Дикая Охота: Легенда о Всадниках

Глава 20: Вода

Трек: Under – Alex Hepburn – Глава 20

Сознание возвращалось ко мне медленно, как приливная волна, накатывающая на песчаный берег – неспешно, неумолимо, смывая последние остатки беспамятства. Сначала я почувствовала тяжесть. Не просто усталость, а всепоглощающую тяжесть, впившуюся в каждую кость, каждую мышцу, отяжелившую даже веки. Казалось, моё тело вдавили в матрас, и оно не в силах сопротивляться. Потом до меня донеслось ровное и размеренное дыхание где-то совсем рядом, за стеною моего слуха. Я лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к этому ритму и пытаясь собрать воедино разрозненные осколки памяти. Они возвращались обрывками, как клочки обугленной бумаги: пронизывающая белизна тумана, испещренная шрамами спина Джаэля, его низкий, глухой голос, рассказывающий о боли и долге, алое, яркое пятно на моей ладони, и наконец – мягкая, но окончательная темнота. Я была в своей комнате. Снова. Все в той же каменной клетке с видом на бесконечное ничто.

Тишину, нарушаемую лишь моим хриплым дыханием, разрезал спокойный, узнаваемый голос.

– Селеста. Проснись.

Я медленно, с невероятным усилием, разлепила веки. Люциан стоял у кровати, его незрячий, заштрихованный бледными шрамами взгляд был направлен в мою сторону с пугающей и необъяснимой точностью. Его аристократичное лицо, обрамленное серебристыми прядями, казалось еще более бесстрастным и отрешенным, чем обычно.

– Я подготовил для тебя ванную комнату. Она прямо за дверью, следующая за твоей. Там уже налита теплая вода, и я положил туда свежую одежду. Постарайся умыться и привести себя в порядок, тем более, есть вероятность, что Каэлион вернется совсем скоро, возможно, сегодня. И тебе стоит выглядеть… соответствующим образом. Не как жертва, принесенная на алтарь, а как участник предстоящего разговора. – Он слегка повернул голову, и его невидящие глаза, казалось, сканировали моё состояние. – Я буду ждать за дверью. Если услышу какой-то шум, падение или если тебе станет плохо – позови. Я приду немедленно.

Сказав это, он так же бесшумно развернулся и вышел, оставив дверь приоткрытой. Я лежала, уставившись в потолок, и переваривала его слова, ощущая странное, щемящее чувство в груди. Каэлион вернется скоро. Эти слова отозвались в моей измученной душе не просто эхом, а целой симфонией противоречивых чувств – не было чистого страха, не было и радости. Это была тревожная и колючая надежда, смешанная с горечью и отчаянием, ищущая хоть какую-то, даже самую зыбкую точку опоры в этом рушащемся мире. Он был и тюремщиком, и единственным ключом. И его возвращение означало конец неопределенности, какой бы ужасной эта определенность ни оказалась.

Собрав всю свою волю в дрожащий комок, я заставила себя подняться. Это было сродни подвигу. Каждое движение отзывалось глубокой, ноющей болью в мышцах, суставах, даже казалось, что хрустели кости. Голова закружилась и поплыла, а в груди, как живое существо, что-то тяжело и влажно булькало, напоминая о своей разрушительной работе. Я, пошатываясь и держась за спинку кровати, а потом и за холодную шершавую поверхность каменной стены, поплелась к двери, чувствуя себя древней старухой, а не девушкой.

Ванная комната оказалась небольшой, аскетично чистой, но в ней было нечто, напоминающее о цивилизации. Стены были из того же темного, грубого камня, что и везде, но здесь стояла массивная медная ванна, наполненная водой, от которой поднимался лёгкий, соблазнительный пар, от которого запотели ближайшие камни. На простом деревянном табурете аккуратно лежало сложенное темно-серое платье, похожее на предыдущее, но сшитое из более мягкой, тонкой шерсти. И было еще одно окно, такое же большое, как в моей комнате, и так же безжалостно затянутое непроглядной, молочно-белой пеленой, напоминающей, что побег невозможен ни в физическом, ни в визуальном смысле.

