Провидение зла. Камни Митуту. Книга первая
- -
- 100%
- +
– На этот раз пока обошлось, – прошелестел снизу Йор.
…А дакит оказался разговорчивым парнем, – мелькнула мысль в голове Алиуса, который, задыхаясь, следовал за угодником. Страх понемногу проходил, сменяясь досадой и как будто злостью. А ведь у него и в самом деле не было не только меча или ножа, но даже и посоха. Следовало хоть какую-нибудь палку подобрать в горах. Если бы еще попалась в пути хоть одна палка. Даже на четверть костра хвороста ни разу не удалось собрать. Выходит, что каламы назвали горы Митуту мертвыми горами не зря? Хотя лишайника на них было предостаточно. Но и на могильных камнях его полно. Так молодые эти горы или мертвые? Или и молодые, и мертвые? Матушка, как ты там под грудой камней?
– Я так и знал, – устало пробормотал Син.
Алиус вытер со лба пот. Троица остановилась на верхней площадке. В синее небо поднимались закопченные огрызки межоконных простенков. Между ними словно вырастала из массивной, засыпанной осколками камня плиты серая чаша. В ее отшлифованном чреве чернели шесть свежих пятен, словно шесть горячих клубней выкатили из костра и бросили на огромное блюдо. Однако камень не только почернел под каждым, но и оплавился. Воздух, казалось, закручивался над чашей горячим варевом. Никаких амулетов не нужно, вот она, сила, чистый мум, черпай его хоть горстями, хоть ложкой и сплетай любые заклинания. А хочешь, запасай впрок, если умения хватит.
– Что это? – спросил Алиус. Словно комок из горла вытолкнул.
– Камни Митуту, – пробормотал, ощупывая черные следы, Син.
– Камни Митуту? – в который раз задрожав от ужаса, пролепетал Алиус. – Но как же? Они ведь пропали тысячу лет назад! К тому же их возвращение предвещали сотни раз! Но они ни разу не вернулись! Никто уже не верит пророчествам! Да и…
– Да и? – переспросил Син.
– Их ведь было семь? – наморщил лоб Алиус.
– Смотри-ка! – кивнул ухмыльнувшемуся Йору угодник. – Малыш изучал не только историю собственного рода. Который сейчас год, Алиус из рода Алитеров?
– Одна тысяча четыреста восемьдесят третий со дня самосожжения всеблагого Энки, – заученно прошептал лаэт.
– Так вот, дорогой, – тоже шепотом ответил Син. – Семь камней было одна тысяча четыреста восемьдесят три года назад. И тогда еще никто не называл их камнями Митуту. А тысячу лет назад, как ты верно подметил, их стало шесть. Шесть из семи проявились. Именно тогда они получили нынешнее имя, и именно тогда пылала эта башня, и рушился этот город, и именно тогда благословенная долина Иккибу стала мертвой Сухотой.
– Значит… – пробормотал Алиус.
– Значит, они вернулись, – ответил Син и раздраженно ударил кулаками по краю чаши. – Вернулись по-настоящему. И вернулись все шесть, хотя нам хватило бы и одного, чтобы захлебнуться кровью. Хозяин камней или его наследник дожидался их здесь. Сильный наследник. Нападавших на лестнице он, во всяком случае, размазал знатно. Но почему же я не чувствую камней? Два месяца прошло! Я должен их чувствовать!
– Может быть, их опять нет? – проговорил Йор.
– Нет? – не понял Син.
– Как не было тысячу лет.
Дакит подошел к одному из простенков, на котором копоть лежала особенно густо, и не пожалел рукава, чтобы смахнуть ее. Взгляду открылась надпись.
– Так, – оживился угодник. – Ты смотри… Кое-что проясняется… Скрытое заклинание. Потайная обвязка тройная, надежная. То-то я… Копоть свежая. Что зоркий взгляд дакита и отметил… Ну-ка… – палец заскользил по выцарапанным на черной стене рунам… – Эх, давно я не разбирал вирские буквицы… Тем более старое письмо. Да еще на древнелаэтском… Ну ладно. Так. Это знак королевской крови. Это знак рода. Это перечень… Перечень домов?
