрежно. — Это метафора.

— И еще один момент, — бесстрастно продолжила медсестра. — Кресло непрерывно мониторит параметры организма. При существенных отклонениях впрыски блокируются. Резко повысилось давление, чрезмерно участился пульс, неконтролируемо пошел адреналин, начались другие панические проявления — впрыски блокируются.

— Лекарство не работает при отклонениях?

— Лекарство работает. Но наступление острой паники может свидетельствовать о нежелании продолжать процедуру. Если родственники докажут, что клиент в последний момент передумал, то наши действия будут квалифицированы как неоказание помощи или даже убийство. Это очень большие компенсационные выплаты. Поэтому самочувствие клиента фиксируется вплоть до вывода параметров на плато.

Вывод параметров на плато. Вот как элегантно можно обозначить состояние трупа. Во рту заныл воспалившийся зуб. Ничего, потерпи, скоро мы тебя вылечим.

— Для исключения панических проявлений у нас есть маленький безвредный секрет. Для начала мы вместе с физраствором вводим препарат, повышающий уровень дофамина в крови. Он уже поступает через катетер. Через минуту вы почувствуете безмятежный покой и полную умиротворенность. Это укрепит вашу решимость провести процедуру как задумано.

— Разве наркотик не влияет на мою осознанность?

Медсестра не ответила.

— Как я сказала, лекарство поступает не сразу. У вас есть три минуты, чтобы все как следует обдумать. Некоторые клиенты в течение этого времени меняют свое решение. Это их право, но в этом случае они возмещают расходы клиники. Прошу вас ознакомиться со сметой. Это приложение к подписанному вами договору.

Перед глазами Семенова возник бланк с логотипом и убористо заполненной таблицей. Под таблицей значился итог. Он выглядел пугающе, но это не имело значения.

— Я не передумаю.

— Что бы вы ни выбрали, это ваш осознанный выбор.

— Я должен это подписать?

— Да.

Семенов подписал.

— В течение какого времени параметры клиента выводятся на плато?

— В норме на это требуется не больше семи-восьми минут. Отклонения бывают, но редко. Ваши анализы показывают, что вы уложитесь в норму.

— Кто вам платит, если клиент… идет до конца?

Медсестра равнодушно пожала плечами.

— Как кто? Государство.

— Гуманно, — заметил Семенов. — Что значит социальное государство. Ведь оно могло сделать услугу платной. Или предложить под нее кредит с господдержкой.

— У нас есть и платное отделение, — возразила медсестра, игнорируя сарказм Семенова. — Это может показаться смешным, но люди покупают. Не всем выделяют квоту, как вам.

В дверь деликатно постучали. Вошел Агент, лучезарно улыбнулся Семенову, присел на краешек стула. Он был при параде — черная пиджачная пара, безупречно белая сорочка в тон кафелю процедурной, брюки с идеальными стрелочками и надраенные до блеска антрацитовые штиблеты. Горящие светильники солнцами вспыхивали в его очках. Медсестра не обратила на Агента никакого внимания.

— Вы что, прямо здесь будете сидеть? — спросил Семенов.

— Обязан лично присутствовать. Все в рамках наших договоренностей.

— Но я же еще… даже не нажал.

— Я вас ни в коем случае не тороплю.

— Я тороплю, — вмешалась медсестра. — Самое главное не успела сказать из-за него, — кивнула она на Агента. — У вас на все про все 20 минут. Если ничего не происходит, по истечении этого срока мы отменяем процедуру, выписываем вас из клиники, и, соответственно, требуем оплатить счет. Ждать мы не можем. Процедурная расписана, да и кресло дорогое.

— И что, время уже пошло?

— Обратный отсчет я включу сразу после окончания инструктажа. Вы услышите звуковой сигнал. На стене напротив вас загорится табло с секундомером. У вас есть что сказать? — медсестра обратилась к Агенту.

— Ну, что же, — оскалился Агент, выставив худой кадык. — Надеюсь, все у нас с вами пойдет по плану. Мой клиент очень, очень на вас рассчитывает.

