Музыка Рода Человеческого

В те промежутки времени, когда Глория дотошно проверяла саму себя, он любовался её детским личиком, в котором прослеживалась взрослая серьёзность. Она была предоставлена самой себе, и поначалу он боялся хоть както нарушить её настрой.

«На кого она похожа? – думал про себя Композитор,

вспоминая лучшие свои годы, проведённые с учениками.

– Её задумчивые глаза, беглый взгляд и отблеск монитора на лице. Тонкая линия губ, слегка вытянутый подбородок и едва заметные скулы».

– Какому классику ты отдаёшь предпочтение? – поинтересовался Композитор в конце этой работы.

– Не хочу вас обидеть, мистер, но вопрос, наверное… глупый.

Мужчина изменился в лице.

– Из американских композиторов трудно кого-то выделить, потому что Америка, по сути, образовалась из выходцев европейских держав, а в школах преподают классику

Европы и России. Вы же сами знаете.

– Россия… – растягивая слово, произнёс Композитор.

– Да, Россия. Мне из русских очень нравится Прокофьев8.

Руки Глории опустились на клавиши и стали играть Танец рыцарей9, но звук в динамиках очень скоро пропал.

– Но почему, мистер? – с обидой в голосе спросила Глория.

– Что в этом может быть хорошего?

– Хорошего? – переспросила девочка. – А что может быть в этом плохого?

– Я сказал нет, Глория! Точка.

– Что же мне играть?

– Что угодно. Чимарозу10, Генделя11. Хоть Бетховена12.

– Чимарозу и Бетховена я играла на конкурсе. И если вы не забыли, в одной из своих программ я играла импровизацию на них.

Вспоминая события только что минувших дней, Глория взяла первые несколько аккордов из своей конкурсной программы. Начала она с произведения Чимарозы.

– Если бы я попросил охарактеризовать музыкой твоих родителей, ты смогла бы это сделать? – снова перебил Композитор.

Глория перестала играть и задумалась. Её посетила

странная мысль – она совершенно не помнит события, случившиеся в автобусе или рядом с ним, но прекрасно помнит каждый прожитый день в театре и за его пределами. Но почему вдруг театр, а не дом, где были мама и папа?

– Умеешь ли ты анализировать людей и выражать в музыке свою любовь, интерес и привязанность к ним? – продолжил тем временем мужчина, наблюдая за девочкой. – Скорее всего я угадаю, что маму ты любишь больше всего.

– Маму, – произнесла с непонятной интонацией Глория, затуманенно глядя на клавиши.

– Почему ты стала такой грустной?

– Вам показалось, – сухо ответила девочка, подняв глаза на камеру. – Не обращайте внимания, прошу вас.

– Хорошо, тогда ответь мне, кого из родителей ты смогла бы охарактеризовать игрой на инструменте? И главное как?

Как бы ты хотела, чтобы звучала мелодия, описывающая, к примеру, маму?

– Это довольно сложное задание. Боюсь, что я сразу не справлюсь.

– Жаль. Хотел вызвать у тебя эффект неожиданности.

Посмотреть, как сработало бы твоё воображение.

– Отца! – выпалила Глория.

– Прости…

– Я хочу сыграть мелодию, которая охарактеризовала бы моего папу Фрая!

Композитора смутило переменчивое настроение, но предпочёл никак не комментировать её выбор.

Пальцы Глории вновь легли на клавиши. С первых нот вступления Композитор узнал произведение Джорджа Гершвина «Рапсодия в блюзовых тонах»13, которую она играла, не поднимая глаз, непринуждённо, но очень проникновенно.

– Я редко его видела, – тихо произнесла Глория. – Лишь с годами я стала понимать, как много он делает для меня и мамы. Его любовь мы чувствовали на расстоянии. Он именно тот человек, который с особым трепетом произносит твоё имя.

Она подняла глаза и добавила:

– Понимаете, о чём я?

Мелодия продолжала звучать и создала в тесном пространстве «кокона» неповторимую атмосферу, наполненную согласием и интимностью. Звучание, льющееся из-под пальцев Глории, было таинственным и ровным, словно вырисовывало недописанную картину из детства. Здесь не было места для пауз и замечаний Композитора. Ремни, обхватывающие её руки чуть выше локтей, привели к тому, что она несколько раз сбилась, но в этом Глория видела знак сглаживания шероховатостей своей игры.