Алиус подошел ближе.
– Шесть королевств, – шептал Син. – Так… Кажется, это Тимор… Ардуус… Лапис… Фидента… Утис… Хонор… И число шесть в конце… Все правильно… Но почему? Шесть из девяти королевств Ардуусского договора. Все атерские… Раппу – лаэтское, отбрасываем. Бабу и Обстинар – атерские только по королевским домам. Поэтому? Зачем? Из-за близости Светлой Пустоши и черного месива в ее центре? Или чтобы порвать Анкиду на части? Или чтобы атеры, лаэты и руфы из-за гор вновь пришли на то же поле, что и почти полторы тысячи лет назад? И кто поднимется за их спинами? Кто их погонит? Но где же, раздери меня, камни? Почему я их не чувствую? Я должен!
– Неправильно, – робко подал голос Алиус и протянул дрожащий палец к рунам. – Ты неправильно прочел. Посмотри. Руна «шесть» есть в начале текста, перед перечнем королевских домов. А руна в конце его – не шесть. Похожа, но не шесть. Шестнадцать. И вот эти два крючка за ней обозначают, когда они вместе, срок, направленный вперед. В будущее. То есть через шестнадцать лет.
– Точно так, – заметил Йор.
– Смотри-ка, – удивился Син. – Выходит, что и ты можешь кое-чему меня научить? Йор! Что это значит?
– Только то, что ты и не должен чувствовать камни, – пожал плечами Йор. – Они еще летят к своим целям. Тот, кто залил здесь все кровью, отправил их дальше.
– Летят к своим целям… – принялся соскабливать руны со стены Син. – Отправил их дальше… Долетели уже. Нам еще добираться туда, шестнадцать лет мытарств, а они уже там, на месте. Только не там, куда их отправили… Ничего, вместе прибудем. Заодно и посмотрим… Хотел бы я взглянуть на лицо этого колдуна… Ох, он будет зол, когда поймет, что его замыслы были тщетны. Если уже не понял. И не потому, что я не желаю зла атерским королевствам. Хотя зла я им и в самом деле не желаю, в наших краях они заслужили его менее прочих.
– Разве так можно отменить заклинание? – удивился Алиус.
– Нельзя, – поднял камень и начал сбивать буквицы Син. – Чтобы отменить его, никакой силы не хватит. Хоть разбей чашу. Но знать об этом заклинании никому не следует. Хотя, – угодник обеспокоенно оглянулся, – от некоторых глаз ничто не укроется, даже если снести эту башню до основания. А ну-ка, Йор, Алиус, подойдите к чаше. Да приподнимите ее с одного края. Хоть на пядь! Давай, лаэт, Йор силач, каких мало, но даже для него эта вазочка тяжеловата!
Дакит сдвинул ногой в сторону каменный мусор у четырехугольного основания чаши, обнажив темную щель под ним, и ухватился за отшлифованный край гигантского сосуда.
– Давай, – жилы на шее дакита вздулись, под стиснутыми губами проявились клыки. – Напрягись, лаэт. Оторвем край на кулак – этого хватит.
– Уже хватило, – раздалось из-под чаши чихание угодника.
Алиус вытер со лба пот, в накатившем бессилии оперся спиной о край сосуда. В руках у Сина был второй меч. Точно такой же, как на поясе угодника, но его ножны толстым слоем покрывала паутина, да и кожаная шнуровка на рукояти истлела. Оружие явно пролежало под камнем не один десяток лет.
– Да! – снова чихнул Син. – Мне, дорогой лаэт, чуть больше лет, чем ты думаешь. Будешь топтать ногами дороги Анкиды, как я, и за тобой старость не угонится. Главное, чтобы смерть ее не обогнала. Однако это оружие для тебя, парень. Надеюсь, мечу не будет стыдно за руку, ухватившую его рукоять?
