Дикая Охота: Легенда о Всадниках

– Если вы намерены провести над своим пищеварением жестокий эксперимент, – сказал он ледяным тоном, – делайте это в своем помещении. Моя лаборатория и мое терпение не резиновые.

Но в его глазах, когда он смотрел на их обиженные лица, мелькнула не злость, а привычное, почти отеческое раздражение. Он возился с ними, как с нерадивыми учениками, и в этом была своя, строгая нежность.

Я видела, как Люциан протянул руку и без единого промаха взял со стола именно свою кружку, хотя их было несколько.

– Тишина, – вдруг сказал он. И все, будто по команде, замолчали, прислушиваясь. – С восточного ската главной крыши только что упала крупная сосулька, но благо ничего не задела.

И я посмотрела на Каэлиона. Он почти не говорил. Отвечал на прямые вопросы односложно. Но он был центром гравитации в этой комнате. Его молчаливое присутствие было ощутимее любых слов. Он сидел во главе стола, отпивая из своей кружки, и его взгляд то и дело находил меня. Он просто… держал меня в поле зрения. Как будто я была хрупким огоньком в темноте, который нельзя упустить.

И вот тогда, среди этого тепла, этого смеха, этой глупой, прекрасной, бытовой суеты, в груди у меня поднялось что-то огромное. Оно распирало изнутри, давило на ребра, на горло, угрожало вырваться наружу рыданием или смехом. Это была смесь тоски такой острой, что хотелось кричать, и благодарности такой глубокой, что перед ней меркли все страхи.

И мысль вползла, ясная и безжалостная:

Обо мне так не заботился даже родной брат. Никогда. Не с таким терпением. Не с такой… каждодневной, неяркой, но неотступной настойчивостью.

Я внутренне содрогнулась, отогнала эту мысль, как низкое предательство. Нет. Йен был другим. Он смеялся так, что эхо стояло над всей нашей долиной. Он катал меня на своей старой телеге, когда я была совсем маленькой, и кричал: «Держись, сестренка, летим!». Он делился последней конфетой, разломив ее пополам грязными пальцами. Его забота была громкой, веселой, порывистой. Не такой… тихой. Не такой, как эта стена из спины Джаэля, которую я всегда чувствовала за собой во время тренировок. Не такой, как эти шутки близнецов, которые, как скальпель, вскрывали абсурд моего страха. Не такой, как бесстрастная точность Рена, вытащившая меня с того света.

Просто увидеть, – подумала я с новой остротой. Не ждать, что он узнает. Не надеяться на разговор, на слезы радости, на возвращение. Просто узнать, что он дышит под этим же самым бледным и снежным небом. Удостовериться, что он существует. И всё.

А этот дом… эти каменные стены, в которых я металась в жару, плакала от бессилия, смотрела на ползущие по коже черные узоры… Они стали чем-то большим, чем убежище. Они стали Домом. Единственной точкой отсчета в этом новом, перевернутом мире. Местом, где Селеста с людского мира тихо умерла, а какая-то другая, непонятная еще Селеста – сделала свой первый вдох.

И эти люди… они стали семьей. Странной, уродливой, собранной из осколков чужих грехов и собственных трагедий. Но семьей. Настоящей. Той, что остается, когда стихает адреналин и проходит первый шок. Той, что кормит с ложки, когда ты не можешь поднять руку. Той, что ругается из-за подгоревшего мяса, зная, что завтра, возможно, придется идти на смерть. Той, что помнит, как ты дышишь во сне, потому что долгие ночи дежурила у твоей кровати.

И тут, прямо под сердцем, вырос ледяной, цепкий червь сомнения: А хватит ли мне сил вернуться сюда? Не просто выжить или пройти испытание. А именно вернуться. Иметь право снова переступить этот порог, услышать этот смех, вдохнуть этот запах дыма и воска. И – примут ли? Было ли все это лишь исполнением долга? Сложной операцией по спасению ценного «аномалийного» образца для их коллекции? Или там, под толщей долга, суровости и дисциплины, осталось что-то настоящее, за что можно зацепиться исцарапанными в кровь пальцами и прошептать: «Я дома»?

