Дикая Охота: Легенда о Всадниках

Глава 22: Бремя надежды и тихие признания

Трек: Another Life – Motionless In White – Глава 22

Сорок восемь часов, отмеренных не приступами жара, а горькими и обжигающими глотками отвара Рена и медленным возвращением в собственное тело. Время текло словно густой, тягучий мед, каждая его капля – это осознание того, что боль отступает, уступая место новой, странной реальности. Лихорадочный пожар, пылавший в моих костях, превратился в тлеющее тепло. Оно все еще жило где-то в глубине, напоминая о себе внезапной волной озноба, пробивавшегося сквозь кожу даже в теплой комнате, или липким и холодным потом, выступавшим на спине в предрассветные часы. Но пламя больше не пожирало сознание, не уносило его в кошмарные видения.

Тело, бывшее чужим, понемногу начинало подчиняться. Я могла сама, держась за шершавую поверхность каменной стены, дойти от кровати до стула у окна. Каждый такой переход был маленькой победой. Голова больше не плыла черными и зловещими кругами при каждом повороте, а вдох, хоть и все еще сопровождаемый хриплым присвистом в самой глубине груди, уже не рвал легкие изнутри и не оставлял на губах вкус крови и тления.

Но эти зыбкие островки облегчения тонули в море стыда и страха. Стыда за ту душераздирающую сцену в холле, за те ядовитые слова, что сорвались с моих губ в припадке беспомощной ярости. И страха перед Каэлионом. Его гнев был подобен удару стихии – стремительным, сокрушающим, неотвратимым и… справедливым. Я мысленно репетировала извинения, перебирая слова, но все они казались жалкими бусинками, которые рассыплются при первом же соприкосновении с его холодным взором. Как можно просить прощения за то, что ткнул пальцем в самую сокровенную, гноящуюся рану человека, от которого полностью зависишь?

Его я не видела. Он будто растворился в громаде Особняка, став еще одной его призрачной составляющей – незримой, но ощутимой, как давящее молчание каменных стен или вечный гул тумана за окном. Близнецы, принося еду, были непривычно сдержанны; их шутки, обычно беззаботные, теперь отдавались эхом в натянутой тишине моей комнаты. Разиэль как-то обмолвился, бросив небрежную фразу о том, что капитан «разгребает последствия своей поездки». Я понимала: он имел в виду Зориэна. Рен являлся с отваром, затем его точные пальцы выверяли пульс, скользили по коже, изучая паутину черных вен, которая, увы, не поблекла, а лишь стала еще более четкой, более проявленной, будто чудовищный художник под моей кожей завершал свою работу, выписывая все новые и новые узоры чужого мира.

Сегодня, ближе к вечеру, после очередной порции горького глотка зелья, я лежала в кровати, наблюдая, как туман за окном медленно отступает. Сквозь его дымчатую вуаль проступали смутные, но уже различимые очертания высокой остроконечной крыши конюшни, размытые силуэты корявых деревьев, похожих на скрюченные пальцы великана. А затем, подобно чуду, в разрывах пелены показалась полоска бледного и угасающего золота – след уходящего солнца, которого я не видела целую вечность. Воздух, врывающийся в приоткрытую створку, пах не плесенью и болезнью, а мокрой землей, хвоей, остывающим камнем и чем-то неуловимо свежим и обещающим.

И от этой чужой красоты у меня сжималось сердце от того, что это не было солнцем моего мира, это не было небом, под которым мать, наверное, сейчас зажигала лампу на кухне, бессознательно поглядывая на мою пустую тарелку, а усталый отец, возвращаясь с поля, сначала заглядывал в мою комнату, будя в себе надежду, которая с каждым днем становилась все призрачнее. А Лоран… Лоран с его тихим, умным взглядом, в котором читалась усталость от поиска секрета Всадников, и руками, которые лишь раз, совсем недавно, коснулись моего тела, обещая что-то хрупкое, теплое и настоящее, что так и не успело распуститься. Мы не успели… ничего. Ни понять, ни почувствовать, ни выбрать друг друга.

Слезы подступили внезапно, горячей, соленой волной, смывая остатки гордости и самообладания. Они текли по моим щекам, неудержимо и горько, капали на грубую шерсть платья, оставляя темные и бесформенные пятна, и я не пыталась их остановить. Здесь, в этой каменной клетке с видом на вечное ничто, мне было позволено, наконец, оплакивать себя. Ту, прежнюю Селесту, что осталась по ту сторону разлома. Ту, что больше не существовала.

Именно в этот момент, когда рыдания сотрясали мое истощенное тело, а плечи предательски вздрагивали, в дверь постучали. Три четких, мерных, не допускающих возражения удара, которые я узнала бы средь гула любой бури.

Я резко вытерла лицо рукавом, сделала глубокий вдох, пытаясь вернуть дыханию ровность и загнать обратно подкатывающий к горлу ком.

– Войдите, – выдавила я.