– Надеюсь, – пролепетал, краснея, Алиус. – Так ты испортил заклинание еще до того, как его составили?
– Испортил? – поднял одну бровь Син. – Как тебе сказать… Я просто хотел почувствовать беду первым… И считай, что срезал оперенье со стрелы, которую враг выпустил в цель. Или ударил по руке мерзкого лучника. И его стрела уже не найдет назначенную ей жертву.
– А какую найдет? – спросил Алиус. – Или… уже нашла? Там? Через шестнадцать лет?
Угодник помрачнел. Помолчал мгновение, потом неохотно процедил:
– Какую-нибудь нашла. Может быть, более опасную, чем та, что была ей назначена. Даже скорее всего. Но если твой враг натягивает тетиву, нужно бить его по руке, куда бы потом ни полетела стрела.
– Там разберемся, – мрачно заметил Йор.
– Ты еще не передумал? – спросил Син лаэта, пристально глядя ему в глаза, словно сам натягивал невидимую тетиву до уха.
– О чем ты? – дрогнул голос Алиуса. В самом деле, о чем теперь его спрашивал угодник? Опять об ученичестве или о чем-то большем?
– О том самом, – кивнул Син. – Если передумал, никто тебя не осудит. Если только ты сам себя не осудишь.
– За что? – пролепетал Алиус.
– Ладно, – махнул рукой Син. – У тебя еще не единожды будет возможность струсить и отказаться. А ведь придется повозиться с тобой, парень. Очень серьезно повозиться. Лет пятьдесят нужно, чтобы сделать из тебя… человека, а осталось всего шестнадцать. Выдержишь?
– Выдержу? – растерялся Алиус.
– Похоже, Йор, придется тебе помогать мне, – повернулся к дакиту Син. – Лишний угодник к столетию Ардуусского договора нам ведь не помешает?
– Угодник не помешает, – процедил, обнажая клыки, дакит. – А нерасторопный увалень – еще как. Шестнадцати лет мало. Очень мало. А если не выдержит?
– Закопаем, – подмигнул опешившему Алиусу Син. – Не волнуйся, парень, гнить, как вот эти гниют на развалинах, не оставим.
– Калбы, – бросил, отпрянув от бойницы, Йор, – взяли наш след, бегут сюда. Свежатинку-то они любят больше мертвечинки.
– Ну что, приятель? – спросил Син. – Все еще хочешь сбросить в проход чашу?
– Уже нет, – ответил дакит.
– Ну и славно, – шагнул к сосуду Син. – Лезть по скалам следует только в крайнем случае. И он пока еще не наступил. Нет, с калбами мы как-нибудь справились бы. Но за ними придет кто-то другой… Идет уже… С ним я схватываться не готов… Хотя рассмотреть его вблизи очень хотел бы, очень… А ну-ка, Алиус из рода Алитеров, забирайся в чашу, сейчас увидишь, как из башни выбирался когда-то ее хозяин.
Для троих мужчин серая чаша была маловата.
– И что теперь? – прошептал Алиус, сжавшись в комок, глотая мум и прислушиваясь к цокоту когтей по ступеням башни.
– Как обычно, какая-нибудь неприятность, – поднес нож к ладони Син. – Если хочешь колдовать, не причиняя боли другим, неминуемо причиняешь ее себе.
Лезвие расчертило основание ладони, капли крови упали на камень.
