Дикая Охота: Легенда о Всадниках

– Только, ради всего святого, не перепарьтесь там до состояния вареного рака, – добавил Сариэль, подмигивая. – Наш капитан будет крайне недоволен, если его лучшая ученица растает в парилке, как снежинка на раскаленной сковороде.

– Постараюсь не разочаровать своего требовательного наставника, – парировала я, пытаясь скрыть под маской шутки дрожь в коленях и предательский румянец на щеках.

Мы вышли наружу. И – о чудо! – туман этой ночью почти полностью рассеялся, уступив место ясному, холодному небу, усеянному бледными звездами. Лунный свет озарял двор, и я впервые увидела баню во всей ее красе. Это было большое здание из темного, почти черного бруса, с низкой крышей. Из высокой каменной трубы валил густой, душистый дым, пахнущий смолой и хвоей. Здание выглядело на удивление уютно и по-домашнему прочно, явно рассчитанное на всех обитателей Особняка.

Войдя внутрь, я оказалась в просторном предбаннике. Воздух здесь был теплым и сухим, пахнущим дымом, высушенными травами и вощеной древесиной. Помещение было разделено на несколько зон. В центре стоял длинный, грубо сколоченный деревянный стол, за которым, как вокруг древнего алтаря, уже сидели Люциан, Джаэль, Каэлион и Зориэн. На столе стояли глиняные кружки, миски с орехами и сушеными ягодами, а также большой кувшин с темным, мутным напитком. Люциан, откинувшись на спинку скамьи, с закрытыми глазами, казалось, наслаждался атмосферой. Джаэль что-то негромко обсуждал с Зориэном, который, как всегда, смотрел угрюмо и отрешенно. Каэлион сидел чуть поодаль, его взгляд был рассеянным, но когда я вошла, он мгновенно сфокусировался на мне.

– А, вот и наша банная когорта в сборе! – провозгласил Разиэль, разбивая царившую тишину.

– Вы уже все… успели попариться? – спросила я, здороваясь со всеми общим кивком, стараясь выглядеть непринужденно.

– Да, – ответил Люциан, не открывая глаз.

– Все, кроме капитана, – уточнил Джаэль, бросая взгляд на Каэлиона. – Он явился буквально за минуту до вас. Видимо, дожидался, чтобы составить кому-то компанию.

Я почувствовала, как кровь приливает к лицу, и поспешно перевела взгляд на Каэлиона. Он сидел, откинувшись на спинку скамьи.

– А… с кем мне идти? – спросила я, внезапно осознав всю неловкость ситуации. Я не хотела идти в парилку одна, среди всех этих полуобнаженных, могущественных существ. – Не бойтесь, я не собираюсь срывать с себя полотенце, – добавила я, пытаясь снова пошутить, но на этот раз голос выдал мою нервозность. – Может, кто-нибудь… составит мне компанию? Чтобы я не заблудилась там в пару.

Воцарилась короткая, но густая пауза. Близнецы переглянулись, и на их лицах расцвели одинаковые озорные ухмылки; они явно собирались что-то предложить, какое-нибудь дурацкое пари или совместное посещение. Но их опередил Каэлион. Он медленно поднялся со скамьи, и его движение было настолько плавным и властным, что все взгляды невольно обратились к нему.

– Я пойду с тобой, – произнес он. – Я все равно еще не ходил.

Мое сердце забилось с такой силой, что я почувствовала его стук в висках. Он подошел ко мне, и его близость заставила меня сделать непроизвольный шаг назад.

– Хорошо, – прошептала я, глотая воздух, который внезапно стал густым, как мед. – Отлично.

Мы прошли в следующее помещение – собственно, в предбанник парилки. Воздух здесь был уже ощутимо теплее и влажнее, пахло разогретым деревом и вениками. Каэлион, не говоря ни слова, начал раздеваться. Сначала он снял тяжелые сапоги, потом принялся за шнуровку своего темного, простого камзола. Я не могла отвести взгляд, завороженная этим простым действием, которое в его исполнении выглядело как некий ритуал. Он сбросил камзол на лавку, и мое дыхание перехватило.

Его тело было… шедевром. Широкие, идеально очерченные плечи, мощная грудная клетка, покрытая гладкой, бледной кожей, на которой проступал рельеф каждого мускула. Плоский, с четко выраженным прессом живот. И все это было испещрено паутиной старых, белесых шрамов – длинных, рваных, тонких, как от лезвия. Они не уродовали его, нет. Они рассказывали историю, историю бесчисленных битв и выживания, делая его еще более могущественным и… реальным. Он был воплощением силы, и я не могла оторвать глаз от этой живой скульптуры из плоти, крови и воли.