Дверь отворилась бесшумно, и через секунду на пороге уже стоял Каэлион. Сегодня он был без плаща, был лишь темный, простой камзол, подчеркивавший ширину плеч и стройную мощь его фигуры. Но в его осанке, обычно незыблемой, как у гранитного утеса, читалась усталость. Не физическая – а та, глубокая, что проистекает из необходимости принимать тяжелые решения, нести за них ответственность и скрывать собственную боль ради других. Тени под его глазами казались гуще, а в уголках грозных, тонко очерченных губ залегли морщинки напряженной сдержанности.

– Здравствуй, – сказал он. – Как ты себя чувствуешь?

Я не могла поднять на него глаза, уставившись на свои руки, испещренные черными линиями.

– Мне… мне намного легче. Спасибо.

Он не взглянул на меня сразу, дав мне драгоценные секунды, чтобы собраться. Его тяжелый взгляд скользнул по комнате, по смятой постели, по пустой кружке из-под отвара на тумбочке, задержался на моих влажных и покрасневших глазах, и лишь затем остановился на мне, пронзая насквозь.

– Дыхание ровнее, – произнес он. – И в глазах… меньше тумана. Отвар работает.

– Да, – прошептала я, все еще не в силах поднять на него глаза. Мои пальцы судорожно теребили край одеяла, впиваясь в грубую ткань. – Я… я понимаю, чего вам стоила эта поездка. Аудиенция у Королевы… вы пошли против своих планов, против… вероятно, многих ваших же правил. Ради меня. И я… – голос снова предательски дрогнул, выдавая всю мою неуверенность и страх. – Я должна извиниться за те слова. Они были недостойны и унизительны. Тогда я была сломлена, и мне не хватало воздуха от страха и… но это не оправдание. Вы нашли для меня выход, а я…

Я замолчала, чувствуя, как горло снова сжимается, а на глаза наворачиваются предательские слезы.

Каэлион медленно, с той же веской неспешностью, что была в его шагах, подошел к окну. Его молчание было тяжелым и ощутимым, как свинцовая пелена.

– Здесь дует, – тихо сказал он, и его рука легла на ручку створки. – Сквозняк – последнее, что нужно твоим легким сейчас.

Он захлопнул окно одним точным, уверенным движением. Глухой стук рамы оглушительно прозвучал в тишине.

– Ты начала выздоравливать. Не стоит сводить на нет все усилия Рена. Тебе нужны силы, а не новая простуда. Надеюсь, ты понимаешь, что испытание Королевы не будет похоже на прогулку в саду. Ему нужна готовность и выносливость.

Он повернулся ко мне, и его пронзительные серые глаза, цвета зимней грозы и застывшего пепла, впились в меня, не оставляя возможности спрятаться.

– Ты просишь прощения за то, что тронула мою личную жизнь? – спросил он, и в его голосе не было ни гнева, ни раздражения, лишь усталое любопытство, будто он изучал редкий феномен. – Не трать на это силы. Ты была права в одном – связь с Королевой имела значение. Но не то, о котором подумал Зориэн. И не то, о котором, судя по всему, подумала ты.

Он сделал паузу, словно взвешивая каждое слово на незримых весах, решая, какую часть правды мне открыть.

– Она была инструментом. Долгое время – полезным. Очень полезным для моего отряда. А мой отряд… – он обвел рукой стены, и этот жест включал в себя не только комнату, но и весь Особняк, всех его обитателей, весь этот затерянный в туманах мир, – …это единственное, что имеет для меня значение. Они – моя семья. Мой долг. Причина, по которой я все еще дышу. Но даже самый острый и надежный инструмент может затупиться, начать ржаветь и вредить руке, что его держит. Я принял решение отложить его в сторону. Навсегда. Так что твои предположения… они били мимо. Мне не в чем тебя прощать. Что касается Зориэна… мы этот вопрос уже закрыли.

Его слова, сказанные без привычной стальной брони, с какой-то новой, обнаженной и оттого еще более пугающей прямотой, обезоружили меня сильнее любого крика.

– Мне… искренне жаль, что этот инструмент в итоге причинял вам боль, – выдохнула я, наконец осмелившись встретиться с его взглядом. – Даже если он был полезен.

На его твердых губах дрогнула что-то, отдаленно напоминающее улыбку, но без тени радости.

– Боль – неотъемлемая часть долголетия, Селеста. Рано или поздно мы все учимся носить ее, как вторую кожу. А вот твое положение… – он сделал шаг ближе, и его тень снова накрыла меня, как в тот первый вечер в этой комнате, но на этот раз в этом не было угрозы, было нечто иное – сосредоточенность и интенсивность. – Ты оказалась здесь по своей воле, движимая любовью к брату, а не по прихоти ритуала. Ты в один миг потеряла все, что составляло твою жизнь. И я, вместо того чтобы понять глубину этого падения, ответил гневом и позволил личному затмить профессиональное. Мне следовало быть выше этого, так что прости меня.