Часть первая. Ардуус
Глава первая. Знаки
Белого ворона прибили на городские ворота в ночь перед королевским выездом. Лаписская стража не проспала злую шалость, стражники услышали удар, но не распознали его причину. Могла и недужная ночная птица удариться сослепу. Тем более что ни шагов, ни цокота копыт за ударом не последовало. Правда, судя по силе удара, размером эта птица была с гуся, а то и с пеликана. Но мало ли какая пакость могла перелететь вершины Балтуту в последние дни зимы? Зря, что ли, жители королевства на ночь запирают двери, на окна ладят решетки с мелким разбегом железных прутьев и развешивают обереги да амулеты? Или напрасно строятся дозорные башни на перекрестках? Понятно, что маленькое горное королевство не Светлая Пустошь, нечисть свободно не разгуливает, но так ведь и Сухота рядом – смотри на горные вершины и вздрагивай; здесь жизнь, а за перевалами смерть или кое-что похуже смерти. Так что удар ударом, а стену ночью покидать не стоило, по ночам в Лаписе ворота просто так не открывались. Вот и ждала стража первых лучей солнца. А уж утром подарок предстал перед вторым мастером стражи Вентером во всей красе – на высоте трех человеческих ростов обнаружилась пришпиленная трезубцем к дубовой створе мертвая птица: раскинуты в стороны ощипанные до кожистых огрызков крылья, вымазана в крови белая грудь, свернута в сторону голова. Минут пять Вентер разглядывал неприятный гостинец, прежде чем решился вызвать старшего мастера королевской стражи; для стрелы трезубец был тяжеловат, да и птица явно попала на зубцы до отправки оружия в цель, но с катапультой никто в окрестностях столицы замечен не был. Неужели злоумышленник воспользовался лестницей, ведь не великан же он в самом деле? Да и трезубец… Не бывало таких дротиков ни в Лаписе, ни в прочих атерских королевствах. Если только на севере, где свеи трезубцами били пятнистую рыбу в горных реках. Но опять же – рыбу, а не птиц. Да и разбег зубьев у тех трезубцев был иным.
Старший мастер стражи Долиум явился не один, а с королевским магом Окулусом. В другой раз Вентер не преминул бы отпустить пару шуток, уж больно нелепо они смотрелись рядом – толстый, словно вставший на задние ноги боров, здоровяк Долиум и бледный и худой, как помоечный червь, маг. Но теперь было не до смеха, и дурак бы понял; в день королевского выезда, на знамени которого разметал крылья белый ворон, подобный знак мог означать нечто большее, чем неудачную шутку.
– Что со следами? – скривился от увиденного Долиум.
– Нет следов, – с досадой махнул рукой Вентер. – Да и дождь прошел под утро. Со снегом. Шагов тоже не было слышно. Думаю, что шутник был в мягкой обуви и в плечах имел размах побольше, чем у нас с тобой. Если встал на плечи к приятелю, то вполне мог напакостить. А там, кто его знает. Я послал стражу по дорогам, но вряд ли кого разыщут.
– Один из малумовских головорезов? – понизил голос Долиум.
Дозорные младшего брата короля, которых тот привел с севера, под описание подходили – и сами из свеев, и плечи у них были едва ли не шире любых атерских плеч, и обувь носили мягкую, без подбитых сталью каблуков, да вот только все двадцать провели ночь за стенами, в этом Вентер был уверен.
– Похожий кто-то, – задумался мастер стражи.
– Нет магии, – начал стирать с ворот нанесенные на скорую руку колдовские знаки Окулус. – Шутка, думаю. Можно снимать птицу.
– Ассулум! – откликнул юного стражника Вентер. – Принес лестницу?
– Не спеши, – остановил стражника Долиум. – Король велел не трогать птицу, пока он не увидит ее собственными глазами. Хотя… А ну-ка?
Мастер стражи постучал прислоненной к воротине лестницей о землю, смахнул с шапки посыпавшийся с перекладин лед, отстранил юркого стражника-мальчишку и, кряхтя, полез вверх.
– Ну что там? – крикнул снизу Вентер.
– Трезубец свейский, – проворчал Долиум. – Железо дрянь, хотя выковка неплохая. Но точно свейский. У малумовских таких нет, кстати. Надо будет переговорить с ними. Но на нем и клейма никакого нет. Крайние зубья разжаты в стороны. Однако здоровяк доставил гостинец. Да и зубья разжимала не девка. И в мореный дуб они вышли не меньше чем на ладонь. Да на нем висеть можно! Куда там, у нас в городе таких силачей нет!