Я посмотрела на Рена, вытирающего ложку льняной салфеткой с почти болезненной тщательностью. На Джаэля, аккуратно отделяющего мясо от кости своими огромными, но невероятно нежными руками. На близнецов, тыкающих друг друга в бока и строящих дурацкие гримасы. На профиль Люциана, озаренный огнем, на котором читалось спокойное знание. Даже на упрямую спину Зориэна. И я не смогла поверить в притворство. Не смогла. В притворстве нет такой усталости в глазах Рена, когда он смотрит на возню близнецов. Нет такой искренней, бытовой глупости в их ссорах. Нет умения Люциана слышать упавшую сосульку сквозь грохот голосов, потому что он слушает не ушами, а чем-то другим, и это «другое» стало частью заботы обо всех нас.

Я любила их. Всех. Даже честный, неприкрытый холод Зориэн был частью этой правды. Он не врал. Он просто не впускал меня в свой мир, оградившись молчаливой стеной. И в этом была своя горькая честность.

И мысль о том, что этот вечер – последний вот такой простой, шумный и обыкновенный… что завтра всё изменится, разлетится вдребезги, и, возможно, никогда уже не будет таким же… эта мысль ударила меня под дых с такой силой, что я едва не вскрикнула. Горло сжалось болезненным комом, дыхание перехватило, а в глазах застыла горячая пелена, и мир поплыл.

Слезы потекли сами. Капли падали на почти пустую тарелку, оставляя темные, быстро растекающиеся пятна на остатках соуса.

Сначала никто не заметил. Потом Сариэль, с пафосом жестикулирующий и рассказывающий что-то про «тактическое преимущество воробья в борьбе с котом», замолчал на полуслове. Его взгляд упал на мое лицо и застыл. Затем умолк Разиэль. Джаэль медленно, очень медленно опустил свою ложку. Рен замер, его тонкие брови поползли вверх, а на лице появилось выражение немой тревоги. Люциан повернул голову к столу, а его слепые глаза будто увидели эту дыру в звуковой ткани вечера. Даже Зориэн оторвался от своего механизма и обернулся.

– Селеста? – первым нарушил тишину Рен. В его голосе не было ни капли профессиональной холодности. Только растерянность и испуг. – Ты… что-то случилось? Болит? Где?

Я могла только качать головой, пытаясь ладонью утереть лицо, но слезы текли не переставая, заливая пальцы, подбородок, шею.

Джаэль встал. Его мощное тело заслонило свет от камина, отбросив на меня огромную тень. Он подошел и присел рядом на корточки, опустившись так, чтобы его глаза были на уровне моих.

– Девочка, – сказал он тихо, так, чтобы слышала только я. Его голос, всегда такой глухой, сейчас звучал мягко, как далекий гром перед дождем. – Что случилось? Скажи нам.

Я сглотнула ком, разрывавший горло, и попыталась вдохнуть.

– Я… я не хочу с вами прощаться.

Эти слова, тихо сказанные в оглушительной тишине, прозвучали громче любого крика.

– Все самое страшное, что было в моей жизни, – начала я, заставляя слова пробиваться сквозь спазмы в горле, – случилось здесь. В том подвале. Этот жар… он прожигал меня изнутри, я чувствовала, как мои собственные кости горят. Я бредила, я кашляла кровью, я смотрела на эти черные узоры на своей коже и думала, что превращаюсь в чудовище…

Я сжала свои руки в кулаки, глядя на все еще видимые, как темные реки под тонкой кожей, прожилки на запястьях.

– Я была уверена, что умру здесь. Но… – я подняла заплаканное, искаженное гримасой боли лицо, обводя взглядом каждого и впитывая их внимание и тишину, – …но все самое настоящее… все, что имеет для меня значение сейчас… тоже родилось здесь. Вы… вы кормили меня с ложки, когда я не могла держать ее сама, и делали вид, что это нормально. Вы сидели у моей кровати в полной темноте, когда я боялась заснуть и не проснуться. Вы учили меня держаться в седле, учили падать, учили дышать так, чтобы хватило сил на последний удар… Вы спорили из-за подгоревшего ужина, как дети, и смеялись над моими страхами так, что они таяли, как этот снег на стекле. Вы стали… семьей. Более настоящей, более родной, чем я могла когда-либо себе представить. И завтра… завтра мне, возможно, придется со всем этим расстаться. Навсегда. Я не хочу. Я… я боюсь не испытания Королевы. Я боюсь, что не смогу вернуться. Что этот дом, этот стол, этот огонь в камине… вы… все это останется просто воспоминанием. Картинкой, к которой я буду мысленно возвращаться, когда станет совсем невыносимо. А я… я хочу, чтобы это было не воспоминанием. Я хочу, чтобы это было моим настоящим. Всегда.

