Осколки наших чувств

Глава 28: Паутина Лжи

Утро началось с головной боли. Она пульсировала в висках тяжелыми ударами, заставляя меня жмуриться и прятать лицо в подушку. Я застонала, перевернулась на спину и открыла глаза.

Свет сочился сквозь шторы бледно-золотистыми полосами. Пылинки танцевали в воздухе, медленно оседая на деревянный пол, на столик у окна и на спинку стула, где висела моя одежда. Комната была светлой и совсем не похожей на мою спальню в замке.

Рядом, на другой половине кровати, спал Аластар.

Он лежал на спине, раскинув руки. Светлые волосы разметались по подушке, ресницы отбрасывали тени на скулы, а губы были чуть приоткрыты. Он был по-своему, по-другому, красив.

И вдруг меня накрыло. Я села на кровати, прижимая к груди одеяло, и уставилась на свои руки. Они дрожали. Я сжала их в кулаки, но дрожь только усилилась.

На руках ничего не было, но они казались мне грязными.

Что я наделала?

Воспоминания ночи возвращались обрывками. Я лежала и смотрела в потолок, пока он... пока мы...

Меня замутило до спазмов в желудке. Я зажала рот рукой и сидела, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить его. Воздуха не хватало. Комната сжималась, давила на грудь, на виски и на горло.

Я смотрела на спящего Аластара и думала: он спас меня. Он вытащил из замка, дал крышу над головой, защиту и надежду. Он сидел со мной всю ночь, слушал мои пьяные излияния, успокаивал, когда я рыдала у него на плече. Он был нежен. Он был заботлив. Он был всем, что должно было меня исцелить.

А я... я использовала его. Как использовали меня. Как Кай использовал Изабеллу. Как все используют всех в этом мире теней и лжи.

Я стала одной из них.

Слезы потекли сами. Я даже не всхлипывала, просто сидела, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку на стене. Слезы капали на одеяло, оставляя пятна. Но они текли и текли, а легче не становилось.

Аластар пошевелился во сне, что-то пробормотал и перевернулся на бок. Я замерла, боясь дышать, но он не проснулся, а только вздохнул глубже и затих. Я осторожно, стараясь не скрипеть пружинами, сползла с кровати. Подхватила с пола одежду и выскользнула в коридор.

В ванной я заперлась на замок, прислонилась спиной к двери и сползла на пол.

Кафель был холодным, и холод пробирался под одежду, заставляя мышцы сводить судорогой. Но я не двигалась, а только сидела и смотрела на свои руки. Те же руки, что держали скальпель, реставрируя зеркало. Те же руки, что сжимали бокал с вином. Те же руки, что касались его лица.

Что я наделала?

В голове билась одна мысль. Снова и снова.

Что я наделала?

Что я наделала?

Что я наделала?

Я предала себя. Я позволила боли и вину затопить разум. Я переспала с человеком, к которому ничего не чувствую, только чтобы заглушить чувства к другому. И теперь этот другой — убийца? лжец? маньяк? — все равно занимал все мои мысли.

Я залезла в душевую кабину, включила ледяную воду на полную мощность. Струи ударили по телу, и я задохнулась от холода.

Я стояла под ледяным душем, пока тело не онемело и не перестало чувствовать вообще ничего. Может, так и надо? Может, если заморозить себя достаточно сильно, боль отступит?

Не отступила.

Она сидела внутри, глубже, чем мог достать любой холод. Она, казалось, даже вросла в кости, в кровь и в каждую клетку.

Я выключила воду, закуталась в полотенце и долго стояла перед зеркалом, глядя на свое отражение. На меня смотрела чужая женщина с опухшими от слез глазами, с синяками под ними и с белыми губами. Красивая? Страшная? Пустая?

Я провела пальцем по стеклу, обводя контур своего лица. Влажный след остался на зеркале.

— Кто ты? — прошептала я своему отражению. — И что ты наделала?

Отражение молчало.

Я отвернулась и начала одеваться. Джинсы налезли с трудом — ноги все еще дрожали. Футболка противно прилипла к мокрой спине. Я кое-как причесалась пальцами, даже не глядя в зеркало.

Когда я вышла из ванной, Аластар уже не спал. Он сидел на кухне в халате, пил кофе и смотрел в окно. За окном все так же висел туман. Он заливал сад, скрывал деревья и превращал мир за стеклом в пустоту.

Услышав мои шаги, Аластар обернулся и невинно улыбнулся.

— Доброе утро, — сказал он. — Кофе будете?

Я кивнула и села за стол напротив. Смотреть ему в глаза было невыносимо, и я уставилась в чашку, которую он поставил передо мной. Я обхватила чашку ладонями, греясь, хотя в доме было тепло.

— Лира, — начал он осторожно. — Нам нужно поговорить о прошлой ночи.