– Я мысленно посвящала ему все свои выступления, – произнесла Глория. – Он был со мной и, наверное, понимал на расстоянии, как мне тяжело.

– Он имел на тебя такое сильное влияние? – тихим голосом спросил Композитор, стараясь не сбивать продолжавшуюся игру девочки.

– Я совсем не помню его, когда мне было года три, четыре. Он появился в моей жизни как посторонний человек, и поначалу я не могла мириться с тем фактом, что у мамы есть ещё кто-то кроме меня. Это звучит странно и смешно – мне не более пяти лет, а я уже контролирую круг знакомых моей мамы. Видели бы вы, как менялась мама при появлении моего отца. Её глаза, да и она вся словно загоралась. В ней пробуждалась жизнь. Иногда мне становится стыдно за то, что я не замечала этого и поэтому позволяла так себя вести.

– Ну, наверное, это простительно,– произнёс мужчина, пролистывая у себя на компьютере в одном из окон браузера редкие семейные фото Глории. – Ведь ты была совсем маленькой.

– Маленькой, но даже совсем маленьким, нам кажется, что мы абсолютно взрослые люди.

Повторив отрывок произведения ещё раз, руки девочки опустились.

– Когда мне было лет восемь, отца отпустили в продолжительный отпуск, и он, посоветовавшись с мамой, взял меня в свой пикап, и мы уехали в Фолли-бич14. Ему нравился джаз и госпел, помню, как в его машине постоянно звучали Армстронг15, Миллер16, Гершвин, Паркер17, Синатра18, Дэвис19. Ему безумно нравится опера «Порги и Бесс»20. Он много читал про создание этого произведения, и его вдохновила история о том, как Гершвин однажды посетил Фолли-бич.

Мой отец никогда там не был. И вот однажды он приехал туда вместе со мной.

– Наверное, там очень красиво?

– Красиво, – повторила Глория с улыбкой. – Там своя атмосфера.

Глория сложила руки и опустила голову. В «коконе» отзвучала последняя нота. Композитор вздохнул, остановив свой взгляд на лице девочки.

– Может, нам стоит сменить тему? – нарушил тишину Композитор. – Как ты думаешь?

– Нет, – резко ответила девочка. – Я доиграю эту композицию.

Она играла, до конца не понимая, что с ней происходит.

Мелодия перестала быть похожей на оригинал, но от этого не стала хуже, а перед глазами Глории всплывали моменты жизни, когда она, держась за руку отца, шла вместе с ним по пляжу и парку Фолли-бич. Слева от неё проходили красивые молодые пары, очень легко одетые. Подолы невесомых длинных платьев девушек развевались по ветру, волосы парили вокруг их лиц, а парни с белоснежными зубами улыбались солнцу, уходящему за горизонт. Мелкие и частые мини-гостиницы создавали бесконечную панораму ярких огней вдоль пешеходной аллеи. А справа манил прохладным солёным воздухом бесконечный океан. С тех пор она на всю жизнь запомнила звук прибоя. Дрожащей рукой она сжимала крепкую и надёжную, как тогда казалось, руку отца.

Уловив для себя интересные мотивы, Композитор вожделенно придвинулся к одному из мониторов, на котором стали появляться ноты. Так продолжалось несколько минут, пока Глория снова не опустила руки, оставив своей игрой эхо красивых нот.

Выдержав паузу, Композитор зааплодировал.

– Это неправда, – смущённо произнесла Глория. – Моя игра не представляла ничего особенного.

– Должен с тобой не согласиться, моя дорогая.

– Вы мне льстите.

– Нет.

В мониторе у Глории высветился очередной фрагмент каких-то нот, который отличался от предыдущих разве что только цветом заднего фона. Он был менее белым и напоминал больше цветную ксерокопию страницы. На мониторе в «коконе» Глории высветились какие-то ноты с указанием темпа и заглавием, по всей видимости, произведения.

– Глория! – с трепетом произнёс Композитор. – Сейчас я хотел бы возвратиться к тому, из-за чего ты здесь, а именно, к произведению, над которым я работаю.

Глория посмотрела на камеру, а затем перевела взгляд на экран монитора.

– С твоей помощью и юным взглядом на жизнь я хочу развить и усовершенствовать это произведение, доведя его до совершенства, – продолжал Композитор. – Я хочу от тебя свежих идей и мыслей. Я хочу, чтобы между нами было доверие. Поэтому мне будет интересно всё, что ты сможешь сыграть. Любую музыку и созвучия, которые возникнут у тебя в голове и мыслях, я готов с ней ознакомиться, выслушать и доработать.