Произнося последнюю фразу, Агент всем корпусом подался вперед. Сейчас он еще больше напоминал хищную птицу. Его худые длинные руки разошлись в стороны, изображая радушие, как если бы Агент приглашал Семенова к накрытому столу.

— Ясно. — Семенов отвернулся. Нет, весь я не умру. Моя старушка печень мой прах переживет и тленья убежит. И еще послужит кому-то. Этот кто-то сейчас не может дойти до туалета, но у него есть деньги. Этот обездвиженный житель Олимпа прислал к Семенову своего ручного ястреба. Обходительного, вежливого ястреба — не чета тому, что клевал печень Прометею.

— Прощайте, — дверь процедурной бесшумно закрылась за медсестрой.

Раздался резкий звуковой сигнал и напротив Семенова вспыхнуло табло — двадцать, двоеточие, два нуля.

Говорят, в последние минуты перед глазами проносится вся жизнь. 19:59. 19:58. 19:57. Он убрал правую руку с джойстика, прикрыл глаза и надавил на рычажок подачи.

Еще предыдущее Первое Лицо перед своей внезапной кончиной подписало закон номер такой-то о порядке добровольного ухода граждан из жизни. Об эвтаназии.

Обсуждение эвтаназии уже некоторое время шло в обществе. Все началось с предложения некоего депутата о возможности… в порядке исключения… в отдельных областях… в качестве эксперимента… Пресс-секретарь Первого Лица, человек обычно невозмутимый и ироничный, дал депутатской инициативе яростную отповедь. Отдельные яркие речевые обороты его филиппики (такие, как «провокационный бред») навели на мысль о том, что идея чрезвычайно быстро получит поддержку. Так оно и вышло.

Скоро дискуссия набрала обороты, разделив общество на два непримиримых лагеря. Страсти закипели. В теледебатах оппоненты, сорвав голос, бросали грузные тела в рукопашную. Некий прогрессивный политолог, выступая на популярном ток-шоу, прилюдно высморкался в кафтан ортодоксального активиста, после чего хоругвеносные ночные байкеры побили все окна в шестикомнатной квартире гуманитария. Главный церковный иерарх выступил с проповедью о том, что одна только мысль об эвтаназии есть внушаемый диаволом соблазн и пообещал анафематствовать каждого, кто выступит в поддержку нового начинания.

Популярные врачи говорили о нарушении клятвы Гиппократа. Юристы указывали на неразрешимые правовые коллизии. Звезды развернули селебрити-движение #будемжить и #доживудоста, до краев залив соцсети боди-позитивом. Кладбища дебатировали вопрос о легальном принятии на баланс прошедших процедуру (а отдельные дальновидные люди в парламенте уже занимались землеотводом под будущие спецкладбища).

Сеть заполнили расследования моральных последствий эвтаназии в тех немногих странах, где она применялась — таких, как наркотики, депрессии, разобщенность, нравственное разложение. И даже суицид. Связь эвтаназии с суицидом была настолько вызывающе абсурдной, что смутила бы даже Геббельса, но только не упитанных штатных сотрудников государственной пропаганды.

Словом, все индикаторы общественной жизни указывали на то, что эвтаназии — быть.

Раннее детство хранилось в памяти Семенова в виде разрозненных плохо сфокусированных слайдов без дат и подписей.

Вот кадр из поликлиники: скажи «а», холод ложечки во рту, внимательные глаза медсестры напротив, а в окно кабинета стучатся широкие кленовые листья.

Вот он идет со взрослыми через необъятное пыльное поле к самолетику. Отец назвал его смешным словом «кукурузник», и смех выпрыгивал из Семенова, никак не заканчиваясь.

Вот они с дедом плывут куда-то на деревянной лодке и Семенов с кормы на секунду опускает в прозрачную воду ногу — дед, у меня на ноге водяной носок. Ну и второй надень, говорит дед.

Более поздние слайды — совсем другое дело. Разложенные по ящичкам с ярлычками «школьный класс такой-то», «болезнь такая-то», «каникулы такие-то», они содержатся в относительном порядке. Как подзабытые фотографии в старом альбоме, они годами ждут повода для встречи. Иногда такой повод случается только с переездом.

Впервые Семенов увидел смерть в деревне.