— Не нужно, — перебила я. — Пожалуйста. Не нужно.

— Но...

— Я была пьяна, — я подняла на него глаза и заставила себя смотреть прямо. — Я не знала, что делала. Простите меня. Этого больше не повторится.

Он замер. Чашка с кофе застыла на полпути к губам. В его глазах мелькнуло что-то — боль? разочарование? — но исчезло слишком быстро, чтобы я успела понять.

— Лира, — сказал он тихо. — Я не жалею о том, что случилось, и не хочу, чтобы вы жалели. Но если вам плохо...

— Мне всегда плохо, — я перебила его. — С тех пор как я встретила вашего брата, мне всегда плохо. И прошлая ночь ничего не изменила.

Я смотрела на него и видела, как меняется его лицо. Как уходит мягкость, уступая место чему-то другому. Чему-то, что я не могла определить. Какая-то тень скользнула по глазам и исчезла.

— Я использовала вас, — сказала я прямо. — Простите. Я не хотела, но... я использовала. Чтобы забыться. Чтобы не думать о нем.

— Я знаю, — тихо ответил он.

— Знаете?

— Я не дурак, Лира, — он усмехнулся, но усмешка была горькой. Очень горькой. — Я видел, как вы смотрели на него при нашей первой встрече, потом в клубе. Видел, как сжимаете кулаки, когда он танцевал с Изабеллой. Как убегаете в зимний сад. Вы любите его.

— Я ненавижу его.

— Это одно и то же.

Я отвернулась к окну.

— Что мне делать? — прошептала я. — Я не знаю, что мне делать.

— Жить, — просто ответил Аластар. — Просто жить. День за днем. А потом, когда боль утихнет, вы поймете, что хотите на самом деле.

— А если она не утихнет?

— Утихнет, — он накрыл мою руку своей ладонью. — Все утихает, Лира. Даже самая страшная боль. Я знаю.

Я смотрела на наши руки.

— Я хочу уехать, — сказала я. — Как можно дальше. Туда, где нет замков, туманов и людей, от которых хочется умереть.

— Хорошо, — Аластар кивнул. — Я все устрою. Новые документы, билеты, деньги. Куда хотите?

— Куда угодно.

— Тогда договорились.

Он сжал мои пальцы и улыбнулся. Я попыталась улыбнуться в ответ, но губы не слушались.

Мы сидели так долго, глядя друг на друга. Аластар медленно гладил мою руку большим пальцем, а я позволяла, потому что это было единственное тепло, которое я могла принять, не чувствуя себя еще более грязной.

— Расскажи мне о зеркале, — сказал он вдруг.

Я вздрогнула. Вопрос прозвучал неожиданно и вырвал из оцепенения. Слишком резкий переход.

— О зеркале?

— Да, — он подался ближе, и в его глазах загорелся профессиональный интерес. Тот самый, который я видела у полицейских из фильмов, когда они допрашивали свидетелей. — Я наслышан, что в нем какой-то тайник. Это может помочь следствию. Если мы найдем то, что ищем, сможем прижать не только Кая, но и Ван Хорнов.

Я замялась. Говорить о зеркале — значило говорить о матери, о записке и о правде, которую я так и не разгадала.

— Я не знаю, — сказала я. — Там все сложно. Много фрагментов.

— Но ты же что-то нашла? В замке, пока работала. Какие-то следы, улики?

— Записку, — выдохнула я.

— Записку?

— От матери, — я закрыла глаза, вспоминая.

— И всё?

— Всё.

Аластар задумался, затем откинулся на спинку стула и сцепил пальцы в замок. Его лицо стало жестче, и исчезла та мягкость, что была минуту назад.

— А технически? — спросил он. — Как был устроен тайник? В какой части рамы? Какие там крепления, полости? Ты же реставратор, ты должна понимать такие вещи.

Странный вопрос. Слишком детальный для простого любопытства. Слишком... жадный. Но вино еще туманило голову, а стыд жег изнутри так сильно, что я готова была говорить о чем угодно, лишь бы не думать о прошлой ночи.

— В верхней части крышечка была врезана идеально вровень с поверхностью, без малейшего выступа. Держалась на старом клее. Я едва не пропустила.

— А если там есть еще тайники? — Он подался вперед. — Ты проверяла другие фрагменты?

— Не успела. — Я покачала головой. — Только нашла этот, а потом...

Я не договорила. Потом был клуб, Изабелла, поцелуй и побег.

— Жаль, — сказал Аластар. — Очень жаль. Там может быть ключ ко всему.

Он говорил, а я смотрела на его руки. На то, как он потирает запястье левой руки. Рукав халата задрался, открывая кожу, и я увидела татуировку.

Черный стилизованный волк с оскаленной пастью, выполненный в грубоватой, но узнаваемой манере. Он сидел на внешней стороне запястья, чуть выше косточки — там, где бьется пульс.