– Вы думаете, у меня получится? – с сомнением спросила девочка.

– Глория, я совсем не думаю об этом. Потому что знаю и хочу верить в то, что ты будешь думать только о музыке.

Никто из нас не застрахован от ошибок. Поэтому мы будем пробовать и играть. А ночью, когда ты будешь спать, я буду прорабатывать материал раз за разом, доводить его до совершенства. Так что у нас всё получится. Впереди очень много работы, и она тебе понравится.

– Понравится?

– Вспомни всех тех ребят, которые были с тобой с самого начала, – голос Композитора стал более мягким. – С самого начала, ещё в музыкальной школе. Вспомни всех соперников на фестивалях и конкурсах.

– Их лица печальны, – словно в бреду произнесла Глория, вспоминая своих сверстников.

– Да, но то, что творится внутри них, не остановить. Их движения отточены, их головы тяжелы, их тела – сила музыки и темп. Музыка притягивает и не отпускает до своего окончания.

– Когда прервать музыку – решать только музыканту, – перебила девочка мысль Композитора.

– И это тоже, – поддержал он её.

– Это будет опера? – спросила Глория, просмотрев предложенный на мониторе материал.

– Нет. Это больше похоже на просто длинное произведение. Музыкальный цикл, рассказывающий о большой трогательной истории.

– Вы работаете по сценарию?

– Не совсем, моя дорогая. В голове одного моего друга зародилась одна жизненная история. Мне она очень понравилась, показалась интересной, хотя в ней нет ничего особенного.

– Расскажите. Мне кажется, если вы посвятите меня в вашу историю, я смогу вам чем-нибудь помочь.

– Это история о человеке, которого все называют «укрывающий». Он портной, и его руки превращают обычную ткань в интересные вещи, носить которые дозволено не всем.

– А кому?

– Автор умалчивает об этом, – с некой тоской произнёс мужчина.

– И что было дальше?

– Ему с трудом удаётся продавать свой товар, и однажды он подумал, что, гуляя по городу в одежде, сделанной своими руками, он тем самым создаст себе рекламу. Но вместо этого вокруг него происходили странные вещи.

– Какие? – Глория сгорала от любопытства.

– С прохожими случаются несчастные случаи. Кого-то сбивает повозка, кого-то избивают в уличной передряге. Он оказывается один на один с умершим, и как это положено, моя дорогая, труп необходимо накрыть какой-нибудь материей.

– И он оставляет свою одежду? – догадалась Глория.

– Совершенно верно. Он снимает с себя материю и накрывает лежащего. Обычно он уходит, но с некоторыми он пытается говорить, пока не приедет полиция или кладбищенский работник. Его мысли чисты, диалоги красивы и наполнены глубоким смыслом. И ему неважно, кто перед ним:

богач или бедняк, алкоголик или душевно больной.

– Интересный сюжет. И чем всё закончилось?

– Ничем. Такое можно рассказывать бесконечно долго.

Ведь это история больше о нас, о людях. В нашем с тобой, Глория, случае, одна голова хорошо, а две лучше.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду то, что мне уже много лет и за плечами у меня огромный опыт. Я слушаю музыку всех направлений, посещаю различные музыкальные церемонии, я преподаю больше сорока лет. Но, несмотря на всё это, из-под моих пальцев будет всегда звучать та мелодия, которая характеризует только меня и то многое, что вложили в меня мои учителя. Я не могу писать так, как писал, скажем, Бетховен или Моцарт21. Я хочу добиться разноплановости, использовать все краски и диапазоны звучания. Я искренне верю твоим и своим возможностям. Плодом наших с тобой игр будет величайшее творение человечества из безграничного контраста всего семи нот. Я буду давать тебе для ознакомления всего лишь части произведений, как это уже было сегодня. Я не хочу тебя запутывать подробностями – это будет для тебя лишней ин формацией. Не хочу заострять твоё внимание на том, где я, к примеру, зашёл в тупик или не могу определиться с выбором одного варианта. Я хочу довериться тебе и услышать твои мысли, которые ты переложишь на музыку.

Глория задумалась, опустив веки.