Тишина, воцарившаяся после моих слов, была живой. В ней бились сердца, трещал огонь и падал снег за окном. Разиэль и Сариэль смотрели на меня, и с их лиц окончательно исчезли следы вечного балагана. Они выглядели… потрясенными. Разиэль даже провел рукой по лицу, будто смахивая невидимую пыль. Рен сидел, опустив глаза, его пальцы нервно теребили край скатерти – неслыханная для него несобранность. Джаэль, все еще сидящий на корточках, просто смотрел на меня, и в его спокойных глазах я увидела отражение своей боли и твердое понимание. Люциан кивнул, едва заметно, будто говорил: «Да, именно так. И это правильно – бояться потерять это». Даже Зориэн не отвел взгляда. Он смотрел на меня пристально, почти без ненависти.

– Мы же… – неуверенно, срывающимся голосом начал Сариэль. Он поправился и сглотнул. – Мы ведь поедем с тобой, девочка. В столицу. Ну, кто-то из нас обязательно…

Я посмотрела на него, потом перевела взгляд на других, ища в их глазах подтверждение, надежду, ложь – что угодно.

– Вы… все поедете со мной? – спросила я, и в моем голосе прозвучала та самая детская надежда, от которой потом так больно.

Пауза затянулась. Слишком долго. И все взгляды – Рена, Джаэля, близнецов – невольно, будто против их воли, потянулись к Каэлиону. Он все это время сидел неподвижно, уставившись в пространство перед собой, его лицо было каменной маской, но по напряженной линии скул, по белизне костяшек пальцев, сжимающих кружку, я видела, какая буря бушует внутри. Теперь он медленно, очень медленно поднял голову. Его глаза встретились с моими. В них не было ни льда, ни гнева. Только тяжесть. Невыносимая тяжесть ответственности и предстоящей потери.

– К сожалению, нет, – произнес он тихо. – Границы должны быть под контролем. Дозоры – на местах. Отчеты в столицу – подготовлены и отправлены. Особняк… это не просто здание. Его нельзя оставлять без надежной защиты. Люциан остается здесь старшим. Джаэль – наша главная сила, он нужен здесь, на случай… непредвиденного. Рен… его лаборатория, его исследования здесь. Он незаменим. Зориэн…

– Я сказал уже – никуда не еду, – буркнул Зориэн, резко отвернувшись к окну. Но даже в этом «никуда» слышалось не просто упрямство, а какая-то своя, мрачная убежденность.

Я смотрела на Каэлиона, и последние искры надежды гасли во мне одна за другой, оставляя после себя пустую темноту. Я все поняла. Сердце не упало – оно просто остановилось.

– Но… но ты? – выдохнула я, и это было даже не слово, а стон.

– Я еду с тобой, – сказал он. – Это мой долг как капитана, который привел тебя в этот мир. И… – он сделал паузу, и впервые за весь вечер его взгляд дрогнул, в нем мелькнуло что-то неуверенное, почти робкое, – …мой личный выбор. Если, конечно, ты не сочтешь путешествие в компании самого угрюмого и молчаливого Всадника Гримфаля чрезмерно утомительным.

Он попытался шутить. Это вышло неуклюже, горько и так пронзительно трогательно, что у меня снова подступили слезы.

Я слабо, через силу, улыбнулась. Губы дрожали.

– Не сочту. Я буду… буду рада твоей компании. Любой. Но… – я обвела взглядом близнецов, которые сидели, буквально подпрыгивая на стульях от нетерпения, их глаза горели, как у щенков, которым кинули кость, но не позволили схватить. – …если бы кто-то еще… согласился составить нам общество… чтобы в дороге было не так… тихо. Чтобы было на кого опереться, кроме собственных страхов.

– Капитан! – сорвалось у Разиэля, и он тут же зажал рот ладонью, но его взгляд умолял, обещал, клялся.

– Мы будем незаметны, как тени! Полезны, как… как складной нож! – выпалил Сариэль, почти падая со стула от рвения. – Мы – идеальные спутники: и защита, и развлечение, и грузчики в одном флаконе!