С огромным трудом, почти падая, я разделась, еле как справляясь с пуговицами и тесемками на старой одежде. И, наконец, забралась в воду. Теплота, почти горячая, обняла мое израненное внутри тело, и я на мгновение закрыла глаза, позволив себе просто существовать в этом моменте, наслаждаясь иллюзией комфорта и безопасности. Но блаженство было недолгим. Я открыла глаза и посмотрела на себя.

Испуганная девушка была лишь бледной тенью. Настоящий ужас был на коже. Черные вены. Они были повсюду, как ядовитый плющ, оплетающий руины. Они покрыли мои руки густой сеткой от плеч до самых запястий и пальцев, опутали ноги от бедер до щиколоток, извивались по плоскому животу и ребрам, поднимались к ключицам, словно ядовитые щупальца, жаждущие добраться до горла и задушить последние проблески старой жизни. Мое тело превратилось в живую, дышащую карту какого-то чужого, враждебного мира. Я провела дрожащими пальцами по холодной, испещренной черными линиями коже на животе. Они казались чуть выпуклыми, чуть более осязаемыми, чем вчера. Если это Гримфаль делает это со мной… если эта земля впивается в меня так… то она уже почти поглотила меня целиком, – с горькой, почти что безразличной покорностью подумала я. Она впустила меня внутрь, сквозь свои разломы, и теперь методично, не спеша, перекраивает по своему образу и подобию. Стирает Селесту. А что будет на её месте?

Я провела в воде довольно долго, отчаянно пытаясь смыть с себя не только липкую грязь и пот последних дней, но и часть того всепроникающего ужаса, что въелся в меня, как эта чернота в кожу. Я вымыла голову, смывая с волос запах болезни, страха и отчаяния, втирая в них простое, но пахнущее травами мыло, пока кожа на голове не заныла от усилий. Когда я, наконец, вышла из остывающей воды и обернулась простым, грубым, но чистым и сухим полотенцем, мне показалось, что дышать стало чуть легче. Не физически – грудь по-прежнему хрипела и болела, – а морально. Эта простая чистота стала моим маленьким, ни на что не влияющим, но оттого не менее важным актом сопротивления. Я еще не сдалась.

Я надела новое платье. Оно оказалось на удивление легким, мягким и, как ни странно, хорошо сидящим. Волосы, вымытые, но мокрые, тяжелыми прядями падали на плечи. У меня не было ни сил, ни возможности как следует их высушить или расчесать. Попрошу расческу позже, – смирившись, подумала я, сгребая их руками в неаккуратный узел. После… после того, как Каэлион объявит свой вердикт. Если будет «после».

Я медленно, все так же держась за стены, вернулась в свою комнату и опустилась на край кровати, чувствуя, как дрожь в ногах постепенно утихает, сменяясь глубокой, выматывающей усталостью. Я сидела, пытаясь пальцами привести в порядок спутанные влажные пряди, и вдруг услышала шаги. Они были не такими, как у Рена – бесшумными и скользящими, или у Люциана – легкими и осторожными. Эти шаги были твердыми, уверенными и властными, отчеканивающими каждый шаг по каменным плитам коридора. Они приближались именно к моей комнате. Странно, – мелькнула тревожная мысль. Люциан сказал, что будет ждать за дверью… Неужели что-то случилось?

Прежде чем я успела испугаться по-настоящему, дверь распахнулась – не резко, а с некой веской и непререкаемой плавностью. На пороге, залитый тусклым светом из коридора, стоял он. Каэлион.