Он заметил мой взгляд. Его пальцы замерли на пряжке ремня. Уголки его губ дрогнули в легкой, почти неуловимой улыбке, а в его глазах, обычно таких холодных, вспыхнули насмешливые искорки.

– Что, Рен все-таки сдался под твоим напором и отпустил тебя? – спросил он, снимая штаны и оставаясь в простых, темных, коротких штанах-портках, плотно облегавших его мощные бедра.

Я опомнилась, резко отвела взгляд, чувствуя, как по моему лицу разливается волна такого жара, что, казалось, вот-вот пойдет пар от кожи.

– Д-да, – пролепетала я, поспешно усаживаясь на деревянную лавку напротив и укутываясь в полотенце еще плотнее, словно оно могло скрыть мое смущение. – Он разрешил. Но всего на двадцать-тридцать минут. Не больше.

Мы вошли в парилку. Обжигающий и насыщенный ароматом хвои и полыни жар обрушился на меня, как стена. Воздух был настолько густым, что его можно было почти жевать. Сквозь клубящийся пар я едва различала контуры полок. Мы молча устроились на разных уровнях – он повыше, я пониже, почти у самых камней. Пар окутывал его фигуру дымкой, делая его еще более загадочным, почти мифическим. Сначала мы сидели в тишине, прислушиваясь к тому, как потрескивают раскаленные камни и как тяжело и ровно дышит он. Потом я не выдержала.

– Я… я никогда раньше не была в такой бане, – сказала я.

– У вас, в вашем мире, нет таких? – спросил он.

– Есть. Но… другие. Не такие древние. Не такие… ритуальные. Здесь чувствуется, что этому месту лет сто. Что здесь смывали не просто пот, а что-то большее.

– Возможно, – он помолчал. – Здесь стирают с себя не только грязь сражений. Здесь пытаешься смыть тяжесть принятых решений. Горечь потерь. Иногда это удается, а иногда – нет.

– А вам… удается? – рискнула я спросить.

Он не ответил сразу. Потом я услышала, как он медленно выдыхает.

– Иногда. Когда жар достаточно силен, чтобы выжечь все мысли. Но они, как сорняки, всегда прорастают вновь.

Его такие густые и значимые слова висели в воздухе, как и сам пар. Мы снова погрузились в молчание, но на этот раз оно было не неловким, а общим. Я чувствовала, как пот ручьями стекает по моей спине, по груди, смывая напряжение последних дней. Я закрыла глаза, позволяя теплу проникать в самые закоулки моего тела, в те места, где все еще таилась боль и страх.

– Ты сегодня хорошо держалась, – внезапно сказал он, нарушая тишину. – С Джаэлем. Виден прогресс.

Его слова, простая похвала, отозвались во мне теплой волной, куда более приятной, чем жар камней.

– Правда? – прошептала я, открывая глаза и пытаясь разглядеть его в пару.

– Правда. Упорство – твоя сильная сторона, Селеста. Я это заметил с самого начала.

В его голосе не было лести, и от этого его слова значили для меня все.

Прошло, наверное, минут десять. Я решила встать, чтобы подлить воды на камни, почувствовав легкое головокружение от жары. «Всего на секунду», – подумала я. Но едва я поднялась на ноги, как мир вокруг вдруг закачался, а затем и вовсе поплыл. В ушах зазвенело, переходя в оглушительный гул. Черные пятна поплыли перед глазами, сливаясь в сплошную пелену. Я почувствовала, как мои ноги становятся ватными и перестают слушаться.

– Я… – больше я ничего не успела сказать. Слово застряло в горле.

В следующее мгновение его руки были уже вокруг меня. Он подхватил меня с такой стремительностью и силой, словно все это время был настороже, ожидая именно этого. Он не дал мне упасть. Моя голова беспомощно откинулась, и я почувствовала, как мой затылок упирается в его твердое, мокрое плечо.

– Селеста? – его голос прозвучал прямо над моим ухом, и в нем впервые за все время я услышала не маску спокойствия, а настоящую тревогу. Резкую и обжигающую.

Он не стал сразу выносить меня на холод. Вместо этого он медленно, очень медленно опустился со мной на пол прямо в парилке, усевшись на теплые доски. Он усадил меня к себе на колени, одной рукой продолжая крепко держать за спину, прижимая к своей груди, а другой – гладя мою щеку, смахивая мокрые, слипшиеся волосы со лба. Его прикосновения были удивительно нежными, почти отеческими, и в то же время в них чувствовалась стальная и не допускающая возражений власть.