Каэлион посмотрел на них, потом на меня – на мое умоляющее лицо. Он зажмурился, провел ладонью по лицу, от лба к подбородку, в этом жесте было столько усталой покорности судьбе, что стало почти неловко.

– Ладно, – сдался он. – Вы двое – с нами. Но, клянусь памятью Первых Теней, если вы хоть раз сорветесь, устроите дебош в придорожной таверне, потеряете хоть одну подкову или, не дай Тьма, начнете флиртовать с кем-нибудь из королевской стражи… я лично сдам вас в королевские шуты, и вы до конца своих дней будете развлекать придворных, жонглируя гнилыми овощами. Понятно?

Близнецы вскочили как один, и их синхронный, ликующий вопль оглушил даже треск камина.

– Понятно, капитан! Кристально ясно!

– Мы – сама скромность и рассудительность! Ты даже не заметишь нашего присутствия!

На мгновение в холле снова воцарился привычный хаос – смех, перебивающие друг друга возбужденные планы, споры о том, кто какую лошадь поведет. Но я уже не слышала деталей. Я сидела, вытирая последние, уже почти беззвучные слезы, и чувствовала, как внутри меня медленно застывает странное спокойствие. Дорога ждет. И я сделала все, что могла, – выпросила себе кусочек дома в дорогу.

***

Ужин закончился глубоко за полночь. Были вымыты и убраны миски, крошки сметены со скатерти, которая теперь казалась мне священным полотном, хранящим отпечатки этого вечера. Я обошла стол, поблагодарила каждого Всадника и отправилась в свою комнату. Но у лестницы меня нагнал голос. Тот самый.

– Селеста.

Каэлион стоял в арке, отделявшей свет холла от темноты коридора. Пламя в камине догорало, отбрасывая на его лицо и фигуру длинные тени. Он выглядел уставшим до предела, но в его позе не было и тени расслабленности.

– На рассвете мы выезжаем. Будь готова.

Я кивнула, не в силах выговорить ни слова. Просто смотрела на него, пытаясь запечатлеть в памяти этот образ – капитана на пороге, между светом прошедшего вечера и тьмой предстоящего пути. Потом развернулась и пошла наверх. Мои шаги гулко отдавались в каменной тишине пустого коридора, и этот звук казался мне звуком отсчитывающих последние часы.

Моя комната.

Я остановилась на пороге, не зажигая свечей. Лунный свет, отражаемый снегом, проникал сквозь огромное окно, заливая комнату серебристо-синим сиянием. Моя тюрьма, ставшая убежищем. Моя первая комната в новом мире, в новой жизни, которой, возможно, не будет в ближайшем будущем.

Я медленно вошла и закрыла дверь. Звук щелчка был окончательным, как закрытие крышки гроба над прошлым.

Затем я зажгла свечу. Мягкий свет выхватил из полумрака знакомые детали: грубое, но невероятно теплое одеяло на широкой кровати; шершавую поверхность каменной стены у изголовья, которую я так часто ощупывала в лихорадке, ища хоть какую-то опору в бреду; простую деревянную тумбочку, где всегда стояла кружка с водой или отваром от Рена; огромное, почти потолочное окно, за которым теперь спала неподвижная, снежная бесконечность.

Я подошла к стене и прижалась к ней ладонью. Камень был холодным под пальцами. Я провела рукой по его поверхности, запоминая каждую неровность, каждую выбоину. Здесь была моя точка опоры, когда мир плыл и кружился. Я коснулась одеяла – грубая шерсть, впитавшая запахи страха, пота, лекарств, а потом – просто моего сна, моего дыхания. Подошла к окну, прижала к ледяному стеклу сначала ладонь, потом лоб. Холод пронзил кожу, заставил вздрогнуть. Снаружи не было видно ничего, кроме белой тьмы и смутного отражения моей комнаты – бледного лица с темными впадинами вместо глаз.

– Прощай, – подумала я, обращаясь не к вещам, а к самому духу этого места. Прощай, моя первая гавань после кораблекрушения. Спасибо, что приютила.

Потом я пошла в ванную, открыла кран и пустила горячую воду. Пар быстро заполнил маленькую комнатку. Я раздевалась, не глядя на свое отражение, пока не осталась совсем голая. Только тогда я подняла глаза. В запотевшем зеркале сквозь туман проступала моя фигура. Бледная кожа. И на ней – черные узоры. Я провела пальцами по извилистым линиям на ребрах, на бедре. Кожа в этих местах была чуть прохладнее, чуть шершавее. Я не ненавидела их больше. Я принимала. Это была карта. Карта пути, который привел меня сюда.