Я застыла, словно пораженная громом. Не в силах пошевелиться, не в силах издать ни звука. Он вернулся. На два дня раньше, чем я ожидала или чем предсказывали близнецы. И вид его, такой знакомый в каждой детали – от чёрных, слегка вьющихся волос, собранных в низкий хвост, до широких плеч, затянутых в дорожный плащ, и до холодных, пронзительных серых глаз, – вызвал во мне не поддающуюся логике бурю. Это был не просто испуг, не просто облегчение. Это был стремительный, всесокрушающий прилив чистейшей, животной радости, смешанной с таким глубоким, таким острым чувством облегчения, что все барьеры, вся осторожность, весь страх – мгновенно испарились. Я действовала, не думая, движимая неким слепым порывом.

Я сорвалась с кровати и, не помня себя и не думая о последствиях, бросилась к нему. У меня не хватило сил поднять ослабевшие руки, чтобы обнять его за шею, как обняла бы отца или Лорана после долгой разлуки. Вместо этого я просто прижалась к его груди, обхватив его за торс, уткнувшись лицом в прохладную, пропахшую дорогой ткань его плаща. Я вся дрожала, как в лихорадке, сжимая его так сильно, как только позволяли мои истощенные и больные мышцы.

От него пахло дорогой, настоящей, долгой и трудной. Холодным, колючим ветром снежных перевалов, ледяной пылью, дымом далеких походных костров, потом лошади и кожей седла, и чем-то еще – острым, неизвестным, металлическим и древним, что было самой сутью Гримфаля, его кровавой и таинственной душой. И этот сложный запах, который должен был отталкивать, сейчас казался мне самым желанным, самым родным и знакомым ароматом на свете. Я по нему соскучилась.

Соскучилась по его молчаливой, незыблемой уверенности, по его силе, которая была страшна, но которая одна только и могла остановить хаос, поглотивший мою жизнь. Он был единственной константой в этом кошмаре.

Прошло, наверное, всего несколько секунд, но мне показалось, что я провалилась в иную временную петлю, где течение времени остановилось. Я почувствовала, как его мощное и тренированное тело на мгновение застыло в неподвижности. Затем, сквозь толщу плаща и камзола, я ощутила, как его сердце под моим ухом, прижатым к его груди, забилось чуть быстрее и сильнее, отчеканивая новый, взволнованный ритм. Этот звук, этот предательский стук заставил мое собственное, и без того выскакивающее из груди сердце, бешено заколотиться в ответ, заливая щеки густым румянцем, и я с ужасом подумала, что он, наверное, чувствует и слышит это. Надеюсь, Всадники не обладают такой способностью… слышать сердцебиение другого…

Я опомнилась первой, словно ошпаренная. Резко, почти грубо отшатнулась, отпустив его, и отступила на шаг, чувствуя, как по моему лицу разливается жаркий, унизительный стыд. Я не смела поднять на него взгляд.

– Простите… – прошептала я, уставившись в пряжку его ремня. – Я не хотела… так, просто… получилось. Я просто… я очень обрадовалась, что вы приехали. И что я еще жива. – Я рискнула поднять на него глаза, ища в его взгляде хоть что-то, хоть намёк. – Значит, еще что-то можно изменить? Есть надежда?

От этих слов, вырвавшихся из самой глубины души, и от резкого движения у меня снова закружилась голова, и знакомые чёрные пятна поплыли перед глазами. Комната накренилась. Я пошатнулась, мои ослабевшие ноги подкосились. Но он сработал быстрее мысли. Его рука – в перчатке из тонкой кожи – мгновенно протянулась и схватила меня за плечо, а вторая легла на лопатку, удерживая меня на ногах с невероятной, но аккуратной силой. Хоть его хватка была твердой и уверенной, но она не причиняла боли.

– Всё хорошо, – произнес он, и его голос, низкий, с привычной хрипотцой, на сей раз прозвучал удивительно… спокойно, почти мягко. В нём не было ни гнева, ни раздражения. – Ничего страшного. Я понимаю.