В то лето отец взял его с собой и даже купил рюкзачок, в который поместились термос и короткие сапожки. Десантные! — сказал он, и Семенов прекратил скандал с требованием заменить их на кеды. Когда прибыли, Семенов обнаружил, что отец называет бабу Лушу «мать». Просто мать. Мы, мать, тебе с малым продуктов принесли. Пожаришь нам картохи, мать?

— Какая она мать, она бабушка, — сказал отцу Семенов.

— Кому бабушка, а кому и мать, — возразил отец.

Семенов задумался. Он понимал, что бабушка отцу мать. Это значило, что когда-то отец был как Семенов, а то и меньше. Получалось, его бабушка тогда выглядела молодо — как другие мамы с детьми. В такое верилось с трудом. Не означает ли это, что когда он станет как отец, его мама будет с виду как баба Луша?

Отец принялся колоть дрова, а Семенов взялся укладывать полешки в поленницу. Иди-ка проверь клубнику в огороде, сказал отец.

Огород заканчивался садом с яблонями, за которыми тянулся деревянный забор. Дальше начинался длинный спуск к речке, а на той стороне на возвышении темнела лесная гряда. Семенов решил назвать это место долом, потому что «там лес и дол видений полны». Лес виднелся вдалеке — значит, перед ним был дол.

Понаблюдав дол, Семенов решил испытать десантные сапоги по бездорожью и едва не наступил на лежавшую в некошеной траве кошку. В воздух поднялся целый рой мух. То, что это кошка, было понятно по свалявшейся серой шерсти и оскаленным зубам. Вот только она не зашипела и не бросилась от Семенова наутек.

Семенов присел на корточки, прикрыл нос рукой и присмотрелся. Внутри кошки копошились и извивались белесые личинки. Кошке не было больно — она лежала спокойно и безучастно, пока личинки ели ее, превращая то, что было кошкиным животом, в тошнотворную бурую массу. Да и не кошка это больше. Очертаниями — кошка, а внутри…

— Нашел что-то? — сзади незаметно подошел отец. Увидел, присвистнул. — Соседская. Баба Наташа ее потеряла, а она вон где. Не трогай! Пойду за лопатой схожу.

— Па, — прошептал Семенов, — а что это там у нее?

— Опарыши, — буднично сказал отец. — Черви такие.

Семенов помолчал, рассматривая невиданную им ранее форму жизни. Отец легонько подтолкнул его — ступай, дескать, но Семенов не двинулся с места.

— Па, — спросил он наконец. — А откуда они взялись?

— Из земли повыползли, — весело сказал отец, желая разрядить разговор, но Семенов был серьезен и даже строг.

— Они специально оттуда выползли, чтобы ее… — он хотел сказать «кушать», но это слово совсем не подходило для опарышей. «Кушать» — это хорошее, вкусное, радостное слово. То, что он видел, было отвратительно. Он еще не видел ничего отвратительнее. Он больше не хотел этого видеть, но не мог отвести глаз.

Отец вновь подтолкнул его — давай же, иди, побегай, поиграй, но Семенов нетерпеливо дернул плечом. Опарыши подтачивали не только кошку, но и его картину мира. Отец по своему обыкновению стремился все превратить в шутку, но Семенову было не до шуток. Он не знал, как примириться с увиденным.

— Па, — тихо спросил он наконец. — А что они будут делать, когда ее… доедят?

Он не это имел в виду. Как получилось, что это существует в его мире? Кто все это придумал? Неужели нельзя было придумать что-то получше? Вот что он хотел спросить.

— Ну… — отец почувствовал смятение сына и захотел его утешить, — когда они все доедят, они потом проголодаются и сами умрут от голода.

— Хоть бы поскорей все доели и сами умерли, — с чувством сказал Семенов и со всех ног бросился в избу.

Олег был на два года младше Семенова и жил в его подъезде этажом ниже. Это была непримечательная семья.