Затем я погрузилась в воду. Горячую, почти обжигающую. Сначала с головой, задержав дыхание. В ушах загудело, застучало сердце. Потом вынырнула, откинула мокрые волосы назад, и позволила теплу проникнуть в самые закоулки тела, в те места, где все еще таился стресс, зажатость и страх.

– Я буду по вам скучать, – думала я, глядя на знакомые потёки на потолке. По каждому. По ворчанию Рена. По молчаливой силе Джаэля. По глупым шуткам близнецов. По мудрой тишине Люциана. Даже по угрюмому молчанию Зориэна. Потому что все это вместе… это было настоящее. Самое настоящее, что было у меня за долгое, долгое время.

Вытерлась большим, грубым полотенцем, которое пахло хлоркой и солнцем (где они его сушили, в этом вечном тумане?), и надела длинную льняную ночнушку.

Когда вернулась в комнату, заметила перемену. Снег за окном, кажется, прекратился, а туманная пелена редела и рассеивалась. Сквозь разрывы в облаках, как сквозь разодранную вату, проглядывали редкие звезды. Чужие созвездия в чужом небе.

Я легла и потушила свечу. Комната погрузилась в полумрак, освещенный только призрачным светом из окна. Но сон не приходил. Мысли метались в голове, натыкаясь на стены черепа: завтра, дорога, стужа, столица, Берта, испытание, боль, страх, возможно, провал…

Я лежала, уставившись в потолок, и чувствовала, как тишина комнаты становится невыносимой. Я слышала, как где-то далеко, в глубине дома, скрипнула половица. Как завыл в трубе ветер. Как собственное сердце бьется неровно и тревожно.

И тогда раздался твердый стук.

Сердце рванулось в горло.

– Войди.

Дверь открылась бесшумно. В проеме, залитый серебристым светом из коридора, стоял Каэлион. Без плаща, без камзола. В простых темных штанах из грубой ткани и белой льняной рубахе, расстегнутой у горла, так что виднелась тень впадины между ключицами. Он не входил. Стоял на пороге, и его фигура казалась одновременно могучей и уязвимой.

– Не спится?

– Тебе тоже, видимо, – ответила я, приподнимаясь на локте. Простыня соскользнула с моего плеча.

– Я… – он сделал шаг внутрь, дверь закрылась за ним с тихим щелчком. – Я хотел убедиться. Что с тобой все… в порядке. Что ничего не нужно. Воды или может еще одеяла.

Я села на кровати, обхватив колени. Льняная ткань ночнушки мягко обтягивала тело.

– Со мной ничего не «в порядке», Каэлион, – сказала я тихо, глядя на его силуэт, вырисовывающийся в темноте. – Я… я разваливаюсь. Я чувствую, как все внутри трещит по швам. Я боюсь не испытания. Я не боюсь боли. Я боюсь того, что будет после. Или… того, что ничего не будет. Что это – мой последний вечер в стенах, которые стали домом. С людьми, которые стали… всем.

Он сделал еще два шага. Теперь он стоял в двух шагах от кровати. Я видела, как напряжены его плечи, как сжаты пальцы, как бьется жила на его шее в такт бешеному пульсу, который я чувствовала кожей.

– Ты вернешься, – сказал он. – Я привезу тебя обратно. Я не позволю ничему и никому помешать этому. Ни Королеве, ни испытанию, ни этой проклятой земле. Я обещаю тебе это. Не как капитан. Как… человек. Который… – он запнулся, а его голос сорвался, – …который не может представить этого места без тебя.

Я смотрела на него – на это прекрасное, искаженное внутренней борьбой лицо, на руки, которые так хотели что-то сделать, схватить, удержать, но не знали как. И мой страх, моя ледяная тоска вдруг отступили, сменившись чем-то другим. Волной нежности такой острой, что перехватило дыхание. Волной жалости – к нему, к себе, к нам обоим, запертым в этой ловушке долга и чувств. И волной чистой, животной жажды – жажды близости, прикосновения, доказательства того, что мы живы, что мы здесь, сейчас.