Он внимательно смотрел на меня своими пронзительными серыми глазами, и мне показалось, что в их ледяной глубине мелькнула тень чего-то сложного – не улыбки, но некой усталой, снисходительной усмешки, понятной лишь ему одному.

– Я рад, что ты жива. И, кажется, даже нашла в себе силы для… экспрессивных жестов.

Я попыталась улыбнуться в ответ, но получилась лишь неуверенная и дрожащая гримаса.

– Да, – выдохнула я, всё ещё чувствуя его ладони на своих плечах и их тепло, проникающее сквозь ткань. – Я… я тоже рада, что жива. Пока что.

– Нам нужно обсудить важные вещи, поэтому я велел собраться всем в холле. Близнецы уже успели накрыть на стол, пока ты… приводила себя в порядок. – Его взгляд скользнул по моим влажным, неопрятным волосам, по чистому платью, и в его глазах мелькнуло нечто, что я не смогла прочитать. – Так что, если хочешь и если чувствуешь в себе силы, можешь спуститься прямо сейчас.

Я покачала головой, чувствуя, как слабость, отступившая на мгновение от всплеска адреналина, снова накатывает на меня тяжёлой волной. Ноги почти не держали.

– Боюсь, у меня нет сил спуститься, – призналась я, и голос мой прозвучал жалко и глухо. – Я еле стою. Даже сейчас… вы меня держите.

– Вы сможете позвать кого-нибудь, – спросила я, снова опуская взгляд и сгорая от стыда за свою немощь. – Чтобы кто-нибудь… донес меня. Джаэля… или Рена.

– А почему не я? – спросил он с ноткой насмешки. Не злой, а… проверяющей.

Я смутилась еще больше, чувствуя, как жар разливается по шее.

– Ну, вы… вас все время не было, – запинаясь, начала я. – Вы… капитан. Просить вас о таком… о том, чтобы нести меня, как какое-то бремя… было бы странно. И нелепо. – Я сделала паузу, пытаясь собраться с мыслями. – А к другим Всадникам я уже… более-менее привыкла. Большинство из них помогают мне.

Он ничего не ответил. Не стал ни спорить, ни уточнять. Вместо этого он просто, без лишних слов, наклонился – плащ развелся вокруг него тёмными крыльями – и подхватил меня на руки так же легко и естественно, как до этого Джаэль. Его движения были выверенными, мощными и не оставляющими сомнений. В его объятиях я почувствовала не просто силу, а некое фундаментальное, незыблемое начало, как утес, о который разбиваются волны.

– Готова? – коротко спросил он, глядя прямо перед собой на дверь.

Сердце у меня снова ёкнуло, а затем застучало где-то в горле.

– Да, – прошептала я, чувствуя, как по щекам снова разливается румянец. – Готова.

Он вышел из комнаты и понес меня по коридору к лестнице. Я инстинктивно прижалась к его груди, стараясь не думать о том, как это выглядит со стороны и не думать вообще ни о чем. Я слышала ровное, но все еще слегка учащенное биение его сердца под своим ухом, чувствовала исходящее от него тепло, смешанное с холодом дороги, и мне… мне стало необъяснимо спокойно. И даже как-то тепло и приятно, вопреки всему страху и неизвестности. В его объятиях не было и тени унижения или бремени, лишь та же самая, что и у Джаэля, безмолвная, суровая ответственность и сила, но приправленная чем-то ещё… чем-то личным, что я не могла определить. И в этот миг, прижавшись к его плащу, вдохнув полной грудью его опасный и чужой запах, я позволила себе надеяться. Надеяться на то, что новости, которые он привез из самой столицы этого мира, дадут мне не просто отсрочку, а настоящий шанс. Шанс выжить. Шанс узнать правду о Йене. Шанс… остаться собой, Селестой, в этом чудовищном мире, который так яростно и так безжалостно пытается меня поглотить и переделать.