Воздух застыл в легких.

Я смотрела на эту татуировку и не могла отвести взгляд, потому что я уже видела ее раньше.

Лондон, мастерская и этот рисунок. Черный волк у коллекторов.

Мир рухнул.

Звуки исчезли, краски поблекли, и всё вдруг встало на свои места. Аластар — не спаситель. Аластар — один из них. Он работал на Липпера или до сих пор работает. Или, что еще хуже, он сам был частью той системы, из которой, по его словам, спасал меня. И вся эта история — про смерть отца, про вину, про желание искупить грехи брата — значит ли, что она была ложью? Спектаклем, разыгранным, чтобы выманить меня из замка, заставить поверить, довериться и рассказать о зеркале? Сейчас меня почему-то волновало именно это, наверное, дело в том, что я до конца хотела верить истории Кая, а не его…

А ночь… Эта ночь, когда я позволила ему прикасаться ко мне, когда я пыталась забыться в его объятиях, когда я предала Кая — она была частью его игры. И я, дура, попалась.

Глава 29: Побег в прошлое

— Лира? — его голос донесся будто сквозь толщу воды. — Тебе плохо?

Я заставила себя моргнуть и поднять на него глаза. В них читалась забота или искусная подделка под заботу. Я больше не знала, чему верить. Но знала одно: если он поймет, что я заметила, если поймет, что маска слетела — мне не выбраться отсюда живой.

— Всё хорошо, — прошептала я. — Просто… голова закружилась. Столько всего сразу. Прошлая ночь… я не привыкла к такому.

Я опустила глаза, изображая смущение, слабость и ту самую сломленность, которой он, кажется, от меня ждал. Внутри же все кричало и требовало бежать сию секунду, пока не поздно.

— Понимаю. Тебе нужно отдохнуть, — он улыбнулся и взглянул на часы. — Мне скоро уезжать на совещание в участок. Вернусь к вечеру, а ты пока отдыхай. В холодильнике всё есть, если проголодаешься. Чувствуй себя как дома.

— Спасибо, — выдавила я, отводя взгляд и кусая губы, чтобы они не дрожали.

Он поднялся, одернул пиджак, который успел надеть поверх рубашки, собираясь уходить. Подошел ближе. Слишком близко.

— Лира, — сказал он. — Я понимаю, тебе сейчас трудно, но ты сделала правильный выбор. Я обещаю, что всё будет хорошо.

Я подняла на него глаза. В них читалась та же забота. Та же ложь. И за этой ложью — пустота. Такая же бездонная, как у коллекторов в ту ночь, когда они жгли «Счастливые дни». Та же равнодушная жестокость людей, для которых человеческая жизнь — лишь разменная монета в их грязных играх.

Он наклонился и поцеловал меня в губы. И именно в эту секунду я поняла окончательно: Аластар — не тот, за кого себя выдает. Я ответила на поцелуй, точнее заставила себя ответить. Даже приподнялась навстречу, поймав его руку и сжав пальцы. Даже закрыла глаза, чтобы он не увидел в них ужас. Сыграла ту, кем он меня хотел видеть.

Он отстранился первым, улыбнулся и провел пальцем по моей щеке. Я вздрогнула от этого прикосновения, но он, кажется, принял это за волнение.

— Отдыхай. Я скоро.

И ушел.

Я сидела неподвижно, пока за ним не закрылась дверь и пока звук его машины не затих вдали. Считала про себя: раз, два, три, четыре, пять. На всякий случай. Вдруг он забыл что-то и решит вернуться или проверить.

Десять, одиннадцать, двенадцать.

Тишина.

Только часы тикают на стене, отсчитывая секунды, каждая из которых могла стать последней.

Я вскочила. Заметалась по комнате, сама не зная, что ищу. Сердце колотилось, мешая дышать и думать. Деньги. У меня не было ни франка. А паспорт остался в замке, в моей комнате, в том ящике комода, куда я сунула его в первый день. Телефон Кай забрал тогда же, и больше я его не видела.

Черт. Черт! Черт!

Я рванула в прихожую, где вчера висела его куртка. Обыскала карманы — пусто. Только смятый носовой платок, пара монет, ключ от чего-то непонятного. Заглянула в ящики и тумбочки, там были ключи от машины, какие-то счета, визитки с полицейскими значками и флешка. Ни одной купюры.

На кухне я обшарила все шкафчики, заглянула под салфетки, в хлебницу, в банки с крупой. В жестяной банке с надписью «чай» нашла немного мелочи — франков пять, не больше. Сунула в карман джинсов.