– Не о том я, – сдвинул брови Вентер. – Птица крашеная или белая?
– Белая, – после паузы пробурчал Долиум.
Вентер скрипнул зубами. Случалось, забавлялись лаписские подростки, ловили лесную птицу да мазали мелом. Не убивали, конечно, выпускали на торжище. Эту птицу выращивали специально, потому как в лесу белый птенец живет недолго, свои убивают…
– Свои убивают, – зачем-то повторил вслух всплывшую в голове мысль Вентер.
– Крылья зачем выщипали? – покосился на стоявшего внизу мага Долиум.
– А кто их знает? – пожал плечами Окулус. – Нужны, значит. Может, для письма?
– Да ну? – удивился Долиум. – Нешто тебе ворон – гусь?
– Так знак королевского дома Лаписа белый ворон, а не гусь? – неуверенно пробормотал маг.
– В том-то и дело, – начал слезать с лестницы Долиум. – Вот ведь принесла нелегкая птичку.
– Отменит выезд король? – спросил мастера Вентер.
– Отменит? – усмехнулся тот. – Да никогда!
Король выезд не отменил. Увеличил охрану, пустил вперед дозорных, назначил ночевки в надежных постоялых дворах, но тревогу, охватившую его подданных, не развеял и через неделю. Неспроста королевский кортеж, который в последний день пути вытянулся по старой ардуусской дороге сквозь чахлый ельник на три сотни шагов, двигался без обычных для такого случая песен и переливов атерского рожка. Впереди молчаливо держалась главная стража, за ней король с королевой, за ними опять стражники, затем дети, кое-кто из наставников, слуги, мулы с самым необходимым скарбом, в хвосте – наемники Малума – дозорные союза девяти королевств. Свеи должны были еще пару недель прохлаждаться в Лаписе, заливаться вином да приставать к лаписским вдовушкам, но после явления на воротах белой птицы король приказал младшему брату следовать с дозорными за кортежем, и вот уже неделю двадцать широкоплечих молодцев обозначали готовность королевской свиты к любым неприятностям. Серьезных неприятностей вроде бы не случилось, но близкий конец дороги, хоть и сулил облегчение, все же не радовал. Не могло завершиться хорошо то, что началось плохо.
Приметы на то и приметы, чтобы сбываться во всякую пору – и в праздности, и в напряге. И если пришпиленный к воротам полуощипанный белый ворон показался сначала неудачной шуткой какого-то королевского ненавистника, то повешенных над дорогой отнести к шутке было нельзя никак. Висельники всегда были плохой приметой. Тем более что эти точно совпадали с мрачным предначертанием будущей смерти из сонника старшей сестры короля – бойся, если приснятся тебе два голых безымянных трупа на двух горелых соснах один против другого через проезжий путь. А если подобная пакость явится не во сне, а наяву? И ведь случилась эта оказия в первый же день, в который кортеж едва успел отдалиться от лаписских ворот с уже подсохшим кровавым пятном от снятой птицы, прошел через узкую теснину Холодного ущелья, миновал неприступные бастионы граничной крепости Ос с шишкой сигнальной башни над скалами, оставил за спиной ленту заледеневшего подъема в горы и Гремячий каменный мост через Малиту, вышел на приречный тракт, и на тебе – висельники тут как тут. Болтаются на закопченных с давнего лесного пожара соснах. Ни ардууские, ни лаписские: те далеко, а из этих вроде никто не пропадал, разве только деревеньку одну оползнем накрыло с месяц назад на склоне, но все, кто там погиб, под камнем со льдом и остались. Так что явились мертвецы на пути королевской свиты ни из-под суда, ни из-под грабежа, а с неясным намеком. Свежие, чуть примороженные, без тлена, но без одежды, без лиц, лишь с кровавыми пятнами вместо них, да с волосами, опаленными в корень. Один справа, другой слева, ни колдовства, ни пометки какой на телах, разве только следы срезанных пут на руках и на ногах, и все это с явной подсказкой – смерть близко. Мухи уже вились – день-два, и поползет запах мертвечины или в сторону Кирума, или Лаписа, или за реку в сторону Фиденты. В другое время кортеж бы развернулся, пошел иной дорогой, либо встал и ждал, пока будут сожжены трупы да очищена, выверена земля на сто шагов во все стороны, но времени не было, никто не задержит ардуусскую ярмарку ради суеверий лаписского короля. Да и где ж другая дорога из лаписской теснины об эту пору? Все-таки не лето, весна только пыжится, снег и лед властвуют на горных тропах. Или через Фиденту окружной путь закладывать? И вот уже шесть дней миновало, а словно тяжкий груз придавил каждого из отряда, разве только наемники раскатывались гоготом время от времени в его хвосте.