Глава 21: Приговор и выбор

Трек: Sweet Dreams – Marilyn Manson – Глава 21

Огромный дубовый стол, казалось, был не просто предметом мебели, а древним алтарем, вобравшим в себя отсветы тысяч таких же трудных разговоров. Лак на его поверхности, отполированный до глубокого, почти черного блеска, мерцал, отражая дрожащие языки пламени в камине и бледный свет дня, безнадежно пытавшийся пробиться сквозь пелену тумана за высокими окнами. Воздух в холле был густым, насыщенным запахом старого дерева, дыма, воска и чего-то неуловимого – металлического, холодного, что было самой сутью этого места, его дыханием.

Я сидела на своём привычном месте, вцепившись пальцами в край сиденья, словно боясь, что его вырвет из-под меня очередным витком этой кошмарной реальности. Стол был массивным, надёжным, и в этом была какая-то горькая ирония – единственная стабильность в моей жизни теперь заключалась в куске мебели в логове моих похитителей. Напротив, во главе, восседал Каэлион, а его возвращение висело в зале неразрешённым вопросом. Затем он снял дорожный плащ, и в простом тёмном камзоле его плечи казались ещё шире, а осанка – ещё более незыблемой. Но в уголках его глаз залегли тени усталости, а в привычной холодной маске пробивались трещины напряжённого ожидания.

Все Всадники были на своих местах, создавая жутковато-идеальную картину, словно сошедшую с полотна старого мастера, посвящённого адскому совету. Люциан откинулся на спинку стула, а его незрячий взгляд, казалось, был направлен куда-то внутрь себя или, что было более вероятно, сканировал пространство на уровне, недоступном зрячим. Рен сидел с идеально прямой спиной, его аристократичные черты были сосредоточены, а взгляд был прикован ко мне с почти клиническим интересом, будто я была редким, умирающим экземпляром в его коллекции. Джаэль, массивный и спокойный, как утёс, выдерживающий любой шторм, а его присутствие было физически ощутимой глыбой уверенности. Близнецы, Разиэль и Сариэль, сохраняли на лицах привычные ухмылки, но сегодня в их глазах не было прежнего озорного огонька – лишь приглушённое и настороженное ожидание. И, наконец, Зориэн. Он сидел, сгорбившись, уставившись в узор на дереве столешницы перед собой, словно надеялся прожечь в нём дыру силой одного лишь взгляда. Его поза была красноречивее любых слов – поза существа, который предпочёл бы быть где угодно, но только не здесь.

Я сидела, сцепив ледяные пальцы на коленях под столом, пытаясь скрыть их предательскую дрожь. Пальцы впивались в грубую шерсть нового платья, оставляя на ткани влажные от холодного пота следы. Каждый нерв в моём теле был натянут, ожидая первого звука, первого слова, которое определит, рухнет ли на меня свод этого мира окончательно или же появится хоть какой-то просвет.

Тишину, наконец, нарушил Каэлион. Он не стал бить в бокал, не повысил голос, не сделал никакого театрального жеста. Он просто начал говорить, и его голос заполнил собой всё пространство зала, заглушив даже потрескивание поленьев в камине.

– Я проделал долгий путь, – начал он, и его взгляд медленно скользнул по лицам собравшихся, ненадолго задержавшись на мне. В этой задержке было что-то новое – не просто оценка, а некое сложное признание пройденной дистанции. – Чтобы получить доступ и чтобы добиться аудиенции у самой Королевы. Это… не то, что даётся легко, даже мне.

В воздухе повисла напряжённая, звенящая пауза, и её, словно тупым ножом, разрезал голос Зориэна. Он не поднял глаз от стола, а его слова прозвучали громко, чётко и намеренно оскорбительно, брошенные в тишину, как камень в хрупкое зеркало:

– Ты имеешь в виду, добился её внимания в общей постели? Это и есть твой «доступ»?