Это «прости» прозвучало не как просьба, а как холодный, безжалостный приговор, вынесенный самому себе. И от этого оно стало в тысячу раз весомее любых моих униженных мольб.

– Давайте… давайте просто оставим это позади, – предложила я, и в груди что-то болезненно и сладко сжалось, будто туго затянутая петля вдруг ослабла. – Как будто… этого разговора никогда не было, начнем, так сказать, с чистого листа.

– С чистого листа, – он медленно кивнул, и в его взгляде мелькнуло нечто похожее на облегчение. Его глаза, эти озера застывшего льда, на мгновение смягчились. Затем его снова привлекло мое лицо. Он смотрел так пристально, словно видел не просто мои черты, а читал по ним, как по раскрытой книге, всю карту моих переживаний. – Ты плакала, но не от физической боли, а от тоски, верно?

Я лишь кивнула, снова чувствуя, как подступает ком к горлу.

– Родители… Лоран… – прошептала я наконец, глядя куда-то в пространство за его спиной. – Мир, который я больше никогда не увижу. Это осознание… оно тяжелее любой болезни, любого яда. Оно сильнее этой лихорадки. Но… – я снова подняла на него глаза, и в этот раз в них, сквозь пелену непролитых слез, пробивалась слабая, но упрямая искра, – …но сейчас, в эту минуту, я чувствую не только боль. Я чувствую… благодарность. Вам. Рену. Джаэлю. Даже этим несносным близнецам. Вы могли бы оставить меня умирать в том подвале и не были обязаны тратить силы, время и ресурсы на чужую девчонку с той стороны. Но вы проявили… не знаю, милосердие? Честь? Пустили в свой дом. В свой покой. Заботились обо мне. Это… это больше, чего я могла ожидать от темных Всадников, которые похищают людей. И за это – спасибо. От всей моей искалеченной, но все еще бьющейся души.

Он слушал, не перебивая, а его лицо оставалось каменной маской, но в глубине глаз, в едва заметном изменении их выражения, что-то сдвигалось, словно айсберг начинал свой медленный, неотвратимый поворот.

– Милосердие – непозволительная роскошь для Всадника, Селеста. Опасная слабость, – произнес он тихо. – Но долг… долг превыше всего. Ты переступила наш порог. Ты стала проблемой, занозой, аномалией… но частью моего мира. Частью моего отряда, хотим мы того или нет. А своих… своих не бросают на произвол судьбы. Даже если они пришли извне. Даже если их появление нарушило все планы.

– Земляне, – с горькой, но уже не такой отчаянной усмешкой прошептала я.

– Земляне, – подтвердил он, и в его голосе впервые прозвучали нотки чего-то, напоминающего усталую иронию. – Со всеми вытекающими… обязанностями.

Он отступил на шаг, давая мне пространство, но не уходил. Его молчание было затягивающим и полным чем-то невысказанным.

– Этот Лоран, – начал он снова, и его тон потерял официальные нотки, став почти что заинтересованным, личным. – Он был твоей… нитью? Последней связью с тем миром? С той жизнью, что могла бы быть?

Я задумалась, глядя на свои руки, на черные, извилистые реки, что навсегда изменили ландшафт моей кожи. Они больше не казались мне только позорным клеймом. Они были шрамами, свидетельством битвы и картой моего выбора.

– Он был… возможностью, – сказала я медленно, подбирая слова. – Возможностью другой жизни. Той, где не было бы Дикой Охоты, пропавшего брата, этого вечного тумана. Где были бы простые радости. Тихие вечера. Возможно, семья. Чувства были… новые и нежные, как первый росток. Я не успела их понять и разобраться, что из этого вырастет.

– А теперь? – его вопрос прозвучал мягко, но с той же настойчивой прямотой. – Теперь не хочешь пытаться разобраться? Хотя бы в памяти?

Я встретилась с его взглядом. Холодным, пронзительным, хранящим бездну тайн, потерь и своей невысказанной боли. И в этот миг что-то щелкнуло внутри.

– Теперь все иначе. Те чувства, та надежда… они принадлежали той девушке. А та девушка… ее больше нет. Она сделала свой выбор. Она прыгнула в неизвестность, не оглядываясь и не думая о последствиях. И теперь у нее другой путь. Другие обязательства. И… другие возможности.

Мы смотрели друг на друга в сгущающихся сумерках. Комната погружалась во мрак, но зажигать свет никто не спешил. За его спиной окно было теперь черным глазом, но в пространстве между нами было странное, леденящее и одновременно согревающее сияние – сияние взаимопонимания, рожденного в горниле общих потерь и принятой судьбы.

– Путь, – повторил он за мной, и в его голосе прозвучало нечто новое – не начальственное одобрение, а глубинное, безмолвное уважение. – Да, он только начинается. И первый, самый трудный шаг на нем – это признать, что старый путь окончен. Ты его сделала. Второй шаг – силы для испытания, поэтому я буду ждать тебя завтра на рассвете, во внутреннем дворе. Не заставляй меня скучать. Я не люблю пустого ожидания.