Кама – младшая дочь короля Лаписа – стройная семнадцатилетняя девчушка с копной темных с медным отливом волос, мягкими чертами лица и твердым взглядом, в котором, по слухам, утонул не один молодой лаписский воин и в будущем были обречены утонуть молодые воины всей Анкиды, привычно пробежала пальцами по поясу, проверила ножи, крепление меча, край небольшого щита, притороченного к седлу, сумку с кольчужницей, ощупала застежки жилета из сыромятной кожи. Что-то неясное не давало девчонке покоя. И не боль, которая еще с вечера ударила в живот, согнула ее пополам, едва дала отдышаться, а теперь подступала к горлу. Боль, которая всерьез обеспокоила ее мать, хотя и не заставила Каму остаться со стражей на последнем постоялом дворе. Что-то иное, внешнее, чужое. Опасное и неотвратимое. Столь страшное, что не только недавняя тошнота, но и жгущая изнутри радость от скорого свидания с тем, кто занимал сердце девчонки, меркла. И ведь всю неделю, с того момента, когда увидела распятую птицу, и еще сильнее со скрипа горелых ветвей под тяжестью висельников, будущая радость справлялась с ожиданием неприятностей, ночью справилась и с накатившим недугом, и вот, когда путь уже иссякал, словно и сама иссякла. Так может, не справилась? И предчувствие беды – всего лишь следствие обычной тошноты? Или тошнота сама по себе, мать говорила, что случается подобное, хотя и Кама не маленькая девочка, чтобы пугаться глупостей, а тревога сама по себе? Ведь не ветер же развешивал мертвых птиц на воротах и висельников на ветвях? Нет, это сделал какой-то негодяй, который если и не желал смерти никому в Лаписе, то уж никак не насылал на горное королевство благоденствие и покой. Ничего, все откроется. Мать говорила, что ничего нельзя скрыть. Если жизнь подобна книге, то, переворачивая ее страницы, неминуемо видишь обратную сторону прочитанной. Однако невелика радость – узнавать причины горести после того, как несчастье уже произошло. Вот уж не хотелось бы никакой беды, лучше недуг, чем еще какое несчастье. Тем более что с недугом Кама справиться могла. Да и что там справляться, амулеты Окулуса свидетельствовали, что яда нет, болезни нет, просто так сошлись звезды, значит, скрипи зубами, думай о чем-то другом, а не о собственном животе, да хоть о той же померкнувшей радости или о пройденной почти до конца дороге. Кама снова обернулась, скользнула взглядом по хмурым лицам наставников, прищурилась, вглядываясь в сияющие белым вершины. Вновь задумалась о том, о чем думала с самого утра.