У каждой семьи есть какое-то главное свойство — вроде собственного неповторимого запаха, который встречает вас в прихожей. Врожденным свойством семьи Олега была незаметность. Не то чтобы остальные в доме вели себя шумно и развязно. Бывший зэк Валерка со второго этажа тоже обитал в своей квартире в целом тихо, но спьяну порой заявлял о себе — затягивал блатную песню или включал телек громче обычного. Да я чтоб не вырубиться, виновато объяснял он потом. И вырубался под бубнеж диктора или речитатив футбольного комментатора.

Семья Олега и оказалась в их доме как-то незаметно. Прибыли в фургоне, быстро подняли скарб, закрыли за собой дверь и щелкнули замком. Семенов знал, что Олегов отец вроде служил в вохре, а мать работала в сберкассе — но не операционисткой, которая на виду, а где-то там внутри. Деньги считает, объяснила Семенову мама. Он удивился — разве есть такая профессия?

В дом они въехали, когда жилплощадь освободила умершая Олегова бабка, угрюмая набожная старуха с безобразной мясистой бородавкой под носом. Семенов боялся ее нелюдимой фигуры, а особенно — ее бородавки. Когда она умерла, то уставилась на него в упор, не мигая, с приставленной к подъездной двери красной гробовой крышки. В те три дня Семенов собирал всю волю в кулак, чтобы просто пройти мимо страшной крышки. Миновав темный предбанник подъезда, пулей летел на свой этаж. Когда ее наконец закопали, он не почувствовал облегчения. Будто и не покинула она их подъезд. Будто упокоилась не на городском кладбище, а прямо под ржавыми водопроводными трубами в их подвале.

Когда Олег впервые вышел во двор, он был еще просто Олегом. В тот день дворовая компания собралась у прудика, безымянного ввиду своих ничтожных размеров. Редкий двор в городе мог похвастаться пусть плохонькой, но собственной акваторией, поэтому местное сообщество водоем ценило и берегло. Когда в районной администрации возникла идея спустить воду, чтобы освободить место под гаражный кооператив, соседи сплотились, выдвинули инициативную группу и пруд отстояли. Зимой здесь общими силами устраивали каток, а летом дачного вида пенсионеры флегматично погружали в его неглубокие воды свои бесплодные удилища.

Пруд облюбовали городские утки. На безопасном удалении от берега дрейфовал расписной плавучий домик с семейством, успевшим к началу лета обзавестись выводком птенцов. Утиное жилище излучало сытое благополучие. На три стороны света смотрели ладные окошки с рукодельными резными наличниками и лакированными ставеньками, над двускатной крышей поднималась эрзац-труба, а вход украшала деревянная терраска с перильцами и плавным спуском, чтобы утята после купания могли самостоятельно выбраться из воды. В человеческом мире такой домик соответствовал бы вилле на первой линии с бассейном, широким балконом в морской закат и мраморными ступенями, сбегающими к собственному пирсу.

Мальчик из соседнего двора принес к пруду чудом уцелевшего крохотного утенка, вовремя отбитого у ворон. Немедленно собрались любопытствующие и сочувствующие. Каждый тянулся рассмотреть, прикоснуться, погладить птенца, а лучше — подержать в руках.

— Дай глянуть, — Семенов сложил ладони гнездышком. Утенок оказался невесомым. Он сделал обреченную попытку вырваться, но нежные перепончатые лапки не годились для борьбы на суше. Семенов вдруг ясно почувствовал хрупкость беззащитного существа, оказавшегося в полной власти злокозненного мира.

— Давай его в пруд. Пусть плывет к своим, — предложил кто-то из пацанов.

— Сможет? — с сомнением уточнил Семенов. Поколебавшись, опустил утенка в воду. Тот смог — живым корабликом направился к домику, резво перебирая крошечными лапками. От него потянулись, расходясь, игрушечные волны. Курсировавшая в отдалении утка гортанно вскрикнула.

— Задолбает она его, — изрек рыбак, наблюдавший сцену.

Утка устремилась навстречу, словно торопясь поскорее вернуть заблудшее чадо в семью. Дальше случилось непредвиденное. Замахав крыльями, птица подмяла птенца под себя. Со стороны казалось, что она пытается обнять его и прижать покрепче к своей груди. Тот исчез под водой и вынырнул откуда-то сбоку. Она опять опустилась на него, он вновь показался на поверхности и в отчаянии ринулся прочь, не разбирая направления. Скучившиеся на терраске утята бесстрастно наблюдали за происходящим.