– Ты не хочешь… лечь? – прошептала я так тихо, что, наверное, это было больше движением губ, чем звуком. – Возможно, это наша последняя возможность… просто провести ночь. Не как капитан и его подопечная. Не как Всадник и аномалия. Просто… как два человека. Которые боятся завтрашнего дня. Которые… не хотят прощаться. Пока еще можно быть просто рядом, слышать дыхание и чувствовать тепло друг друга.

Он замер. Совсем. Казалось, он даже перестал дышать. Я видела, как в его глазах, отражающих лунный свет, бушует буря. Потом он медленно, будто каждое движение давалось ему невероятным усилием, выдохнул. И с этим выдохом из него ушло все – броня капитана, тяжесть веков, лед души. Остался только человек.

– Я этого хочу, – прошептал он, и его голос сорвался в надтреснутый шепот, полный такой нагой, такой беззащитной правды, что у меня снова подступили слезы. – Боже, Селеста, я этого хочу больше, чем следующего вдоха. Больше, чем самого солнца в этом проклятом небе.

Он скинул сапоги, не раздеваясь дальше, и лег рядом на спину. Между нами оставалось несколько сантиметров пустоты, но она была заряжена таким напряжением, что казалась непреодолимой пропастью.

Я медленно, давая ему время отступить, придвинулась. Прижалась к нему боком, уткнулась лицом в угол между его плечом и грудью. Его тело было твердым и горячим сквозь тонкую ткань рубахи. Он не двигался, застыв, будто боялся, что любое движение разрушит этот хрупкий миг.

Потом его рука – та самая, что держала поводья Дикой Охоты, что наносила удары, что отдавала приказы, – неуверенно обвила мои плечи. Она была тяжелой, но прикосновение было невероятно осторожным. Другая его рука поднялась. Пальцы, шершавые от мозолей и старых шрамов, с бесконечной, почти болезненной нежностью коснулись моих волос, затем погрузились в них. Он начал их гладить. Медленно. Ритмично. От виска к затылку, снова и снова. Это было простое движение, но в нем была вся вселенная – утешение, обладание, молитва и клятва.

Я закрыла глаза, прислушиваясь. К стуку его сердца под моим ухом, к его дыханию, к шелесту его пальцев в моих волосах.

Потом его губы коснулись моего виска.

– Спи, – прошептал он, и его губы шевелились у самого моего уха. – Я здесь и никуда не уйду. Не сейчас, не завтра, никогда. Ты слышишь меня? Никогда.

И в этой простоте было больше силы, уверенности и правды, чем во всех его властных приказах, во всей мощи Всадника. Это была правда человека. Моя правда о нем.

Я обняла его за торс, вжалась в него еще сильнее, чувствуя, как его тепло проникает сквозь ткани, согревая меня изнутри. Его рука на моей спине прижала меня крепче, его пальцы в моих волосах не останавливались.

– Я боюсь, – прошептала я ему в грудь.

– Я знаю, – ответил он. – Я тоже, но мы будем бояться вместе. Это уже не так страшно.

Он снова поцеловал меня в висок, потом его губы скользнули по скуле, нашли уголок моих губ. В этом поцелуе была горечь предстоящей разлуки, сладость этого мгновения и бесконечная нежность. Я ответила ему, повернув лицо, позволив нашим губам встретиться полностью. Поцелуй был медленным, глубоким и без спешки, будто мы пытались вдохнуть друг в друга жизнь и память об этом моменте.

Когда мы наконец разъединились, он прижал мой лоб к своему, и мы просто дышали одним воздухом.

– Спи, – снова сказал он. – Отдохни. Завтра… завтра будет, что будет. А сейчас… сейчас ты здесь, рядом со мной. И это все, что имеет значение.

Я кивнула, не в силах говорить, и снова устроилась на его плече. Его рука продолжала гладить мои волосы, другая лежала на моей спине. Его дыхание постепенно выровнялось, стало глубоким и мерным. Под его ритм, под стук его сердца, под невесомое движение его пальцев в моих волосах, мое собственное дыхание наконец успокоилось. Мысли, страх, предчувствия – все это медленно отплыло, растворилось в теплой воде этого момента – последней ночи дома, в безопасном кругу его рук, под холодным, звездным небом Гримфаля, которое внезапно перестало быть чужим. Потому что там, где он, было мое небо и мой единственный и неповторимый дом.