От Лаписа до Ардууса лежали двести лиг пути, которые теперь уже остались, считай, за спиной. Напрямик, через ардуусский кряж, пастушьими тропами – ближе, лиг сто пятьдесят, но той дорогой в распутицу не только конный, но и не всякий пеший проберется, тем более что снег еще лежит на перевалах, горные приюты пусты, а на большую весеннюю ярмарку, да еще на столетие союза девяти королевств следовало отправляться всем семейством, что и случилось, несмотря ни на какие приметы, благо было на кого оставить хозяйство. Средний брат короля Латус не слыл любителем ярмарочных забав, ему хватало любви к винному погребу, в котором томились бочки с лучшим тиморским квачем. Однако не стоило думать, что пристрастие к крепким напиткам могло лишить казначея и первого королевского советника ума или чести. Честь Латуса не смывалась никаким вином, а помрачнение ума случалось нечасто и обычно благополучно проходило к первому после возлияния утру. К тому же за казначеем присматривали сразу двое: королева-мать – старуха Окка, и ее старшая дочь, обладательница того самого сонника, – Патина Тотум, которую не то что Латус, сам король Тотус остерегался, и которая уж точно была опаснее любых висельников.
Следовало добавить, что побаивались Патины не только ее братья. Вся королевская челядь страшилась ее пуще огня и провожала счастливчиков, отбывающих вместе с королевским выездом в Ардуус, с нескрываемой завистью. Патина Тотум, единственная из пятерых отпрысков королевы-матери, не связала себя узами брака. Ее четыре с лишком локтя роста, широкие плечи, грозный рык и стальной взгляд внушали ужас не только слугам и робость всем возможным, ныне уже забытым женихам, но и многочисленным племянникам и племянницам. Вряд ли Патина так уж радовалась собственному безмужеству, но со временем убедила себя, что, отправив в Ардуус невесткой младшую сестру Куру, никакой возможности устроить собственную судьбу сама себе не оставила, потому что из трех ее братьев старший Тотус, надев на себя корону, перестал видеть то, что творилось у него под носом, младший Малум с рождения слыл изрядным пройдохой, а средний Латус при всех своих уме и чести был чересчур мягковат, не следовало оставлять королевство на этакого увальня даже на недолгий срок. Да и его здравомыслие вызывало сомнения. Уже то, что двадцать два года назад Латус связал жизнь с сестрой почтенного Салубера Адорири – короля Утиса, у осведомленного подданного любого атерского королевства вызывало если не оторопь, то изрядное удивление. Пустула Адорири еще в девичестве слыла воплощенной мерзавкой, во всяком случае, она была способна испортить настроение кому угодно, даже не сказав ему ни единого слова. Хватало взгляда, в котором всякий мог отыскать собственный сорт отвращения, а то и ненависти. Поговаривали, что даже комары не кусают Пустулу, потому как кровь ее наполнена ядом. Змеи, после ее появления в королевском замке, куда-то подевались! Ядовитые пауки исчезли! (Не потому ли хозяйственная Патина отчасти благоволила жене среднего брата? И еще интересно, как Латус сумел зачать с Пустулой двоих детей? Сонным снадобьем ее опаивал, что ли?) Во всяком случае, если Латус Тотум и хотел почти на месяц избавиться от выпавшего ему утисского счастья, лучшего повода придумать было невозможно; вечно недовольная всем и всеми, его супруга ярмарку пропустить не могла. Где еще встретишь сразу всех близких и дальних родственников, похвастаешься новыми одеяниями, поделишься сплетнями да изойдешь желчью в ответ на чье-нибудь хвастовство? Да и детишек пора было пристраивать, понятно, что измельчал по этикету приплод – крови королевской, но второго ряда, так что делать? И королевским детям не век в принцах числиться. А в маленьком Лаписе, как головой ни крути, вокруг только близкие родственники. Куда же податься, как не на ярмарку? Где еще бродят знатные женихи да невесты с тугими кошельками? А для кого-то, у кого на лбу брезжат отсветы возможной короны, но собственный род недостаточно знатен, и не слишком богатые дети Латуса Тотума могут показаться выгодной партией.