Эффект был мгновенным и оглушающим. Казалось, сам воздух в холле застыл, сжался и задрожал от невысказанного шока и ярости. Все головы повернулись к Зориэну с такой синхронностью, что это казалось репетированным движением. Взгляд Джаэля, обычно спокойный, стал тяжёлым и предупреждающим. Близнецы замерли с застывшими на лицах гримасами, их шутливая маска треснула, обнажив недоумение и даже лёгкий страх. Люциан, невидящий, тем не менее, резко повернул голову в сторону Зориэна, его бледные губы сжались в тонкую ниточку. Рен смотрел на него с таким ледяным, безмолвным презрением, что тому, казалось, стало физически жарко, и он наконец оторвал взгляд от стола, чтобы встретить этот всеобщий осуждающий шквал.

Я ощутила, как кровь отливает от моего лица, оставляя кожу ледяной. Сердце упало куда-то в пятки, а затем забилось с бешеной силой, угрожая вырваться из груди. Я не ожидала такого. От кого угодно – от язвительных близнецов, от холодного Рена, – но не от всегда молчаливого, погружённого в себя Зориэна. Это было не просто неуважение, это был вызов, настолько грубый, личный и неуместный, что от него перехватило дыхание и заложило уши. Это был вызов не только авторитету Каэлиона, но и той хрупкой, непонятной связи, что начала прорастать между нами сквозь толщу страха и недоверия.

Каэлион не вздрогнул и не изменился в лице. Он просто медленно закрыл глаза, и на его обычно бесстрастном лице на мгновение отразилась такая бездна усталости, терпения и… чего-то ещё, похожего на боль, что стало почти страшно. Когда он вновь открыл их, в них не было ни гнева, ни обиды – лишь ледяное спокойствие. Он смотрел на Зориэна так, будто тот был не воином, а случайным пятном на гобелене.

– Как я уже сказал, – продолжил он, словно ничего не произошло, но каждый слог теперь был отточен, как лезвие, и обрёл новую, смертоносную остроту, – я добился аудиенции. И обсудил с Королевой наш… уникальный случай. Случай Селесты.

Его взгляд снова упал на меня, и я почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки. В его глазах было нечто большее, чем просто сообщение информации. Было… участие. Глубокое, выстраданное и пугающее своей интенсивностью.

– Ситуация оказалась куда сложнее, чем можно было предположить, – произнёс он, и его голос приобрёл оттенок чего-то почти что уважительного по отношению к той загадке, которой я стала. – Она действительно идёт не по одному из известных нам путей. Ни по первому, ни по второму. Её случай… не нов для истории Гримфаля, но невиданно редок для нашего времени.

Вокруг стола пронёсся тихий, подавленный вздох. Даже близнецы перестали ухмыляться, их лица стали серьёзными. Люциан кивнул, словно ожидал этого.

– Были и другие? – не удержалась, а моё сердце бешено заколотилось в груди, в которой снова заурчало и забулькало, будто в ответ на волнение. – Что… что с ними стало? Они… выжили?

– Чем они закончили, мне доподлинно неизвестно, – холодно отрезал Каэлион, и в его глазах мелькнуло что-то, что я не смогла расшифровать – то ли сожаление, то ли предостережение. – Летописи умалчивают о конце их путей, но мне известно то, что сказала Королева и что она предписала.

– Ну? – я не смогла сдержать нетерпения, мои пальцы впились в колени до боли, оставляя красные следы на коже. Всё моё существо, вся моя воля сжались в один горящий комок ожидания. – Что же она сказала? Быстрее, пожалуйста!

– Селеста, – тихо, но с неоспоримой властностью произнёс Люциан, не поворачивая головы. Его слепые глаза были по-прежнему закрыты, но казалось, он видел всё – и моё отчаяние, и напряжение Каэлиона. – Не торопи капитана. Он сообщит всё, что считает нужным и необходимым, когда придёт время. Некоторые вещи требуют правильного темпа.