– Дыши, – скомандовал он, и его губы почти касались моего виска. – Глубоко и медленно. Через нос. Чувствуешь запах хвои? Сосредоточься на нем.

Я делала над собой невероятное усилие, вдыхая густой, обжигающий легкие воздух. Его рука на моей спине была точкой опоры, а его голос – якорем, удерживающим меня в реальности. Постепенно оглушительный гул в ушах стал стихать, а чернота отступать, словно ее размывал свет, пробивавшийся сквозь мои ресницы. Я открыла глаза и увидела его лицо совсем рядом. Его глаза, серые и пронзительные, смотрели на меня с таким сосредоточенным, таким безжалостно-внимательным выражением, что у меня снова перехватило дыхание. В них не было ни насмешки, ни раздражения. Была лишь поглощенность мной и моим состоянием. И в этой поглощенности было что-то такое, от чего все внутри меня сжалось в трепетный комок.

– С-спасибо, – прошептала я.

– Ты в сознании? – спросил он, не отпуская меня, его рука все так же лежала на моей спине, а его пальцы впивались в кожу сквозь полотенце. – Все в порядке? Пошевели пальцами.

Я послушно пошевелила пальцами на его плече, на котором лежала моя рука.

– Да… да, все нормально. Просто… закружилась голова.

– Пар – не игрушка для ослабленного организма. Лучше давай я отнесу тебя в комнату. Рену нужно тебя осмотреть.

Он сделал движение, чтобы подняться, но я слабо ухватилась за его мокрое предплечье. Мускулы под моими пальцами были твердыми, как камень, и пульсировали горячей кровью.

– Подожди… Еще минутку… пожалуйста.

Он замер, а его тело напряглось. Я чувствовала, как под моей ладонью его кожа горит, а пульс участился, выбивая дикий, незнакомый ритм.

– Что такое? – его вопрос прозвучал тихо, но сдавленно, будто ему не хватало воздуха.

Я не думала. Мыслей не было. Было лишь всепоглощающее желание, рожденное этим жаром, этой близостью, этой внезапной, оголенной уязвимостью, что открылась между нами.

Я потянулась к нему и прикоснулась губами к его губам.

Первый миг был нежным, почти робким. Но затем что-то внутри меня сорвалось с цепи. Это была не просто благодарность или нежность. Это была жажда. Голод, копившийся все эти недели страха, боли и вынужденной близости. Мой поцелуй изменился, стал настойчивее, требовательнее. Я впивалась в его губы, словно пытаясь напиться из единственного источника жизни в этом остывающем мире.

И он… он ответил. Не сразу. Сначала он застыл, его тело стало неподвижным, как изваяние, шокированное этой внезапной бурей. Я уже готова была отпрянуть, сгорая от стыда за свою дерзость, но затем… затем в нем что-то прорвалось.

Его рука резко скользнула мне на затылок, его пальцы впились в мокрые пряди моих волос, притягивая ближе с силой, не оставляющей сомнений. Его ответный поцелуй был не сдержанным и не обреченным. Он был яростным. Голодным. Таким же отчаянным, как и мой. Это был поцелуй-битва, поцелуй-исповедь. В нем не было ни капли той холодной отстраненности, что он всегда носил как доспехи. Его губы двигались против моих с жадностью человека, который слишком долго был лишен чего-то жизненно важного. Его язык коснулся моих губ, требуя большего, и я открылась ему с стоном, который был одновременно и капитуляцией, и победой.

Мир исчез. Не было ни пара, ни жары, ни Гримфаля, ни черных вен на моей коже. Была только эта буря. Его другая рука скользнула вниз по моей спине, прижимая мое тело к его груди так плотно, что я чувствовала каждый мускул его торса, каждое биение его сердца, которое теперь бешено стучало в унисон с моим. Я вцепилась пальцами в его мокрые плечи, чувствуя, как дрожь пробегает по его телу, и понимала, что дрожу сама – не от слабости, а от этого ослепительного напряжения.

Он оторвался на секунду, чтобы перевести дыхание, его лоб уперся в мой. Его глаза, распахнутые и темные от страсти, смотрели на меня, и в них не осталось ничего, кроме чистого желания.

– Селеста… – прошептал он, и мое имя на его устах прозвучало как молитва и проклятие одновременно.

И он снова поцеловал меня, и в этом поцелуе была вся боль нашего одиночества, весь гнев на судьбу, все то невысказанное, что копилось между нами. Это было падение в пропасть, и я падала вместе с ним, не сопротивляясь, потому что в его объятиях я наконец-то перестала бояться.

И в этот самый миг, когда мы существовали лишь в пространстве между нашими губами, дверь в парилку с оглушительным грохотом распахнулась.