В прихожей, на полке, стояла копилка — керамический кот с щелью в спине, уродливый, но, видимо, дорогой как память. Я размахнулась и грохнула его об пол. Он разлетелся на куски, и по кафелю покатились монеты, разбегаясь в разные стороны, были даже пара бумажных купюр по десять. Я собирала их дрожащими руками, ползая на коленях по полу, не считая. Руки были мокрыми от пота, монеты выскальзывали, и мне казалось, что я никогда не соберу достаточно, что я опоздаю, что он вернется и застанет меня здесь, на полу, среди осколков его кота и его лжи.

Ключи от его личной машины лежали на тумбочке, там же, где и вчера. Я схватила их, сжимая в кулаке так, что металл впивался в ладонь, оставляя красные следы.

Выходя, я на секунду замерла у двери. Что, если он оставил камеры? Что, если он уже смотрит на меня с экрана своего телефона, сидя в машине где-то на полпути к городу, и улыбается, видя мою панику? Я оглядела прихожую — ничего подозрительного. Только зеркало, в котором отражалась бледная женщина с безумными глазами, с растрепанными волосами и с трясущимися руками.

Я выскочила наружу.

Машина Аластара стояла у ворот. Сейчас ее полированный бок блестел в тусклом утреннем свете, и мне казалось, что она скалится, как тот волк на его запястье.

Я села за руль. Кожаное сиденье было холодным, и этот холод пробирал сквозь джинсы, вызывая мурашки. Одна рука легла на кожаный руль, а другая с трудом повернула ключ. Двигатель завелся с полуоборота, и этот звук показался мне самым прекрасным в мире.

Я выехала на дорогу и вдавила педаль в пол.

Дорога назад была длиннее, чем я помнила. Или мне просто так казалось — потому что каждую секунду я ждала погони, ждала, что из тумана вынырнут фары его машины, что он поймет, догадается, развернется и приедет за мной.

Я гнала по мокрым шоссе, петляла по проселкам, боясь попасть в поле зрения камер. Дважды останавливалась заправиться — мелочи из копилки хватило только на половину бака. Остальное пришлось добавить из тех жалких купюр, что я насобирала, ползая на коленях по его полу.

За окном тянулся однообразный пейзаж — серое небо, серые поля, серый туман, обступающий дорогу со всех сторон. Иногда попадались деревни с низкими каменными домами и с одинокими фигурами людей, спешащих по своим делам. Нормальных людей, с нормальными жизнями, в которых нет места такому кошмару. Я смотрела на них и не понимала — как можно жить так просто? Как можно не оглядываться каждую секунду, не ждать удара в спину, не бояться собственной тени?

В голове крутилось одно и то же.

Думает ли Кай сейчас обо мне? Ищет ли он меня? Знает ли, где я сейчас? Знает ли, с кем? Может быть, даже знает, что произошло между мной и Аластаром. Эта мысль жгла изнутри сильнее любого стыда. Кай, который целовал меня в зимнем саду и говорил, что я нужна ему — он видел, как я ухожу с его братом?

Я не знала. Я ничего не знала.

Больше всего на свете мне хотелось сейчас оказаться в его руках, прижаться к его груди, услышать его голос, его дыхание или его проклятия — лишь бы знать, что он рядом.

Аластар говорил, что Кай — убийца, лжец и манипулятор. Что он работает на Ван Хорнов, что он предал отца и что его руки в крови моей матери.

Но Аластар тоже лжец.

Значит ли это, что Кай говорил правду? Или они оба лгали, просто по-разному?

Голова раскалывалась от этих мыслей. Я не знала, кому верить. Не знала, что делать. Не знала, куда бежать дальше. Единственное, что оставалось — двигаться вперед, к Лондону, к мастерской, к единственному месту, которое еще могло хранить ответы.

***

В какой-то момент бензин кончился окончательно. Стрелка давно дрожала на нуле, но я все гнала и гнала, надеясь дотянуть до заправки. Не дотянула.

Машина дернулась, чихнула и замерла на обочине какой-то захолустной дороги, где не было ни домов, ни фонарей, только туман и мокрые поля по сторонам, уходящие в бесконечную серую муть. Я вышла и хлопнула дверью.

Я стояла на пустой дороге, и ветер продувал насквозь мой тонкий свитер. Холод пробирался под одежду, заставляя зубы выбивать дробь. Я обхватила себя руками, пытаясь согреться, и смотрела в туман, надеясь увидеть свет фар.

Я побрела вперед, не зная, куда иду, но зная, что должна идти. Ноги в промокших кроссовках давно онемели, но я не чувствовала этого. Внутри были только страх, отчаяние и бесконечная усталость от всего этого.

Сколько я так прошла — не знаю. Может, час. Может, два. Время потеряло смысл. Осталось только движение — вперед, вперед, вперед.

Попутка остановилась еще через полчаса — старый грузовик, везущий овощи на рынок. Водитель, морщинистый шотландец с прокуренными усами, глянул на меня с подозрением. Я, наверное, выглядела жутко в промокшем свитере, сжимающая в руках пустую сумку.