– Глория, – снова произнёс Композитор. – Я никогда не забуду, как рукоплескал тебе зал. Я стёр тебе память, но ты должна это помнить. Тот зал, конечно, не отличается от десятков других залов, где ты демонстрировала свой талант, но всё же. Я не мог ошибиться в тебе, поверь. В том зале не было ни одного, кто был бы лучше тебя.

Композитор взял пару первых аккордов той композиции, ноты которой были отображены на мониторе перед пленницей. Вскоре Глория подхватила мелодию, стала пробовать импровизировать, экспериментируя даже с тональностью и темпом. Каждый раз, когда она сбивалась, оправдывалась тем, что она всего лишь пробует и что обязательно постарается прийти к чему-то более созвучному и мелодичному. В ответ Композитор старался её поощрять и советовал, чтобы она не обращала внимания на возникающие ошибки и недочёты.

Примерно через полчаса он поменял принцип работы – на сей раз не стал ничего выводить на её монитор. Все последующие музыкальные фрагменты она воспринимала на слух. Предоставленная самой себе, Глория пробовала импровизировать, не отрывая пальцев рук от клавиш пианино.

То, что выдавала девочка, приятно удивляло Композитора.

В ней определённо был талант, думал он про себя, не замечая как один час сменялся другим.

– Весьма неплохо. Очень неплохо! – с удовольствием и приятной усталостью произнёс голос.

– Мне тоже понравилось, – согласилась девочка. – У нас проходили похожие занятия, но с вами это было увлекательнее.

Глория опустила глаза, осознав всю абсурдность сказанного.

Как же ей сейчас хотелось, как это было всегда после занятий в музыкальной школе, выйти на улицу и по знакомому

маршруту пройти три квартала вниз и один налево, туда, где жила её любимая мама, где находился их дом, наполненный запахом свежеиспечённых гренок с маслом и расплавленным сыром.

– Ты не проголодалась? – словно прочтя её мысли, спросил Композитор. – По времени тебе пора поесть.

– Я как раз думала о еде, – ответила Глория.

Композитор рассказал ей о том, что из еды у него есть практически все, что она может пожелать. Он заранее предупредил её, что вся еда в желеобразном виде. В итоге обед Глории состоял из куриного бульона, овощного рагу и чая, который вновь показался ей больше горьким, нежели сладким. Композитор объяснил ей, что в еду добавлены специальные витамины, способствующие поддержанию тонуса в её организме. Вследствие того, что девочка будет вести неподвижный образ жизни, особая доза витаминных добавок пойдёт ей только на пользу. Она не обратила внимания на его сообщение, так как ничего в этом не понимала, а из-за накопившейся усталости не особенно хотела вникать.

Пока Глория ела, прижимая губы к пищевым трубкам, Композитор, сидя в кресле и пролистывая получившийся за день материал, пришёл к выводу, что проделанная работа оказалась очень продуктивной. В отличие от Глории, помимо приятной усталости он начал испытывать также чувство радости. Закрывая все приложения на своём компьютере, он обратил внимание, что Глория уже спит, запрокинув голову в сторону. Композитор потушил свет и всё оборудование в «коконе» Глории, после чего дёрнул рычаг, приведя в движение кресло девочки. Сопровождаясь тихим щелчком и скрипом, её кресло опустилось до пола. Прекрасное, юное создание погрузилось в глубокий сон. Чёрная пустота в «коконе», словно сговорившись с кожаными ремнями на руках и щиколотках, что удерживали пленницу, обволакивала её обнаженное прекрасное тело: сформировавшаяся грудь медленно вздымается, плоский живот опускается ниже с каждым выдохом воздуха. И если бы кто-то был сейчас рядом с ней, ему могло бы показаться, что от её дыхания запотевают полиэтиленовые стены. Ленивые звуки тишины застыли во времени до следующего момента, когда кто-то придёт и включит в её «коконе» свет. Тот, кто готов проделывать это много раз.

Комната Композитора была пропитана табачным дымом. Он подумал, что было бы неплохо на какое-то время покинуть рабочее место. Выйти во двор и погреться на солнышке, обзвонить некоторых знакомых и узнать, как у них идут дела. Ближе к вечеру он в первый раз за этот день поест, поймав себя на мысли, что рядом с ним нет никого, кто бы заботливо напоминал об этой необходимости. За час до заката солнца он возьмёт собаку и пройдётся с ней, наблюдая, как резво пёс пересекает заснеженное поле.