– Капитан, а Рен передал, чтобы ты… – голос Разиэля оборвался на полуслове.

Мы резко отпрянули друг от друга, как два виноватых школьника. Воздух, секунду назад бывший таким густым и сладким, теперь казался ледяным и разреженным. Я застыла, не в силах пошевелиться, сгорая от стыда, который жёг меня куда сильнее, чем раскалённые камни. Мои губы горели, щёки пылали, а сердце колотилось где-то в горле.

На пороге стояли близнецы. Разиэль и Сариэль смотрели на нас с идентичными выражениями застывшего на лицах изумления. Их рты были приоткрыты, а глаза выпучены.

Повисла тяжёлая тишина, в которой было слышно лишь наше прерывистое дыхание и шипение воды на камнях.

Первым опомнился Сариэль. Медленно, с преувеличенной серьёзностью, он поднял руку и почесал затылок.

– Мы… э-э-э… – начал он, и его голос дрогнул от сдерживаемого смеха.

– …абсолютно ничего не видели! – выпалил Разиэль, и его лицо расплылось в восторженной, сметающей все границы ухмылке. – Честно! Слепые, как кроты! Продолжайте, не стесняйтесь! Мы уже уходим! Срочное дело! В конюшне! Лошадь… рожает! Двойню!

Каэлион медленно поднялся с пола. Его движения были плавными, но в них чувствовалась стальная напряжённость. Его лицо было маской холодной ярости, но кончики его ушей предательски горели багровой краской. Он не смотрел на близнецов, его взгляд был прикован ко мне, и в его глазах бушевала буря – смущение, гнев и что-то ещё, что заставляло моё сердце сжиматься.

– Выйдите, – произнёс он. Всего одно слово, тихое и спокойное, но оно прозвучало так, словно стены парилки содрогнулись. В нём была такая непреклонная повелительность, что улыбки с лиц близнецов мгновенно исчезли.

– Так точно, капитан! – почти синхронно выпалили они и, пятясь, путаясь в собственных ногах, ретировались, притворно прихлопнув за собой дверь. Но я всё равно успела услышать сдавленный хохот Разиэля и восторженный шёпот Сариэля: «Я же говорил!»

Я сидела на полу, вся пылая, не в силах поднять на него взгляд. Осознание того, что произошло, и того, что нас застали, обрушилось на меня с новой силой. Стыд был таким острым, что хотелось провалиться сквозь землю. И в то же время… в то же время где-то глубоко внутри теплилась та самая, запретная искра, что разгорелась в его поцелуе.

– Я… мне нужно к Рену, – прошептала я, разрывая это невыносимое молчание. Мне нужен был врач. Нужен был кто-то, кто вернёт меня в реальность пульса, давления и диагнозов, кто объяснит мне это головокружение не всплеском эмоций, а последствиями жары. – Пожалуйста.

Он молча кивнул. Его лицо снова стало непроницаемым, но в напряжённых уголках губ читалось сложное понимание. Он протянул руку, чтобы помочь мне подняться. Его пальцы обожгли мою кожу, и я инстинктивно дёрнулась, но он не отпустил, его хватка была твёрдой. Когда я стояла, всё ещё шатаясь, он вышел и через мгновение вернулся с Реном.

Рен вошёл, и его бесстрастный взгляд скользнул по моему раскрасневшемуся, растерянному лицу, по моим дрожащим рукам, по Каэлиону, стоявшему по стойке «смирно» у стены. Ни один мускул не дрогнул на его аристократичном лице.

– Головокружение? – спросил он ровным, профессиональным тоном.

– Д-да, – прошептала я.

– Слишком долго в жаре. Возможно, нарушение , поэтому тебе немедленно нужен покой.

Он взял меня под локоть, а я позволила ему вести себя, не оглядываясь. Но в дверном проёме я не удержалась и обернулась.

Каэлион стоял на том же месте. Его могучая фигура, освещённая тусклым светом из предбанника, казалась высеченной из тёмного гранита. Пар клубился вокруг него, как дым после битвы. И он смотрел. Смотрел мне вслед.

Я знала – ничего не будет прежним. Та черта, что мы только что переступили, оказалась точкой невозврата. И пока Рен вёл меня по холодному коридору, я чувствовала на своей спине жар этого взгляда, жар, что был страшнее и желаннее любого пламени. Дверь в мою комнату захлопнулась, отделяя меня от него, но губы мои всё ещё горели, а в ушах стоял эхо его тяжёлого дыхания и того единственного слова, что он прошептал – моего имени. И я понимала, что мы оба теперь в западне. И не в западне Гримфаля, а в западне друг друга.