— Задолбает, говорю же, — пенсионер замахнулся удочкой и прибавил добродушно, — не ее это ребенок. Пошла, тварь.

Леска просвистела рядом с уткой. Взволнованно вскрикнув, та отплыла к домику. Сверху ответил селезень, рассекавший воздух над прудом. Утенок тем временем оказался у берега.

— И он туда же, — сухо заметил рыбак, кивая на селезня. — А зачем им лишний рот? Лишний рот им ни к чему. Так что без шансов, — заключил с усталым видом знатока, глядя из-под хмурых бровей мимо потерянного Семенова. Извлек из седой гусеницы усов пахучую папиросу, снял сандалии, деловито засучил брюки, ступил в мутную воду и выудил утенка из зарослей осоки.

— Поживешь пока на лоджии. Хуже, чем с тобой сегодня было, не будет, — с этим веским резюме опустил дважды спасенного птенца в застиранный полиэтиленовый пакет с термосом и неторопливо засобирался домой.

В эту самую минуту Семенов заметил новенького. Он уже знал, что того зовут Олег. Щуплый низенький паренек с полупрозрачной челкой стоял в сторонке, наблюдая за происходящим и не решаясь подойти ближе. Интересно, достанется ли ему бабкина бородавка, ни к месту подумалось Семенову. В следующую минуту Олега разглядывала вся компания.

— Это вы, что ли, переехали? — спросил, наконец, Андрюха Гость. Его фамилия была Гостев, но по дворовой привычке ее сократили до Гостя. Среди пацанов он был самым рослым и физически развитым. Новенький молчал.

— Сёма, из твоего подъезда? — этот вопрос был уже к Семенову.

— Олег это, — сказал Семенов.

— Друг твой? Олежек, ты чё, друг Сёмы? Знаешь Сёму?

Олег молча помотал головой, что означало — не знаю. Или — не друг.

— Чё молчишь, Олег? Скажи нам, кто ты, откуда. Мы вот пацаны местные. Я Андрюха, это Паха, это Саня, вон Сёма, друг твой. Да ты не бойсь, мы мирные пацаны. Ты же сосед наш. В футбол играешь?

Олег снова помотал головой.

— Во блин, — с досадой сказал Гость.

— Ссыт он тебя, — с усмешкой отметил Паша, он же Паха, до этого исподлобья наблюдавший сцену знакомства. — Ссыкло это.

— Ладно гнать, — миролюбиво ответил Андрей. — Нормальный пацан. Ты нормальный ведь пацан, Олежек? Чё у тебя там? Машинка? Пистолет? Покажи.

Внутренний карман курточки Олега заметно оттопыривался. Он испуганно прикрыл карман рукой.

— Да не ссы ты. Просто покажи. Если пестик, вместе постреляем в стену сарая — Гость подошел к Олегу и развернул пятерню у него под носом. — Давай, выкладывай пистон.

Олег в ужасе смотрел на ладонь Гостя, понимая, что она может накрыть всю его голову, как панама. Затем попятился и резко развернулся, чтобы дать деру, но Гость, смеясь, схватил его за воротник курточки.

— Куда же ты, Олежка-тележка? Ё-моё, давай сюда пистон. Я посмотрю и верну. Правда верну, отвечаю.

Олег обреченно извлек из внутреннего кармана какой-то сверток.

— Да не пестик это ни фига, — разочарованно сказал Гость. — Но пахнет вкусно! Пацаны, тут бутерброды. Олегу мамка котлет наделала, а он нам принес.

— Отдай! — неожиданно выкрикнул Олег и затрясся всем телом, вытянув вперед дрожащую руку.

Семенов поразился и этой руке, и искаженному лицу Олега и внезапному воплю. Крик был высокий, пронзительный, вибрирующий, девчачий. Пацаны разинули рты. Гость застыл в изумлении.

— А если не отдам? — мягко поинтересовался он. — Ща возьмем и съедим с пацанами твои бутеры. Ты что тогда сделаешь, Олег?